Запах сирени на коже

Натаниэлю едва исполнилось семь лет, когда его жизнь впервые окрасилась в багровый – цвет запекшейся крови, цвет синяков под глазами матери, цвет отчаяния, поселившегося в его собственной душе. Это был мир, где краски радости давно стерлись под гнетом боли. Она стала его верной тенью: она обжигала язык, когда отец, грубый и пьяный, запихивал в рот кляп, чтобы заглушить отчаянные крики, рвущиеся из горла; пульсировала под кожей, где ремень оставлял багровые следы, сплетающиеся в сложный узор отцовского гнева; она терзала сердце, когда он слышал приглушенные, полные смирения молитвы матери, бессильной защитить свое дитя от чудовища, которым стал ее муж. Натан твердил, что "воспитывает" сына. Говорил, что "кует сталь", делая его сильным, готовым к жизни. Но даже в свои семь лет ребенок нутром чувствовал ложь, расползающуюся в этих словах, словно яд. Он видел в глазах отца не заботу, а садистское наслаждение от собственной власти, от возможности сломить, уничтожить. Однажды, после особенно жестокой экзекуции, когда тело ныло, а губы дрожали от беззвучных рыданий, Натан вновь вошёл в комнату. Обычно его лицо искажала гримаса злобы, но сейчас на нем застыло ледяное спокойствие, разбавленное лишь подобием брезгливой жалости. – Клан Морияма нуждается в тебе, – прохрипел мужчина, словно выплевывая слова, обжигающие своей сутью. – Это твой шанс. Шанс стать чем-то большим, чем говно. Натаниэль не понимал. Он знал только то, что эту фамилию в их доме произносили шепотом, полным благоговейного ужаса и слепой покорности. И теперь он, маленький сломанный мальчик, станет частью этого темного мира, частью клана, чья власть простирается далеко за пределы его понимания. Страх сковал ледяными цепями, но слез больше не было. Они давно иссякли, выжженные кислотой боли и безысходности, оставив лишь зияющую, сосущую пустоту. Ребенок ехал в Эвермор,в место, о котором ходили зловещие легенды, место, где детей превращали в оружие: послушное и смертоносное. Но парень уже был искореженным оружием, ждущим перековки, готовым стать тем, кем его захотят видеть Мориямы. * Жану едва исполнилось семь, и самым ярким солнцем в его еще не успевшей потускнеть жизни была его младшая сестра, Элоди. У нее были непослушные кудряшки цвета угля, рассыпавшиеся по плечам, и заразительный смех, подобный звону колокольчика, способный прогнать серые тени, сгущавшиеся вокруг него. Девочка умела видеть в нем то, чего не замечали родители, поглощённые рутиной и растущими долгами. Они словно забыли о его существовании. Взгляды скользили мимо, не задерживаясь. Но Элоди всегда находила время для Жана. Рисовала наивные картинки, щедро делясь своим детским талантом, рассказывала удивительные сказки о храбрых рыцарях и прекрасных принцессах, унося его в мир фантазий и делилась конфетами, украдкой взятыми из кухонного шкафа, – маленькие знаки внимания, согревающие его душу. Однажды вечером, когда дети прятались в зарослях сирени, играя в секретный штаб, мать позвала мальчика в дом. В гостиной, погруженной в полумрак, сидели двое мужчин в безупречно скроенных темных костюмах. Лица, словно высеченные из камня, были невыразительными и пугающе спокойными. – Жан, – произнесла она, с трудом поднимая взгляд, словно не в силах смотреть ему в глаза. – Эти господа хотят поговорить с тобой. Люди предложили его родителям деньги. Невероятную сумму, способную решить все их проблемы. Моро не понимал, о чем идет речь, слова скользили мимо, пока не услышал зловещее слово: "Эвермор". Парень слышал его раньше – пугающее, как шепот могильного ветра, слово, которым перешептывались соседи, глядя на его родителей, все глубже увязающих в трясине долгов. Ребенок умоляюще взглянул на мать, ища хоть искру протеста, хоть тень сожаления. Но в ее глазах не было ни слез, ни раскаяния. Лишь всепоглощающая усталость, безнадежность, въевшаяся в самую душу. – Прости меня, – прошептала она одними губами, словно извиняясь за смертный грех. Жан не мог простить. Никогда не сможет. Сестра отчаянно плакала, когда его увозили. Цеплялась за одежду Моро маленькими ручками, кричала его имя, захлебываясь слезами, пока черная машина не скрылась за поворотом, унося его в неизвестность. Француз смотрел на удаляющуюся фигурку сестры, пока та не превратилась в маленькое пятнышко на горизонте. Сердце разрывалось на тысячи осколков. Парень потерял все, что имел. Семью, дом, любовь, будущее. Его предали и продали за долги, словно ненужную вещь. В Эверморе ждала тьма. И, несмотря на всепоглощающий страх, в глубине души зародилось крошечное, но упрямое зернышко ненависти. Ненависти к равнодушным родителям, которые предпочли деньги, ненависти к этим безликим мужчинам в костюмах, разрушившим его мир, ненависти к замку, ставшему его тюрьмой. И, возможно, данное чувство было единственным, что у него осталось. Это стало силой, способной помочь выжить. Замок встретил обоих тишиной. Не звенящей тишиной покоя, а гнетущей, давящей тишиной могилы, в которой каждое слово, каждый шорох - все отдавалось болезненным эхом. Серые стены, длинные коридоры, тусклый свет – все здесь казалось мертвым, лишенным жизни. Ребят привели в одну и ту же комнату, больше похожую на тюремную камеру. Холодные каменные стены, узкое окно под потолком, пропускающее жалкий луч света, две железные кровати с тонкими матрасами и грубыми серыми одеялами – вот и все их новое пристанище. "Напарники", - бросил провожающий, захлопывая дверь. Первые дни слились в один бесконечный кошмар. Подъем до рассвета, изнурительные тренировки, грубая пища, безразличные взгляды надзирателей. Здесь не было места сочувствию или состраданию. Только дисциплина и беспрекословное подчинение. Моро быстро понял, что Эвермор – это мир, где правят жестокость и сила. Здесь ценились только те, кто мог причинить боль, кто был готов идти по головам ради достижения цели. Иерархия была проста: Вороны – на вершине, все остальные – у их ног. Жан видел остальных членов команды. Они были старше, сильнее, увереннее. В их глазах не было ничего, кроме холодной расчетливости и презрения. Вороны смотрели на новичков, как на мусор, как на расходный материал. Однажды, во время тренировки, один из них, огромный парень с шрамом на лице, подошел к французу. – Что это у нас тут? – прорычал он, оглядывая брюнета с головы до ног. – Новенький? Думаешь, ты достаточно хорош, чтобы стать одним из нас? Моро промолчал. Он знал, что любой ответ будет неправильным. Ворон усмехнулся и толкнул Жана в грязь. – Докажи, – сказал он. – Докажи, что ты чего-то стоишь. Француз поднялся, стиснув зубы. Мальчишка знал, что не сможет победить этого парня. Но не собирался сдаваться без боя. * В комнате, после изнурительного дня, наши герои впервые поговорили по-настоящему. – Я – Натаниэль, – сказал один из мальчиков. Голос был тихим и осторожным, словно он боялся нарушить зыбкую тишину. – Жан, – ответил другой. Мальчишки встретились взглядами. В глазах Моро Веснински увидел отражение собственной души – такой же сломанной, такой же потерянной. В глазах же Натаниэля Жан увидел ту же смесь страха и упрямой решимости. Они не стали утешать друг друга. Просто молча признали общее несчастье, общее проклятие под названием Эвермор. Надежда на хоть какое-то облегчение быстро угасла. Вороны невзлюбили их сразу. Возможно, видели потенциал, который нужно было сломить, возможно, просто потому, что могли. Нашим героям не давали спуску ни на тренировках, ни в свободное время. Унижали, избивали, высмеивали, делая жизнь в гнезде адом. Способности? Сокомандникам было плевать. В Эверморе ценилась только сила, умение подчинять и доминировать. А эти двое были всего лишь двумя маленькими, испуганными мальчиками, пытающимися выжить в мире, где нет места милосердию. Ребята были изгоями, обреченными на вечные страдания, объектами для насмешек и издевательств. Комната, сырая и бездушная, стала их клеткой, общей могилой для надежд и мечтаний. И каждый день, просыпаясь в этом месте, они задавались одним и тем же вопросом: сколько еще они смогут это выдержать, прежде чем сломаются окончательно? И будет ли кто-то помнить о них, когда это произойдет? Тренировки стали не просто проверкой силы, а скорее ритуалом унижения. Каждый день они сражались, падали, поднимались, впитывая не только физическую боль, но и осознание собственного бессилия. Вороны наслаждались, как хищники, играющие с добычей, подгоняя, издеваясь, сталкивая новичков лбами, чтобы посмотреть, кто сломается первым. Натаниэль всегда был самым быстрым. Его скорость была инстинктивной, дикой, словно мальчик убегал от кого-то, преследовавшего его всю жизнь. Это не нравилось сокомандникам, особенно Рико. В глазах младшего Веснински видел не восхищение, а зависть и злобу. Жана же оскорбляли просто так. За его французский акцент, за худобу, молчаливость. Брюнет старался не реагировать, но каждое слово, брошенное в его адрес, оставляло кровоточащую рану. Однажды, после особенно изнурительной тренировки, Рико подозвал Моро к себе. – Ну что, французская крыса, совсем язык проглотил? – прошипел он, нависая над парнем. – Или твои слова такие же бесполезные, как и ты сам? Жан молчал. Он знал, что любой ответ только больше разозлит Морияму. – Ты даже ответить не можешь? – продолжал издеваться младший – Наверное, слишком занят тем, что строишь глазки Тэцудзи. Лицо брюнета исказилось от отвращения. – Заткнись, – пробормотал он, стараясь сохранить самообладание. Рико рассмеялся. – О, смотри-ка, заговорил! А я уж думал, ты разучился. Что, правда уши режет? Морияма толкнул Жана в грудь, заставляя его пошатнуться. – Ты здесь никто, понял? – прорычал японец. – Ничтожество, которое нам досталось за долги твоих родителей. Знай свое место. Натаниэль не выдержал. Мальчик бросился навстречу, пытаясь оттолкнуть Рико от Жана. – Оставь его в покое, – процедил он сквозь зубы, сжимая кулаки. Морияма отбросил рыжего, словно тот был пушинкой. Веснински упал, больно ударившись о землю. – Ого, да у нас тут рыцарь нашелся, – вновь усмехнулся японец, поворачиваясь. – Решил защитить своего дружка? За словами последовал пинок ногой в живот. Натаниэль согнулся от боли, хватая воздух ртом. – Запомни, пес, – произнес Рико, наклоняясь к лицу Натаниэля. – В Эверморе нет места героям. Здесь выживают только те, кто готов идти по головам. Удары сыпались один за другим, ломая кости и выбивая дух. Жан конечно пытался вмешаться, но его тут же схватили другие Вороны, не давая пошевелиться. Мальчик смотрел, как избивают друга, и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Слезы ярости и отчаяния текли по щекам. Когда японец закончил, Веснински уже лежал без сознания. Тело было испещрено синяками и кровоподтеками. – Пусть это послужит уроком для вас обоих, – сказал он, вытирая кровь с губы. Наших героев бросили в их комнате, словно они две сломанные игрушки. Моро, с трудом сдерживая дрожь, подполз к рыжему и попытался привести его в чувство. Натаниэль застонал, открывая глаза. В них плескалась такая боль, что француз не мог смотреть без содрогания. – Жан… – прохрипел он, пытаясь сесть. – Лежи, не двигайся, – ответил Жан, осторожно придерживая его. Он молча ухаживал за Веснински, прикладывая холодные тряпки к ушибам, промывая раны. Чувствовал себя виноватым. Отвратительным. Если бы не он, Натаниэль не пострадал бы. – Прости меня, – прошептал Моро, глядя на измученное лицо. – Это все из-за меня. Рыжий слабо улыбнулся, несмотря на боль. – Не говори так, – послышался шепот в ответ. – Ты ни в чем не виноват. Но француз знал, что это неправда. Мальчик был причиной, по которой друга избили. И он поклялся себе, что сделает все, чтобы защитить его. Станет сильнее, научится драться... не позволит никому причинить вред Веснински. В ту ночь ребята лежали в темноте, в одной клетке, связанные общей болью и общей ненавистью. И, несмотря на страх и отчаяние, оба знали, что у них есть друг. И пока они вместе... обязательно смогут выжить. В их отношениях что-то изменилось. Боль и страх связали их невидимой нитью. Герои стали больше, чем просто сокамерниками; они стали союзниками в этом жестоком мире. Первое время Натаниэль был слаб и не мог нормально тренироваться. Жан помогал ему, поддерживая во время упражнений, прикрывая его спину во время спаррингов, делясь с ним едой, которую сам едва мог проглотить. Мальчишка чувствовал ответственность за Веснински и делал все, чтобы облегчить его страдания. Рыжий, в свою очередь, старался поддерживать француза морально. Он видел, как Моро ранят оскорбления Воронов, и пытался подбодрить его, напоминая о сильных сторонах, о грации и умении держаться с достоинством, несмотря ни на что. Со временем ребята научились понимать друг друга без слов. Один взгляд, один жест – и они знали, что чувствует другой. Делились своими страхами, мечтами, воспоминаниями о прошлой жизни. Француз рассказывал Натаниэлю о своей сестре Элоди, о ее темных волосах и звонком смехе, о том, как они играли вместе в саду. Мальчик показывал ему рисунки, которые делал на обрывках бумаги, пытаясь запечатлеть ее образ в своей памяти. Веснински, в свою очередь, рассказывал о матери, о ее тихих молитвах и бесконечной любви. Ребенок не говорил об отце, но Моро видел боль в его глазах и понимал, что пережил Натаниэль. Ребята стали придумывать свои собственные шутки, понятные только им двоим. Передразнивали Воронов, придумывали им смешные прозвища, высмеивали их тупость и жестокость. Это был способ отвлечься от ужасов Эвермора. Маленький островок нормальности в этом безумном мире. Иногда, по ночам, когда все стихало, они лежали на своих кроватях и смотрели в окно, на звезды. Мечтали о побеге, о свободе, о новой жизни, где не будет боли и страха. – Когда-нибудь мы выберемся отсюда, – говорил Моро, глядя на мерцающие звезды. – Да, – отвечал Веснински. – И мы будем вместе. Они знали, что их мечта может никогда не сбыться. Но вера помогала выживать. Совместные тренировки, тайные разговоры, глупые шутки, поддержка в трудные моменты – все это укрепляло дружбу, делая ее единственным лучом света в их темной жизни. Ребята стали друг для друга семьей, единственными людьми, которым они могли доверять. Их отношения не были идеальными. Часто спорили, ссорились, обижались друг на друга, но всегда находили способ помириться, потому что знали, что не могут друг без друга. Герои были двумя половинками одного целого, двумя сломанными душами, нашедшими друг друга в аду. И вместе они были сильнее, чем поодиночке. Напряжение между нарастало с каждым днем. Взгляды становились более долгими, касания – более нежными. Моро чувствовал, что что-то меняется, но не понимал, что именно. Мальчик был напуган и взволнован одновременно. Однажды ночью, после очередной изнурительной тренировки, ребята возвращались в свою комнату. Коридоры были пустынны и темны. Лишь редкие факелы бросали дрожащие тени на стены. Рыжий вдруг остановился, схватив Жана за руку. – Постой, – прошептал он, глядя прямо в глаза. Француз замер, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться. – Что такое? – спросил брюнет, стараясь сохранить спокойствие. Веснински молчал, глядя на него с какой-то странной решимостью. – Я… я должен это сделать, – пробормотал Нат, словно говоря сам с собой. И прежде чем Жан успел что-либо понять, парень притянул его к себе и поцеловал. Это было неожиданно, грубо, отчаянно. Губы Веснински были сухими и потрескавшимися, но в его поцелуе чувствовалась такая нежность, такая жажда, что Моро не смог устоять. Сначала парень был в шоке, не понимая, что происходит. Но потом что-то сломалось внутри него, и брюнет ответил взаимностью. Француз прижался, обнимая за плечи, чувствуя тепло тела Ниэля, его боль, его отчаяние. Он целовал его в ответ, отдавая всю свою нежность, всю свою любовь, все свои страхи. Минуты тянулись, словно ребята пытались вобрать в себя все, что упустили, все, чего им не хватало. Когда они, наконец, отстранились друг от друга, оба были запыхавшимися и взволнованными. Жан смотрел на друга, не зная, что сказать. Молодой человек чувствовал себя потерянным и смущенным, но в то же время счастливым и взволнованным. Веснински отвел взгляд, словно стыдясь своего поступка. – Прости, – прошептал он. – Я не должен был этого делать. Моро покачал головой. – Нет, – последовал ответ. – Все в порядке. Француз снова поцеловал Натаниэля, на этот раз более нежно и осторожно. – Мне понравилось, – прошептал он ему на ухо. Натаниэль обнял Жана, прижавшись к нему всем телом. – Я люблю тебя, – произнес рыжий. Моро замер, услышав эти слова. Мальчик никогда раньше не слышал, чтобы кто-то говорил ему такое. – Я тоже тебя люблю, – последовал ответ. Два года. Два года боли, страха, надежды и любви в клетке. Два года, которые изменили ребят навсегда. Жан и Натаниэль прошли через многое вместе. Пережили жестокость Воронов, нашли друг в друге утешение и поддержку, полюбили друг друга. Но время шло, и реальность Эвермора постепенно разрушала их хрупкий мир. Атаки со стороны Воронов не прекращались. Становились лишь более жестокими и изощренными. Парни жили в постоянном страхе, боясь, что однажды их сломают окончательно. Отношения, которые когда-то были источником силы, стали обузой. Они понимали, что любовь – опасная тайна, которая может погубить обоих. Однажды ночью, после очередной ссоры, вызванной напряжением и страхом, Веснинаки сказал то, что долгое время висело в воздухе. – Может быть, мы ошиблись, – прошептал молодой человек, глядя в никуда. Моро замер, словно его ударили ножом в сердце. – Что ты имеешь в виду? – спросил он, стараясь сохранить спокойствие. – Может быть, то, что мы чувствовали, было не любовью. Может быть, это были просто симпатии, вызванные отчаянием и одиночеством. Француз молчал, пытаясь осознать смысл слов. – Ты хочешь сказать, что ты меня больше не любишь? – переспросил Жан, борясь с приступом рвоты из-за нервов. Рыжий отвел взгляд. – Я не знаю, – последовал ответ. – Может быть, я никогда и не любил. Слова были как удар молнии. Брюнет почувствовал, что мир вновь рушится. Парень не мог поверить, что Натаниэль действительно говорит это. Не мог поверить, что все, что ребята пережили вместе, было ложью. – Как ты можешь так говорить? – спросил Моро, срываясь на крик. – Как ты можешь забыть все, что между нами было? – Я ничего не забыл, но больше не могу так жить. Больше не могу бояться каждую минуту, что нас поймают. Француз молчал, осознавая, что тот прав. Любовь была слишком опасной. Она угрожала жизни, свободе, будущему. – Значит, ты хочешь расстаться? Веснински кивнул. – Я думаю, это будет лучше для нас обоих, – ответил он. Жан отвернулся, не в силах смотреть на парня. – Хорошо. Если ты так решил… Всю ночь ребята лежали в темноте, в одной клетке, но между ними образовалась пропасть. Чувства умерли. Разбились о жестокость Эвермора, оставив после себя только боль и разочарование. Наступил новый день. Но для героев он был чернее ночи.