shoyo

      Стремительно холодающий воздух щиплет лёгкие, смешиваясь с сигаретным дымом. Стемнело уже, вон, даже фонари зажглись. Не так давно, в прочем — Дазай пришла сюда не более двадцати минут назад. Присела на бровку, достала зажигалку с пачкой… Городское освещение включилось на середине второй сигареты.       Дазай поёжилась. Ещё бы — на дворе градусов четырнадцать, не больше, а она сидит в рубашке и лёгоньком плаще, да ещё и уткнувшись спиной в холодный кирпич. Так и заболеть недолго, но она всё равно сидит, даже позы не меняя — и шевелится только оттого, что дрожью бьёт, да руку с зажатой между пальцев сигаретой ко рту надо подносить.       На календаре — восьмое марта, оттепель и праздник для всех, кто не является Осаму Дазай. И не потому, что ей цветов не дарят; и даже не из-за того что она в принципе ничего не празднует. Просто исторически так как-то сложилось, что с каждой предпологаемо счастливой датой связано что-то отвратительное — а если не связано, то день просто сам по себе не задаётся настолько, что становится не до праздников. Правда, в этот раз всё немного по-другому.       Утро было ленивым и мягким, кофе в кофейне неподалёку — ужасающе сладким (то, что надо), а единственная пара, на которую она пришла (по совместительству последняя в расписании) — короткой и не особенно осмысленной. Старуха-преподовательница (Бог знает, как её зовут) на многочисленных подарках разомлела и вместо лекции болтала с одногруппницами Дазай о том да сём; даром что ещё пару дней назад пророчила на сегодня материал, сложный до кровавых слёз и незачёта. Осаму сбежала с пары ещё до её окончания, только чтоб быть перехваченной Куникидой, её напарником по какому-то там проекту — тот долго-долго истекал заумными словами и усиленно подавляемой агрессией, без конца поправляя очки. Дазай не вслушивалась — заумные слова заумной вереницей пролетали мимо развешенных ушей, только пряди у висков качались, так что Куникида быстро смекнул что к чему и недовольно улепетал на этаж ниже. Общий смысл она, правда, успела уловить: мол, если б не миловидное личико и отсутствие причиндала, бежать бы ей кроликом от ударов тяжёлой книжкой по вышеупомянутым поверхностям.       Так что, в общем и целом — день прошёл забавно, с некоторой натяжкой — неплохо. Прошёл бы. — Сдурела? — прерывает размышления знакомый голос. Ей даже поворачиваться не надо; мозг уже на автомате воссоздаёт примелькавшийся образ — распущенные медные волосы, на рыжем свету фонаря — аж пылающие, плащ, удерживаемый на плечах лишь божьей силой и незаметной брошью, дурацкая шляпа-котелок, которой в этот раз, в прочем, нет — и пытливые карие глаза всего на пару оттенков темнее её собственных. Чуя подходит к Дазай неспешно и неслышимо — удивительно, как такие тяжелые на вид берцы позволяют хозяйке такую лёгкую поступь. — Так и до воспаления лёгких недалеко. — Ой, завали, — закатывает глаза Дазай, затягивается в последний раз и стучит — каблуком о каблук, сигаретой о непонятно кем оставленную пепельницу, а окурок — чисто из вредности — кидает на асфальт догорать. — Дай прикурить, — бросает Чуя, когда слабый огонёк скрывается под чёрной туфлёй. — А волшебное слово? — недовольно тянет Дазай, но уже припрятанную зажигалку достаёт. — Иди нахуй, — советует Чуя без особого запала. Устала, видно — не вспыхнула даже, так, искра проскочила меж тлеющих углей. Обычно злить её легко — оттого весело, потому Дазай и продолжает это делать — из года в год, изо дня в день. А Чуя, несмотря на все протесты и напускную — а чаще не очень — злость из разу в раз отвечает. Не отталкивает.       С Чуей в принципе весело — она вся с головы до ног (пусть это расстояние не такое уж и большое) забавная. И на нервах её — больно уж оголённых — играть приятно, и плечом к плечу встречать невзгоды, и уроки-пары-собеседования прогуливать. И даже если раздражает иногда (до не самых цензурных слов бесит, причём очень часто) — раздражение тоже, на удивление, бывает приятным, особенно для тех, кому пустота давным-давно заменила сердце. У Чуи сердце совсем не пустое. И у Дазай с недавних пор — тоже, но по-другому. ***       «Я люблю Чую Накахару», — скользнула в сознание мысль и там и осталась; По какой-то причине это осознание не отозвалось внутри ни удивлением, ни какой-либо другой яркой эмоцией. Сердце не забилось подобно птице в клетке, пальцы не впились судорожно в дешёвую простынь, с плеч — или на них — не рухнула гора, или как там подобные моменты описывают в ширпотрёбных романчиках. В груди рацвело не тепло, а нервный стыд, и кончики пальцев колет не радостное возбуждение, а шерстяной плед на кровати.       В конце концов, в этом нет совершенно ничего удивительного или особенного. В Чую Накахару слишком легко влюбиться; и даже если Дазай не думала, что подобное может произойти с ней, все мы где-то да ошибаемся.       Ни для одной из них ничего не изменится — её чувства слишком неуместны и обречены принести несчастье, чтоб быть озвученными. Даже если они найдут ответ в сердце Чуи — отношения не принесут им ничего хорошего: Накахара — романтик до мозга костей, пусть никогда и ни за что не признается; Дазай слишком привыкла к коротким безмолвным интрижкам. Они похожи, как языки одного костра — и так же отличаются, как одно пламя никогда не станет идентичным другому. Рано или поздно им придётся разойтись — а обиды, нанесённые в таком случае будут серьёзней, чем любая их повседневная ссора. Чуя возьмёт какое-нибудь вино баснословной цены из своих запасов и пойдёт — к кому угодно: к одногруппницам, к Рюноске, учащейся курсом меньше, да хоть к декану, благо, у Чуи с ней особые отношения, ударит тяжёлой бутылью о стол, может, что-нибудь разобьёт; может, будет молчать и сжимать кулаки до побелевших костяшек, может, будет говорить до утра. О всём: о ссорах, о глупости, о сложности. Дазай — забьётся в первый попавшийся подозрительный кабак и напьётся вусмерть, и если повезёт, утра она не встретит. А может быть и так, что Чуи не будет рядом, чтоб оттянуть её от окна, когда день не задастся настолько, что следующего не захочется дожидаться. И Чуя останется одна, с грузом вины и потери, с пустой квартирой и чужой кровью на сердце. Может, они умрут в один день, как в сопливой сказке. Или разойдутся по разным сторонам якобы друзьями — лет через десять, помертвевшие и спокойные. И не встретятся уже никогда. Расходиться не хочется до боли.       Так что Дазай смолчит; а там, авось, влюблённость и пройдёт. Всё равно она ничего ощутимо не меняет — Осаму и без нахлынувших чувств знает наперечёт все едва видные веснушки и родинки на лице Чуи — настолько знакомом, что она может закрыть глаза и воссоздать его в деталях. Слишком много времени они провели, просто смотря друг другу в глаза, как сейчас — и в то же время слишком мало, чтоб перестать всматриваться. Всматриваться и замечать каждый раз что-то новое — как дёрнется уголок рта, если затронуть неприятную тему; как разглаживается слишком часто нахмуренный лоб в редкие моменты; как неодинаково шевелятся вишнёвые губы, когда Чуя говорит на разные темы; как неощутимо меняется тон, когда она жалуется на что-то всерьёз или в шутку; как искажается бесстрастное лицо, когда Накахара переживает о чём-то серьёзном. На самом деле, такое случается удивительно часто для на первый (и на второй тоже) взгляд хладнокровной женщины — многие были бы шокированы, узнав, как часто Чуя может переживать по пустякам — многие из тех, что ничего о ней не знают. Не знают, как едва-едва поджимаются губы, когда Чуя хочет сказать что-то, о чём не хочется даже думать, не знают, как она склонна опускать взгляд, обычно прямой и жёсткий, когда нуждается в поддержке. Не знают, что глаза, которые сейчас направлены на неё — наполнены необлечённой в слова просьбой. — Ваз хватило? — насмешливо, и, едва уловимо — пусто спрашивает Дазай, чтоб сказать хоть что-то. Это их извечная шутка, не нуждающаяся в более чёткой формулировке. Насмешка двух школьниц-изгоев друг над другом, превратившаяся в смешливое сочувствие двух девушек, которые стали слишком популярны среди окружающих пустышек. Людей, которые не знают ничего — но считают, что знают больше; даже если это очевидно не так. Дазай только за сегодня свиделась с двумя: в глазах безразличие и похоть, на языке — пустое поздравление, на лицах уже через минуту после знакомства обида за задетое эго. Она знает, что Чуя в той же ситуации; давно уже нет нужды в вопросах, они — просто дань традиции. — Я выкинула все цветы до единого, — глухо говорит Чуя, и это до того непохоже на их обычный разговор, что у Дазай вдруг перехватывает дыхание — а на грани сознания безучастно возникает мысль: «А что, если…», которую она не успевает развить. — А что, — ещё тише продолжает Накахара, и слепая догадка оформляется в осознание, — ревнуешь?       И всё замирает — только сердце бьётся всполошенной птицей. Во взгляде напротив — почти незаметные надежда и страх, а в голове у Дазай — ни мысли, только понимание — в этот раз шутка несёт в себе совершенно не тот же посыл, что во многие разы раньше. Здравый смысл душится где-то в районе горла, перехваченный нахлынувшими эмоциями, и Дазай говорит вполголоса — одними губами: — Может быть.       И пусть они умрут не в один день — пусть Чуя без конца жалуется на неё Озаки, пусть в будущем случится всё, что угодно — о последующем поцелуе, яростном до впившихся в кожу алых ногтей и нежным до слёз — Дазай не пожалеет никогда.