Лифт

Сотни, нет, тысячи людей стояли в шумном зале. Тысячи горящих глаз, слёз и улыбок. Сегодня прекрасный день — отрыв под питерскую и московскую сцену рока. Лирика о любви в спокойствии или крики о неразделенной любви с громкими гитарными рифами? Тут всё на вкус и слух. Выход каждого артиста вызвался криками радости. Вот он — их кумир, на блядском расстоянии. Тысячи рук тянутся к сцене, но достать невозможно. Зато до них доходит музыка. Фестиваль закончился ближе к ночи. Все недовольные, ибо с двух часов на ногах, потом и вымотанные после своих выходов. Не просто же встал и спел, так ещё и с аудиторией взаимодействие. Пирокинезис вообще был с температурой. Но есть в шабаше этих всех музыкантов двоя, что терпеть друг друга не могут, точнее, могли бы, если бы не тот инцидент, что случился совсем недавно. Предательство. Зайдя один в лифт, Глеб вздохнул. Сейчас домой, в душ и спать. Слишком устал держать улыбку, хоть и не долгую. Тут дверцы открываются, и заходит тот, кто по тупым стечениям обстоятельств сейчас оказывается обиженкой. Духи пахнут так вкусно, что хотелось сейчас просто обнять друга бывшего со спины и не отпускать никогда. Но.. — Если тебе неприятна моя компания, можешь выйти. — С хуя ли я должен выходить, Викторов? Саша незамедлительно отреагировал на его слова, не забывая повернуться на кудрявого. Очки снял, смотрел своими голубыми глаза и с такой ненавистью, что казалось Саша его убьёт прямо тут и не пожалеет. Но...глаза красные, припухлые от слёз, слёз обиды и горести. Викторов считался для младшего чем то всегда большим, то есть, важнее, чем друг — наставником. — С того. Я старше, значит мне нужнее. Глеб сам не понимает что говорит, просто хочет сказать что-то, чтоб задеть? Но выходит, честно говоря, тупо. Ясюкевич замолкает, кнопку давит нужного этажа и стоит спокойно, уже отвернувшись от старшего. Тут в моменте свет перестаёт светить, а кабина останавливается. — Заебись. Бурчит под нос кудрявый и вздыхает. Душ и приятная кровать сегодня отменяется. Саша боится замкнутых помещений немного, сразу словил панику и начал тыкать на кнопки лифта судорожно, но ничего не помогало магически. Сеть не ловила, а значит пока не заметит никто, им не помогут. Положив телефон экраном вниз, перед этим включил фонарик, Саша сел на пол и облокотился на стенку. Устал бороться. Викторов посмотрел на парня и улыбнулся чуть, потому что выглядел милым таким, но и жалким. В хорошем смысле. Сел рядом и вытянул ноги, смотря на свет от фонарика, думая о своих каких то вещах. Если смотреть горькой правде в глаза — именно он не прав, что так поступил. Всё-таки Глеб был первый кто, узнал о расставании Ясюкевича с Ирой, а сейчас так с ним поступил. Кретин. — Прости. Сипло выходит у Глеба, как то даже лениво, но зато это правда искренне. С этого Саша лишь усмехается и смотрит на мужчину. — За что? — Саш, за то, что поступил себя как кретин, забывая обо всём, что мы вместе прошли. А прошли вместе они достаточно, чтоб друг друга называть друзьями. Тут наступила тишина, каждый думал о своём снова. — Ты никогда не замечал меня. Шепчет Ясюкевич. Что бы могло это значить? У Глеба появился этот вопрос в голове. Неужели Саша сейчас будет разводить спектакль как маленький мальчик? — Что? Но на это ответ кудря не получил, но почувствовал чужие губы на своих. Викторов сразу же отстраняется, словно ошпарился, а потом, облизавшись, опять целует. Карат в шоке отвечает на поцелуй, стараясь понять что это было за пауза, но не получается вообще обдумать даже собственные действия. Чувствует, как на него опускается вес, а так же холодные руки ложатся на шею. Контраст холодного и тёплого — Сашу свёл с ума, из-за чего собственные кисти спустились на талию. В кабинке было тускло от света фонарика, были слышны вздохи и чмоки развратные, безумство творят два друга. На обоих упала лавина страсти, безумной страсти, и видимо невозвратной. Отстранившись друг от друга, парни тут же берутся в крепкий замок рук. Смотрят друг друга, дышат сбито, нервно даже. — Пути назад нет. Шепчет младший и смотрит в родные кофейные глаза, что отливали чуть охрой. Всегда считал их красивыми. — Всё равно. На этом, Глеб снова тянется к припухлым губам, давая понять, что теперь ничего нет вокруг них. Ни фанатов, ни девушек, ни-че-го. Руки пианиста уже заходили за все рамки адекватности, потому что оглаживал ягодицы в плотной джинсе, сжимая чуть с силой, что вызвало и старшего томный стон в поцелуй. В моменте оба начали раздеваться. Сложно было справиться с пуговками на рубашке Глеба, но справились в четыре руки, и Саша сразу же припадает губами к белоснежной коже с россыпью татуировок, но сначала рассматривает, будто никогда не видел. Стон сверху звучал ещё слаще и насыщеннее, Викторов был где-то на небе и утопал в нежности поцелуев по своей груди. Своими пальцами зарылся в белоснежные кудри на голове Ясюкевича, сжимая каждый раз, когда тот целовал в нужные места. Худи летит в угол лифта, а позже звучит пряжка ремня, уведомляя о том, чтоб они прекратили, но Глеб не давал закончить, не позволял даже. Родное тепло надо почувствовать полностью. Нацеловавшись уже до боли, карат решает чуть отдохнуть. Молча смотрят друг друга, но в моменте пальцы свои ко рту кудрявого тянет и улыбается ехидно. — Точно.. Ведь и правда, лубрикант чудесным образом тут не появится. Смотря как нашкодивший котик, Глеб облизывал пальцы с таким удовольствием, а Ясюкевич смотрел чуть ли не с отвисшей челюстью. Это так..странно видеть, потому что до этого даже мыслей не было, о такой похабности старшего, хоть и были ярлыки. — Всё. Шепчет Глеб, выпустив пальчики изо рта. Приподнимается чуть, снимая штаны, на что Саша вновь смотрел как загипнотизированный, мол, не взаправду это, будто секунда — он проснётся на своей кровати, рядом Аня и под одеялом стояк. А стояк и сейчас присутствовал, только не под одеялом. Татуированные руки легли на ляжки карат, а потом и выше, чтоб снять спортивки. Секунда — холодок прошёлся по оголённым ногам. — Сделай так, чтоб я не разочаровался в тебе, Саш. Это звучит так бережно и сладко. Ясюкевич тут же растаял, улыбнувшись заторможено. — Хорошо. Голос дрожит. Слишком перевозбудился видимо от интимности момента. Нагой Викторов сидит перед ним, ждёт с такими глазами щенячьими. Саша начал молиться, чтоб в этом момент не починили лифт. Пальцы блуждают по нежному телу, поглаживая каждый рисунок по памяти, всё-таки смотрит в любимые глаза, отрываться не хочет. Молчание в такой момент слишком ценно, оба это понимают. Немного растянув время на прелюдии, Саша опять поднёс пальцы к пухлым губам Викторова, которые в миг стали мокрые. Подносит их к ложбинке, спускаясь. — Говори. Шепчет на ушко кудрявому и припадает губами к плечу, оставляя поцелуи и укусы. Нервно было, даже чуть стыдно в этот момент, но дороги назад нет, надо сделать друг другу хорошо. Тревога отошла, как только Саше удалось войти одной фалангой в нутро. От дискомфорта Глеб проскулил и закрыл глаза, стараясь подавить боль и смущение. Глаза в глаза смотря, затаив дыхание, парни просто молчали, только Глеб издавал звуки, пока не понятные никому. Когда он кивнул, Саша смог протиснуться глубже, начиная небольшой темп, который импульсом раздался по телу музыканта. Им было хорошо, очень хорошо. Они задыхались от жара собственных тел, от чего и мозг будто плавился, не давая рационально думать ни о чём. Пара просто отдала себя друг другу до конца, души продали словно. Стоны перешли все границы, Викторов привык точно. Саша уже просто не мог сдерживаться, поэтому медленно, чтоб не спугнуть этого кудрявого милого зверька, садит ближе к себе и потерев об своё возбуждение, медленно входит. Крышу снесло у обоих тут же. Викторов несдержанно простонал, что аж по шахте лифта разнесся звук. Это удивило даже немного младшего, но заканчивать на этом он не перестал. Зайдя до конца, карат с пеленой возбуждения смотрит на парня и дышит сбито, будто на американских горках покатался, тут адреналин конечно лучше. — Я привыкну.. Сипло говорит Глеб, а потом выгибается ближе к чужому телу и обнимает за шею. Взмокший лоб, прилипшая кудряшка так забавно смотрелась, а особенно пламенные глаза, в которых бушевали все положительные эмоции. Страсть не угасла, потому что следующие действия нахуй оторвало сознание от реальности. Медленные толчки, нежные и такие чувственные. У Глеба просто стоны вылетали с губ, хоть он и пытался губу закусить, но шлепок по ягодице от Ясюкевича сам за себя сказал, что не нравится такое ему. Через пару минут буквально, когда Викторов сам начал двигаться, Саша ускорился, от чего тот открыл рот в немом, от удивления, стоне и глаза закрыл. Это лучше, чем наркотики, это лучше, чем всё на свете. Было всё равно, что кабинка тряслась при быстрых толчках, громких стонов, потому что Саша позволял всё это, особенно себе на ушко. Это услада для ушей. Закончили парни вместе, а потом минут пять лениво целовались с языком, пытаясь продолжить эйфорию.

***

— Фух, свежий воздух. Улыбаясь, говорит Саша и разминается. Их наконец то выпустили. Глеб тоже потягивается и глядит на друга. — Домой? — К тебе. Ехидно ухмыльнувшись, Ясюкевич обнимает Глеба за талию и ведёт к гримёрке. Вечер у них удастся во второй раз, только уже дома, в комфорте, ну и без лишних глаз.