Исцеление через выбор

Головная боль паутинкой расходится по вискам. Заломы бровей к переносице выдают напряжённое лицо, уткнувшееся в ярко пропитанную феромонами подушку. Нега, окутавшая всё тело, не желает выпускать из своего выстроенного плена. Утро насыщается болью сладкой ночи. Спину греет рядом лежащий альфа. Чужие горячие ладони, стискивающие миниатюрную, по сравнению со своими габаритами, талию, согревают. Всё тело ноет, мышцы неприятно тянет, а выбираться из мягких оков постели вовсе не хочется. Душно от собственных желаний. Чонгуку приходится высвободиться хотя бы для того, чтобы выпить таблетку обезболивающего. Пересиливая себя, он поднимается на локтях и понимает, что дальше сдвинуться не может. Его держат крепко, и кажется, чужой сон вовсе не чуткий. Сокрушённо вздыхая, принимается разлеплять каждый сомкнутый палец тяжёлых ладоней, следом стараясь освободиться целиком. В ответ недовольно мычат, но победу забирает себе. В этот раз себе. Новое, совершенно неизведанное место походит на лабиринт, и задача не выбраться, а найти нужный поворот и забрать утешительный приз. Чонгук петляет по длинному коридору, заглядывая через одну дверь, ведь не знает точно, где в этом громадном доме могут лежать таблетки. У бабушки аптечка была на верхней полке шкафа в её спальне, и любые лекарства выдавались строго под её присмотром. Только это не дом бабушки, и даже не их с Хосоком квартирка, куда, кажется, не успели купить какие-либо таблетки от ненадобности. Каждый шаг стреляет электрическим импульсом меж ягодиц, расползаясь на бёдра. Ночью было мокро не только от воды в бассейне, душно не из-за закрытого окна в спальне альфы, так было из-за любви. Не так уж и легко оказывается разгадать загадку этого дворца. В конечном итоге доходит до лестницы, ведущей на первый этаж и ступает по плитке голыми ступнями, встречаясь с глазами хозяина дома. Сухёк смотрит изучающе, сначала на заспанное лицо, плавно спускается на грудную клетку, мирно вздымающуюся с каждым вздохом, затем заостряет своё внимание на голых ногах. Чонгук готов поклясться что видит как тот облизывается от предоставленной им же самим возможностью полюбоваться. Голова всё ещё болит, а ступни стягивает разлившимся от плитки холодом. Во рту вяжет сухостью после вчерашнего шампанского. От него и воспоминания яркими вспышками всплывают, провоцируя на щеках жар. Сейчас он так слаб и уязвим. Готовый рассыпаться от любого щелчка. Омега оттягивает вниз конец ткани футболки, которую нашел в той же спальне где проспал всю ночь и есть ощущение, что и большую часть утра, в попытках прикрыть непристойно открывающиеся чужому взгляду бёдра. — Что-то случилось? — Сухёк и вправду не понимает почему тот спустился один и выглядит разбито. Но если немного подумать, вспомнит как вчера его увёл Чимин пока он сам переносил вещи в дом. Но, конечно же, думать об этом альфе не хочется. — Голова, — мямлит, переминаясь с ноги на ногу под цепкий напряженный взор. — Болит. Мужчина молчит. Молчание его давит сильнее боли, стискивает в стыде и отчитывает за все оплошности по совести. Стыдиться вчерашних желаний, стоя будто перед страшным судом, а не перед тем самым упёртым бараном, коим с первой встречи и прозвал. Чонгука начинает раздражать чужое бездействие, присутствие и, если тот так и продолжит молча смотреть на него, то к раздражителям прибавиться существование. Пара шагов и он оказывается позади, прикрывая натянутой футболкой свои ягодицы, и без того наполовину скрываемые нижним бельём, заворачивает влево и усаживается на диван в гостиной, укутываясь в тонкий плед. — Если так стесняешься мог одеться, — поучительно врезается в спину. — Я не помню где мои вещи, — закатывая глаза, желает провалиться под землю. — Точнее, я не знаю куда ты их положил. Угораздило же с утра пораньше наткнутся на него. Да лучше бы в одиночестве искал по всему дому эти чертовы таблетки, или на крайний случай терпел до момента пока не проснулся бы Чимин, нежели сейчас терпеть ещё и его нравоучения. Он не лучше головной боли, скорее сравним с ней. Рядом на небольшом столике лежит пульт от плазмы висящей на стене напротив, решение отвлечься и расслабится выглядит привлекательнее растрачивания последних нервных клеток, оттого и каналы листаются сменяясь один за другим, а глаза приобретают заинтересованный блеск. Со стороны кухни доносятся звуки гремления посудой. Взял ответственность когда принял решение забрать омегу в свой дом, забота её неотъемлемая часть. И о Чонгуке хочется позаботиться. Сухёк разогревает еду в микроволновке, заваривает цветочный чай и относит всё на журнальный столик в гостиной, отложив на край белую овальную таблетку обезболивающего. — Выпей, голова пройдёт. Позаботился. Приятно. Может, уже и не совсем упёртый. Может, уже и не баран вовсе… Бараны же не бесчувственные, так ведь? — Спасибо. Чонгук отвлекается от экрана, откладывает пульт и придвигается ближе, обхватывая палочки в пальцах поудобнее, приступая к еде. Сладкая курочка в медовом соусе с рисом и варёным яйцом. Сбалансированный и питательный завтрак, как раз для поднятия сил и энергии. Канал, на котором остановился, вещал о выходе нового фэнтези сериала, а после рекламы последовало продолжение фильма ужасов. Альфа также присоединился к просмотру, осторожно подступил и присел рядом, дожидаясь пока Чон доест. Им нужно поговорить. Возможно, ему следует извиниться за все свои импульсивные выходки, отразившиеся страхом в сердце омеги. А должны были внести совершенно другое. — Я твои сумки отнес к себе, — перенимая внимания на себе, не торопясь продолжил. — Подумал, лучше с утра показать тебе дом чтобы ты сам выбрал спальню. Молча дожёвывая, Чонгук незаинтересованно рассматривает мужчину в непривычном для себя облике – он тоже одет в домашнее и расслаблен. Не в строгом костюме и с уставшим видом, без мольбы в глазах довериться и следовать за ним. Загадкой всё ещё остается как сам оказался тут, вдали от семьи, в новом доме с посторонними людьми, с альфами, которые больше никогда не смогут быть простыми прохожими на улице. — Долго же ты спишь, я предполагал что до вечера из постели не выберешься. Чонгук, вероятно, и не выбирался бы, потому что лёгкий зуд в заднем проходе так же раздражает. Он думал что готов к полноценной любви с альфой, думал, что готов окунуться сполна. Ошибся. Тем не менее этим не поделиться — слишком личное. Всё эта головная, невыносимая боль, никогда терпеть её не мог. А всегда приходилось, потому что получить таблетку от бабушки по этой причине было невозможным. Она лишь всегда говорила что можно перетерпеть, а не травить организм по пустякам. — Я слышал, что на новом месте бывает тяжело со сном, — вышло робко. Непривычно мило беседовать с этим человеком. — Видимо твой дом меня принял… Как и его обитатели. Мягко улыбнувшись, мужчина поднялся с места подавая руку омеге. Эти слова не могут не порадовать. Значит, контакт ещё можно наладить. — Идём, ты тут уже второй раз, а я тебе так и не показал дом.

***

Ответственность носится не всегда лёгким, белоснежным пёрышком, чаще это груз. Потерять, упустить из виду ту часть жизни, что являлась наиболее ценной, как потерять частицу души. Где искать – знает, чья вина – не задумывается, как вернуть – не хочет думать. А нужно ли ему это? Нужно ли возвращать? Нужен ли? Может, это белоснежное пёрышко, крупица смысла в тягостных реальностью днях, перестала нести в себе тот самый смысл? Утеряла ту важность… Ангелы осуждающе, с сожалением во взгляде, с поблескивающими в уголках глаз росинками, качают головами, позволяя чертям раскатисто смеяться. Сегодня они не на его стороне, сегодня он во грехе и платиться последствиями. Окружившая сознание пустота заполняется лишь двумя фрагментами, и оба — плач. Возможно, сходит с ума. Прислушивается и кажется, будто слышит из комнаты напротив шмыганье носом, переходящее на скулёж. Хосок впервые ночует без брата рядом. Впервые так далеки друг от друга. И что чувствует после случившегося – не понимает. Простит ли его светлый, нежный мальчик, чью душу растерзали когда нес радость в дом, а сердце приняло на себя тысячи жгучих ударов безжалостной реальности? Шёл битый час после пробуждения. Хосок всё сидит в конце кровати на белых простынях, разглядывая в окне падающие сухие листья, кружащиеся в танце, понятном лишь им самим, пока остывший кофе продолжает согревать, отдавая последнее тепло в руки человека, кого уже записали в предатели. Заслуженно. Это из-за него, его ни в чем неповинного Чонгуки трясло в панической истерике. Слезы, казалось, бесконечно текли по подбородку, оставляя после себя небольшую соленую лужицу, вытирая которую, видел своё отражение. Этой ночью его терзал сон. В нём на его беззащитного брата охотился монстр и поймал, захватив и сжав до удушья в своих чудовищных когтистых лапах. Во сне Чонгук звал на помощь, но Хосок так и не сдвинулся. Бред, думает альфа, качая опущенной к полу головой. Он ведь точно знает, что спас бы своего братика из лап чудовища. Копаясь в последних событиях жизни, вспоминая мокрые и красные глаза родного человека от слёз, хмурится, крепко стискивая принадлежащую брату кружку с кофе в ладонях, делает глоток и ставит ту на пол. Посетивший мираж, словно туман, рассеивается, рассыпаясь на невесомые крупицы пылью, стоит Юнги выбрать нежность любви, оставив сладкий сон до ближайшей ночи. Омега сонно тычется в крепкую шею, лениво обнимая, ещё ведомый слабостью после продолжительного пребывания в мире другом, спокойном и красочном. Короткие поглаживая вдоль плеч вызывают приятную волну покоя и на контрасте с прохладой в спальне, руки приходятся личным обогревателем.

***

Новое начало с новой стороны. С правильной. Нет той накаленной обстановки, захватившей вверх над эмоциями. Страх затерялся в тёмных углах, не беспокоит потрёпанную душу невинного человека. Тревога отступила вчерашним вечером, передав управление в руки умиротворению. Следуя за мужчиной по широкому коридору первого этажа, Чонгук с любопытством рассматривает каждую спальню. Интерьер знакомый, а само здание только начинает обретать чёткую форму, открывая ранее не виданное постороннему глазу. Здесь находиться всё ещё немного нервозно, всё сводиться на непривычку. И место новое, и люди окружившие, и правила работающие на него. Его привычка ещё не выработалась. Комнат не так много, как вещей в неизмеримом в габаритах гардеробе, но каждая по своему индивидуальна. Омеге хочется найти в них «свою», хочется нежности в интерьере, мягкости в оттенках и умиротворения в воздухе. Только почему-то цепляется за серость в графитовой обертке. Всё нутро тянется, требует и просит остаться. Даже ноги идти дальше отказываются. Отличается от любого другого места во всём доме. Притягивает и завораживает, представая с лучших сторон. Выбор был сделан. Сухёк, остановившийся в дверном проёме, оборачивается, когда замечает отсутствие глухих шагов за спиной. Поджав сухие губы, усмехается себе под нос, покидая теперь уже имеющее хозяина гнёздышко, чтобы принести принадлежащие ему вещи. Витающий аромат легкости впускает Чонгука и тот ему следует. Изучает и ощупывает. Небрежно лежащий у изножья кровати плед приятный на ощупь, практически бархатный, и запах, оставленный на нём, уже знакомый. Омега смущённо улыбается и в тот же момент кусает себя за нижнюю губу. Совладать с неизведанным не под силу. Догоняют и удерживают надзиратели прошлого. Вот-вот оторвался, а следят даже сейчас, издалека напоминая о правилах жизни. Проходя дальше, натыкается на рабочую зону и присаживается за стол, воображая себя важной шишкой, имитируя постукивания по клавиатуре, какими наверняка и приходятся эти альфы. Живущие с рождения в роскоши, окруженные благами этого мира, знают ли о простых рабочих? Чонгук не знает своих родителей, его семья всегда состояла из двух человек. Теперь один. Один, окруженный чужаками, принявшими как своего. Для них, вероятно, выглядит как дикий детёныш, отбившийся от своей популяции, брошенный самой судьбой, с последующим истреблением. Альфа возвращается на удивление быстро. Хотел как можно скорее возобновить разговор или его собственная комната где-то поблизости? — Возле твоего гардероба дверь в ванную, — ласково подсказывает, оставляя подле кровати две сумки. Теперь у него тоже будет своё собственное пространство под одежду. Не такое обширное и явно заполнить целиком в ближайшее время не получится, только это и не нужно омеге. Излишки роскоши не в его стиле. Не спешит подняться, чтобы подойти к нажитому. Смотрит вперёд себя и подушечками пальцев несильно давит в ребро стола. В последнее время всё чаще кажется, будто вокруг происходит то, чего не в силах осознать, поменять и избежать. Слишком много переживает и боится, дал себе слово начать всё с чистого листа когда послушался брата, не убежал, принял новую реальность. Сдавать назад нельзя. — Ты же учишься в школе к которой я приезжал, — отвлекает от разглядывания и заполучает нужный взгляд. — Я прав? — Да, — омега коротко кивает. — В старшем классе средней школы. К глубокому сожалению, приходиться оставить рабочую зону и приняться за распределение вещей в гардероб. Расстояние в пару метров даётся с огромным трудом. Собирает всю отвагу, какая только могла быть и продолжает то ли испытывать себя на прочность, то ли играть в гляделки, наблюдая за поблёскивающими глазами. Хватается за сияние в их отражении, гулко сглатывает, выслушивая крики учащённо бьющегося сердца. Оно кричит и требует найти укромное местечко. Но ведь нашёл, выбрал, сосчитав родным. Омега мысленно себя успокаивает, напоминая что Сухёк заботился о нём без злого умысла, и до сих пор продолжает тут стоять, помогая в изучении пространства. В итоге проигрывает, чуть ли не запинаясь об сумку и отводит взгляд. Складывать всё впопыхах было определенно не лучшей идеей, хоть и хотелось побыстрее уже на новое место. Смотрит на скомканную одежду в желании зацепится хоть за что-то и достает свитер, укладывая по центру кровати. — Мне написать заявление директору что тебя не будет, — ненадолго задумавшись над сроком вы, продолжает. — Пару недель? Мужчина со вчера размышлял о вынужденных каникулах, прокручивал в голове что стоило бы начать с экскурсии, познакомить с районом и сходить втроём куда-нибудь. В идеальной версии, конечно же, в план входили бы только он с Чонгуком, но тот, вероятно, откажется выходить за пределы дома без Пака. До конца не доверяет. Сухёк подходит ближе, обнимает со спины, прижимаясь щекой к затылку, мягко шепча на ухо: — На время пока освоишься, отдохнёшь, привыкнешь к новому темпу, — не спеша перечисляет, обдавая ушную раковину теплым дыханием. Мурашки табуном пробегают по всему телу, а низ живота неприятно схватывает. Стоило бы привыкнуть к этим резким сближениям, в настоящий момент это что-то непостяжимое. Чонгук в застывшем положении, чуть сгорбившись, держит последнюю пару джинс, прижимая её к груди и дышит загнано, не зная – отойти или стоять на месте не шевелясь. — У меня ещё работа… — сжимая в зубах левый уголок нижней губы, застревает в своих мыслях, не желающих помочь ему и собраться в одно целое. — Твоё излюбленное кафе, туда тоже бумажку напишешь об моём отсутствии? — Если хочешь отдохнуть – напишу, — ухмыльнувшись, мужчина коротко оглаживает талию и оставляет невесомый поцелуй на щеке. Мокроватый след, легший тонкой плёнкой, стирать не хочется. Пару дней ранее, Чонгук бы постарался как можно быстрее от него избавится и отмыться. Вот только сейчас он будто нужен. Опора или приятная забота – точно себе ответить не может. Настораживает эта нежность. Он уже начал предавать себя? Прикасаясь ладонью к правой щеке оборачивается, и мужчина видит это замешательство в темных зрачках, смотрящих со всей доверчивостью, подобно маленькому ребёнку. Смог расположить? Очень надеется на одобрение омегой очередных настойчивых попыток ведущих к сближению. — Съезжу до твоего начальства, а как вернусь – поделишься своим обустройством. Крошечная черепная коробка переживает тысячи микровзрывов за последние дни. Себя не понимает, надеется на спокойствие в ближайшие часы, в которые никто не потревожит, пока будет осваиваться в приютивших стенах.

***

С самого утра на ногах. Выделил три дня передышки и снова возвращаются в строй. Глобально, отсутствие директоров не повлияло на весь многолетний рабочий процесс, работники в офисе всё так же кишат, перебегая из одного кабинета в другой, собирая сведения, сверяя графики, где в конечном итоге всё большим пластом относиться на стол Ли. Сухёк первым сверяет итоговые цифры: отчёт о прибылях с каждой фирмы под своим управлением, данные по денежным потокам и сводку по главным проектам за прошлый месяц. Удовлетворенно хмыкнув, оставляет свои подписи на документах и направляется в их совместный с Чимином кабинет, покинув личный. Шаги мужчины тяжёлые, напряженные, полны намерения обсудить моменты не только рабочие, он подходит к столу за которым сидит его друг, подкладывая очередную стопку на подпись. — Я надеюсь вы предохраняетесь, — с подбором фразы явно не церемонился. Неожиданно начинается их первый за весь день разговор, до этого момента молчали, обмениваясь нечитаемыми взглядами. Избавившись от бумаг с квартальным отчетом, занимающих руки, альфа собирает пальцы в кулаках крепко сжимая, отчего кожа на костяшках натягивается до побеления. Времени на выяснения своих не складывающихся романтических отношений с малолетним омегой не то чтобы нет, но в загруженном работой днём, каждая лишняя минута отвлекает от основной сути. Теперь его лучший друг всё чаще вызывает раздражение и портит рабочие отношения, никак к этому не прикладывая руку. — Когда как, — Пак пожимает плечами, отвлекаясь от компьютера и подвигает ближе к себе бумаги, пробегаясь по ним взглядом, после оставляя подписи поочередно. Выводит из себя их близость, то как Чимин уверенно играет на нервах, прекрасно зная резко возникшие чувства и намерения на этого мальчишку. Яркий дневной свет из панорамных окон в пол мелко покалывает глаза после долгого времени, проведенном за вычиткой документов, а сидящий напротив второй директор их мозолит. Тенью исходящий от него запах сладкой изабеллы чувствуется даже за собственно терпкой хвоёй. — Не шути с этим, он ещё слишком юн для беременности. Не доводи до этого, — Ли смотрит со всей серьёзностью. Здоровье омеги – не то, чем можно рисковать. — Не заводись, ему всего пятнадцать, — Чимин отвлекается, встречаясь с озлобленными глазами Сухёка и откидывается на спинку кресла, прокручивая ручку меж пальцев. — К тому же, до течки ещё есть время, а это значит, что и забеременеть он пока не может. Эта беспечность поражает. — Да, всего-то пятнадцать, не рановато вы начали? — мужчина вздёргивает бровь, складывая руки на груди и опирается бедрами о стол. — Это я молчу о том, что он — мой омега. Найди себе другого. — Не забывай что ты сам в первую ночь полез к нему в трусы, — Чимин вскидывает брови и в легкой улыбке пораженно качает головой, пропуская ни интересующую его часть. Это он ещё будет учить как поступать? Абсурд. Хосока, тихо вошедшего по приглашению главного директора, никто не предупредил, что помимо обсуждения плана совещаний на эту неделю, будет вестись такой интересный разговор. Мужчины обращают на него внимание, затихают, и если не вмешается, лишиться возможности узнать о важном. Младший брат единственный, о ком переживал эти дни, состояния не видел, от этого на душе которые сутки подряд неспокойно. — Он трахает моего брата? — Чон обращается к Сухёку, так и застыв в проходе, пока взгляд направлен прямо на Чимина. — То есть насчёт меня вопросов нет? — Ты его и не трахаешь, — опуская взгляд на бумаги, влезает, когда стоило бы молчать. Напряжение в телах и взглядах опаснее любого электрического разряда. Каждый озабочен лишь своей значимостью в жизни Чонгука, не задумываясь о его мнении на этот счёт. — Он говорил мне только о тебе, никак не о нём, — с первых слов Пака про их с Чонгуком связь становиться настроен враждебно. Чимин молча улыбается, оставляя свою подпись на последнем документе. Забавляется от направленной на него злости, она его подпитывает, распаляя сидящее глубоко внутри. Напрасно пытаются выставить его крайним, когда лучше других знает о всех проступках своих друзей. — Тебе ли меня судить, когда сам трахал его пока Юнги корчил из себя целку и не давал? Чимин сцепляет пальцы в замок и упирается в них подбородком. Чон смешон. Не на того нападает, когда известны чуть ли не все его грехи. И он уж явно не выйдет сухим из собственноручно разведенного болота лжи. — Чонгук что-то рассказывал? Говорил обо мне? — попытка свести тему на более волнующую. — Ничего, только ответил на вопрос Сухёка: не запугал ли я его? Ведь, боже мой, как так вышло что первый раз достался мне, — театрально закатывая глаза, продолжает, надавливая на совесть. — Но, как ты сам знаешь, девственником он и не был. Это было пару дней назад. Тогда Ли не смог просто пройти мимо спальни друга после услышанных высоких стонов, переходящих на крики, а увиденный взмокший и потрепанный вид омеги подтолкнули к тому диалогу о состоянии после слишком взрослых для него утех. И даже сейчас, слушая разговор двух альф, сцепившихся из-за мальчишки, напрягается от разряженного в кабинете воздуха. Здесь теперь душно, они пылают нарастающей злостью, начиная борьбу за главенство над юным омегой. — А Юнги? — облизывается голодным хищником, оттолкнувшись от стола, сощурив глаза в ожидании известий. — Наверное он многое обо мне рассказал. — Достаточно для того, чтобы я был против одного твоего присутствия рядом с моим братом, — сквозь зубы шипит. — Зато у Сухёка всего-то отношения с бывшим мужем не закончены, и он так и не забрал свою дочь, но я уже, естественно, чудовище в твоих глазах. Колко. Вот недавно Хосок сам сравнивал себя с чудищем, покалечив невинную душу брата, а теперь уже перекладывает вину на чужие плечи, едва бьют точно в центр сердца, разрывая голыми руками. — Стоит ли мне рассказать твоему братишке, что ты даже до того как в пьяном угаре его выебал и напиздел, обхаживал другого, прекрасно осознавая что разобьешь всё что выстроил после того, как Мин решится раздвинуть ноги? — съязвив, альфа смотрит в ответ, очерчивая скулы и не выражая ничего, кроме безразличия. У Хосока кровь в жилах закипает, подталкивая к худшему. Нахальства не потерпит. Чимин переступает черту дозволенного. Трогает незнакомую ему ценность — важных сердцу омег. Юнги он не сберег, с Чонгуком допустить такого же нельзя. Искалечил одного и тот до сих пор оправиться не может. Действительно рассказывал, делился ужасом прошлых отношений, а сейчас и брата хочет в то же затянуть. Не получит своего. — Сперва расскажи Чонгуку о том, какое ты животное, — глаза метают молнии, а слова брызжут яростью. — До сих пор не раздвинул? — Пак издаёт смешок, сравнимый с приступом психоза. — Да Юнги же такая шлюха, удивительно что не отдался тебе в первые же секунды, после того как убежал жаловаться, — нервы на пределе. Смену обстановки и накал озлобленности замечает даже погода, закрывая светлое небо мрачными тучами. Если двух, вспыхнувших гневом альф сейчас не унять, то без повреждений не обойдется, а сейчас это совершенно ни к чему. — Закройте рты, — Ли повышает голос и выставляет две вытянутые ладони между сцепившимися в словесной перепалке альфами. — Оба. Сухёк позвал Хосока не для того, чтобы обсуждать его грехи и новые связи младшего брата. Приходиться брать ситуацию под свой контроль, проще замять и отложить этот разговор на потом, ведь умнее человека, кто сможет остановить этот конфликт и кого послушают, больше в четырёх стенах нет. Нарастающая вражда двух близких друзей и не менее важных работников может помешать в достижении главной цели. Этот глупый раздор не должен сбить с намеченного. — Помимо изменений в плане совещаний, ради которого я позвал Хосока, также нужно обсудить и план нашего драгоценного Тэхёна. Имя это знает каждый из присутствующих. На каждого оно срабатывает моментально, меняя атмосферу на гнетущую. Концентрируют ненависть не друг на друге, с этого момента на общем враге.

***

Глоток свежего воздуха с последующим возвращением в котёл, подогреваемый на низком огне. Время жизни, утекающее вперёд многих лет, тут имеет свойство предательски замедляться, когда хочется наоборот скоротечности. Отрывки прошлого настигают здесь. Не утягивают за собой, припугивают, напоминая как было однажды. Теперь то всё по-другому. Окружают заботой, вниманием, и любви вполне хватает, разделенной с двумя. С Сухёком черту доверительно-дружеских отношений не переступал, но нога то и дело всякий раз вздрагивает, оказываясь на грани, едва ли не ступая за мысленно возведенную границу дозволенного. Но Чимину почему-то дозволенно слишком много. Две недели пролетели, организм пережил тревожность, но не борьбу за себя между двумя вожаками. И если бы они были в мире диком, то Чонгук не пережил бы и первой бури, надвигающейся с двух сторон. Попросту бы снесло ветром и раздавило. В уме не укладывается, как только уживаются? А главное, как справляется сам? Затихший и действующий вулкан под одной крышей, взорвутся оба – и что будет тогда? Извержения не перенесёт, не сейчас, слишком потерян. По всей территории школы снуют ученики. Кто-то торопиться на уроки, кто-то наоборот никуда не спешит, залипая в светящиеся экраны смартфонов. Некоторых можно заметить за повторением изучаемого материала. Чонгуку же это всё в такой короткий срок стало чуждо, он будто вместе с переездом в конец города и учебное место сменил. Но это не так. Здание всё то же, как и стены внутри, и подростки возле кабинетов, бурно что-то обсуждающие. Даже его собственный класс изменился. Ничем от остальных не отличается, привычная белая рубашка, только на этот раз расстёгнутая на две пуговицы у ворота, чёрный ослабленный галстук, в такт качающийся его медлительным шагам, и классические брюки того же цвета. Его не было всего две недели, а смотрят так, словно прошло несколько лет. Взгляды их оценивающие, неприятно прилипающие, оставляют под кожей жгучие иглы. Все чувствуют его изменившийся запах, Чонгук и сам это чувствует, понимает что и внимания повышенного на себе не избежать. И слухов, вероятно, тоже. Выкладывая на парту тетрадь с плюшевым пеналом, омега сводит брови к переносице, глазами обводит одноклассников, одаривая каждого хмурым взглядом, кто смеет неприкрыто смотреть в его сторону, обсуждая внешний вид. Тошно находиться среди людей, не способных концентрироваться на собственной жизни. Чонгук бы смог найти общий язык с тем самым старшим в их классе альфой, и тот факт что он не пришёл, сильнее выводит, усугубляя без того плохое настроение. Урок математики тянется долгими часами, карандаш вырисовывает уже шестой незамысловатый рисунок на полях, когда в разлинованной клетке написано всего пять строчек от начала новой темы. Чонгук пропустил контрольную и не закрыл прошлый изучаемый раздел. Мысли не зацикливаются на том, что нужно подойти к учителю, спросить о дне на недели и времени, к которому он смог бы подготовиться и пересдать, сейчас волнует другое. Около часа придётся затратить только на дорогу в автобусе до парка, от которого пешком пойдёт до нового дома, там его встретят два друга, омега расскажет о своём дне после перерыва на двухнедельный отдых, насладиться свежеприготовленным для него ужином и устроиться в тёплых объятьях посередине дивана между альфами. Райский звук, оповещающий об окончании урока оживляет и Чонгук неохотно меняет тетрадь на другую, не обращая внимания на подошедшую к его парте одноклассницу. Кёнми слабо улыбается, без спроса пододвигает стул от своей рядом стоящей парты и садится напротив, привлекая внимание. Совершенно ненужное, раздражающее. Надежда на завершение учебного дня без разговоров жестоко умирает, стоит ей заговорить. — Привет, как себя чувствуешь? — девушка протягивает коробочку сладкого печенья, оставляя возле пенала. — Нам классный руководитель сказал что ты приболел, но судя по всему твоя болезнь тебя не так уж и подкосила, разве что, ты не выходил из кровати, — намекает на запах, шире улыбаясь. Чонгуку хочется скривиться от этих слов. В следующий раз обязательно примет душ ещё раз, увеличив количество геля для душа, или выльет пол флакона духов, лишь бы никто не смотрел на него так, будто он из постели с альфами не вылезает, что не являлось причиной его пропусков. — Не стоит переживать, больше не болею, — слабость перед сладким угощением берёт своё, коробку всё же открывает и пробует на вкус шоколадно-банановый шарик. — Спасибо за печенье. Выстроенная ледяная маска оттаивает, обнажая слабую улыбку приподнятых уголков губ. Причине своей резкой неприязни к омегам из класса не найдет объяснение, не в силах отделаться от мучительных терзаний воспоминаниями о том блондине, занимающие голову. Чонгук не раз задумывался перед сном что, наверное, стоит хотя бы списаться с братом, поговорить о своём решении переехать, принятом в одиночку, сказать что всё хорошо, его не обижают и он скучает. Сильно скучает, родное тепло и любовь почувствовать хочет, убедиться что всё так же важен и нужен.