Безголосый авгурей

Капля собирается на ободке крана. Еще секунда — и она сорвется. Драко успевает достать ногу из-под воды — холодная капля падает прямо на разогретую кожу колена. Приятно. Звук падающих капель Драко ненавидит: они отзываются в груди пустотой и одиночеством. И кажется, что это не закончится никогда. Его заперли здесь и как будто забыли. За две недели он видел только Финнигана, а Финниган — удивительно паршивый собеседник. С ним невозможно получить удовольствие даже от сарказма: Финниган этих шуток просто не понимает. Он начинает грубить, его щеки становятся красными, а волосы, кажется, еще более рыжими. Сомнительная радость, но хоть что-то. Черный кофе, горячая ванна — два удовольствия, которые Драко может позволить себе в этой норе. Иногда слишком увлекается, прямо как сейчас: кожа на пальцах уже сморщилась и похожа на старческую. Драко откидывает голову на бортик ванны и поднимает глаза в потолок. Все, что ему нужно, — вспомнить те три минуты. Такие короткие, но чернеющие дырой в неровной истории его жизни. Прием в Министерстве, куда его пригласили с большим нежеланием, завершался лучше, чем Драко мог предположить. Он увлеченно изучал рот Грейнджер языком, когда кто-то чуть не снес обоих, торопясь их обойти. Драко обернулся — человек побежал, и Драко почему-то побежал тоже. Наверное, потому что Грейнджер слишком взволнованно ахнула, а ему захотелось ее впечатлить. Довольно глупо, если дать себе хотя бы три секунды на размышления. Дальше — тьма. А потом он открыл глаза и увидел растрепанную Грейнджер. Она трясла его и звала. Кажется, испугалась. В груди тогда потеплело. И всюду крики и суета. В тот вечер пытались убить Долиша. Безуспешно. Долиш удивительно живуч. Воспоминания начинают проклевываться сквозь скорлупу брошенного в него заклинания, но ни одного точного образа, ни одной внятной детали пока не приходит. Хотя он пытается. Пьет зелье, много спит и очень много думает. Мысли эти выматывают и тревожат, переплетаются с чувствами, подкидывают предположения. Драко кажется, что он болен. Заражен тоской. Не просто, не в общем, а тоской по кому-то конкретному. Даже не стоит гадать… Драко не сомневается в том, что идея запереть его в магловском районе Лондона в этой конуре принадлежала именно Грейнджер. Она была его куратором почти год, она была той, кто предложил ему программу защиты свидетелей, хотя свидетель из него крайне паршивый. Но она не навестила его. Ни разу. Видимо, ей плевать. Видимо, тому поцелую он придал слишком большое значение. Упал в романтический бред и варится в нем, радостно вскидывая руки. Он хочет, чтобы Грейнджер думала о нем каждый день, каждую минуту. Чтобы волновалась и смотрела так же напуганно, как тогда. Чтобы хватала холодными пальцами его ладонь. Чтобы он не был безразличен. Драко прикрывает глаза и перед ним тут же всплывает образ Грейнджер. Эти нелепые, неуемные волосы, с которыми она совершенно не умеет обращаться, эти цепкие темные глаза, вечно смотрящие так, будто он ей что-то должен. Этот влажный язык, скользящий по нижней губе. Ее хриплые стоны, когда уже его язык погружается в ее рот, а руки сжимают бедра. Член напоминает о себе. Драко решает, что ему ничего не мешает… Упорный стук во входную дверь разрушает фантазию. Наверное, Финниган. Подождет. Все равно никуда не уйдет, пока Драко ему не откроет. Стук становится громче, начинает раздражать. Драко нехотя выбирается из ванны, снимает с крючка полотенце. По входной двери ударяют, видимо, ботинком. Это уже не раздражает, это злит. Возможно, ему стоит написать жалобу в Министерство на бесчеловечные условия содержания очень ценного свидетеля. То есть его. Драко Малфоя.

***

Обшарпанная дверь, краска от стены отвалилась. Крыс, кажется, нет. Лампа над головой мерцает, словно еще секунда и потухнет. Гермиона ударяет по двери носком туфли и раздраженно выдыхает: костяшки пальцев уже болят от минутного стука. Малфой или не слышит, или игнорирует ее, или с ним что-то случилось. От этой мысли под ребрами гадко тянет. За спиной скрипит дверь. Гермиона оборачивается видит голову старухи-соседки, натянуто улыбается, чтобы дать понять, что ничего разрушительного не происходит. Дверной замок щелкает. По телу разливается облегчение. На пороге Малфой. Живой, кажется, здоровый, с мокрыми волосами и трехдневной щетиной на лице. — Грейнджер? — Он сводит брови, смотрит на сумку в руке, а потом переводит глаза куда-то за плечо Гермионы и натянуто улыбается. — Миссис Либхен, добрый день. — Глупо машет рукой, словно отправляется в круиз. — Погода сегодня чудесная. И вы выглядите… Дверь за спиной захлопывается с таким грохотом, что Гермиона вздрагивает. — Мерзкая старуха. — Он тянется к сумке, на секунду обхватывает прохладными пальцами пальцы Гермионы. — Однажды меня отравит. Там, где он только что стоял, — мокрые следы. Они тянутся по всей прихожей, которая вдобавок и кухня, и гостиная. Малфой шлепает босыми стопами по полу, ставит сумку на стол и нервно поправляет волосы. — Как неожиданно, Грейнджер. — Он поджимает губы и прочищает горло. — Я тебя не ждал. — Он вываливает все, что есть в сумке, на стол, берет апельсин и начинает неожиданно рьяно его чистить. Палец цепляет толстую кожицу, погружается в мякоть, выныривает, и Малфой снимает шкурку разом почти на половину. С удивлением Гермиона понимает, что Малфой чем-то крайне недоволен. Как-то очень по-мальчишески кусает щеку и сводит брови, ноздри его нервно раздуваются, а челюсти сжимаются от напряжения. Вряд ли чистить апельсин так уж сложно. — Знаю, ты привык к Финнигану, но я хотела проверить, что у тебя все в порядке. Я все же несу за тебя ответственность. — Верно. Мой куратор не Финниган, а ты. — Малфой поднимает глаза и смотрит на Гермиону испытующе, с обвинением и как будто обидой. Пальцы его уже разделяют апельсин на дольки, и одну он протягивает ей. По мизинцу стекает капля сока, искрится в солнечном свете. Странный порыв наклониться и взять дольку из его рук губами Гермиона остановить успевает. — Не люблю апельсины, от них потом жжет губы, — она коротко мотает головой. На последнем слове Малфой опускает взгляд на ее рот. Это снова начинается. Малфой снова откровенно пялится на нее и снова наслаждается замешательством. Издевается он или провоцирует, Гермиона понять так и не смогла. Почти две недели она уверяла себя, что поцелуй у фонтана в холле Министерства — всего лишь приятное дополнение к головокружению от двух бокалов шампанского, что Малфой о нем, конечно же, уже забыл, и напоминать — значит выставить себя наивной дурой. Как же трудно делать вид, что она к Малфою ничего не чувствует после года непрерывного кураторства. Каждую неделю он сидел в ее кабинете не меньше часа и рассказывал, как ведет жизнь, полную добродетели и благости, как убеждения его изменились в корне, как он сочувствует эльфам и маглам, как остро понимает, что маглорожденные ничем не уступают ему, чистокровному. А потом они поцеловались. На том самом приеме в Министерстве. Гермиона гонит от себя образ, который слишком часто всплывает в ее памяти и почти никогда во сне: ее руки на его плечах, его губы на ее губах, за его спиной звезды, сияющие на куполе потолка. Так глупо целоваться с Драко Малфоем у фонтана в холле Министерства, когда в любую секунду их могут заметить. Так страшно не останавливаться, когда где-то над головой слышны крики и начинается суета. В тот вечер в Джона Долиша бросили проклятье, призванное его убить. Но Долиш был мракоборцем и удивительно везучим человеком. Проклятье его не убило, но в сознание он начал приходить только пару дней назад. До этого момента единственным свидетелем оставался Малфой. Это не касалось ее напрямую, но она вмешалась решительно. Предложила включить Малфоя в программу защиты, хотя вспомнить он не мог ничего. Рона это удивило. Кажется, рассердило. И оправдаться она не могла. Потому что Рону не расскажешь, что рассредоточенный взгляд Малфоя, его умелые руки и горячий язык вскружили ей голову и завели куда-то, откуда стоило выбираться как можно скорее. А теперь Малфой злится. Может, как раз из-за поцелуя? Сожалеет? К горлу подкатывает ком. — Здесь неплохо, — выдавливает она и отворачивается, чтобы разбить напряжение между ними. Оно трещит и одновременно густеет. Как воздух перед грозой. — Район не советую, — отзывается Малфой за спиной. Эта квартира намного больше похожа на обитель художника, чем на место, где мог бы жить Малфой. Лепнина на потолке и ободранные стены, прикрытые старыми, выцветшими плакатами; огромные окна, в которые светит уже послеполуденное солнце; лампа, одиноко свисающая с потолка. Сразу Гермиона не заметила широкий проем, который, видимо, раньше закрывали две двери, теперь уже снятые с петель. В проеме обнаруживается еще одна комната. Такая же светлая, такая же пустая. У стены лежит высокий матрас. Широкий, кажется, приличный. Он застелен белоснежным бельем, и этот контраст выглядит странно. Аскетизм с элементами роскоши. — Где твоя кровать? — Мне так нравится больше. — Но это неудобно. — Мне удобно, — Малфой прочищает горло. — Но если тебе нужна кровать, я могу попросить привезти. Гермиона резко оборачивается. Их взгляды пересекаются на долгую секунду, и щеки опаляет румянцем. Она отводит глаза и обхватывает себя руками. — Сколько еще ты здесь пробудешь, я не знаю. Поэтому нужно, чтобы тебе было хорошо. — На Малфоя Гермиона не смотрит: изучает пол под ногами. — Дополни список. Он усмехается. — Главное, что мне здесь нужно, в список не внесешь. Гермиона успевает поднять глаза, понять, что она снова летит очень далеко и очень быстро вниз, но ее спасает резкий звук, похожий на сдавленный крик. Оба вздрагивают. Малфой смотрит на закрытую дверь справа, почти сливающуюся со стеной. — Что это? — Гермиона тянется к поясу и хватает палочку. — Граммофон, — выпаливает он. — Чушь. Мы в двадцать первом веке, а это магловская квартира. — Она шагает вперёд, но Малфой опережает. В два шага достигает двери и перегораживает путь. — Там ничего интересного, — он облизывает губы и Гермиона понимает, что именно там что-то интересное и находится. Жуткие мысли пробираются в голову. Малфой кого-то прячет. Тот звук произвело явно что-то живое. Не успев подумать, Гермиона упирается ладонью ему в грудь, чтобы оттолкнуть, но замирает. Футболка под ее рукой гладкая, кожа под ней горячая. И сердце Малфоя бьется так часто, что хочется кричать. Он стоит и смотрит на нее сверху вниз, губы напрягаются. Его губы сложные и раздражающе красивые. Он кусает их, когда задумывается, и облизывает, когда взволнован. Прямо сейчас кончик языка скользит по нижней. — Ты никому не скажешь. — Зависит от того, что там. — Он мне нужен. — Он? Сердце летит в пятки. Малфой тянет ручку вниз, и дверь открывается. Посреди комнаты, прямо на кровати без матраса, сидит большая зеленая птица, размером не меньше стервятника. Перья ее редкие и облезлые, где-то черные, где-то выцветшие и почти серые. Птица этого будто смущается и отворачивается. Догадка пронзает сознание. Гермиона шагает вперед — птица прячет голову под крыло в испуге и издает странный хрипящий звук, похожий скорее на скрежет ногтя по стеклу. Все внутри гадко сжимается. Авгурей. Мрачная птица, разжалованная из предвестников смерти в предсказатели дождя. Но убить она все же может — если напугает своим душераздирающим пением. — Откуда он здесь? — подойти ближе Гермиона не решается. Если авгурей сидит спокойно сейчас, то это шаткое равновесие стоит беречь. Она поворачивает голову и смотрит на Малфоя. Он стоит там же, где стоял: прислонился к косяку двери и сложил руки на груди. Выражение его лица насмешливое, спокойное и уверенное. Драматизма добавляют только впалые щеки и широкая длинная царапина, рассекающая предплечье. Теперь Гермиона ее замечает. — Ливень. — Малфой пожимает плечами. — Авгуреи летают в дождь. Он сел на мой подоконник. — Невесело ухмыляется. — Кто я, чтобы отказаться от личного авгурея? Такого мрачного и красивого. Почти как я сам. Смятение сменяется страхом. Малфой, конечно, беспечен и ироничен, ему, как всегда, нравится язвить и издеваться, даже если дальше об этом будет жалеть он сам. Разумная в этой комнате Гермиона. Как часто бывает. — Птица, пение которой может свести с ума половину дома, а крик — убить. — Она сглатывает и едва сдерживается, чтобы не наброситься на него. — Он ест червей и фей. Надеюсь, ты его не феями кормишь? — Говядину тоже ест отлично, — небрежно пожимает плечами. — Малфой, это ребячество, это безрассудство… Ты рискуешь всем, а я пытаюсь тебя спасти. Видимо, ее волнение передается птице, и авгурей начинает семенить лапками, проваливаясь в щели между деревянных реек кровати. Малфой рывком подается вперед, хватает Гермиону за плечо и тянет на себя. Она упирается в его спину и теперь тоже семенит, пятясь назад. Дверь он закрывает осторожно, почти без щелчка, к стене Гермиону разворачивает резко и теперь нависает если не угрожающе, то очень волнующе. — Хочешь покричать, Грейнджер. Лучше со мной. У него сейчас истерика начнется. — Малфой нервно сглатывает, и она замечает, как дергается его кадык. — Я именно об этом, — шепчет взволнованно, — эта птица несет с собой опасность. Ее пение… — Он безголосый. Только хрипит. — Малфой смотрит не на Гермиону, а на стену над ее головой. — Безголосый, унылый, пугливый. Нам нечего бояться. Безголосый авгурей… Птица, потерявшая единственное, что можно было считать ее биологической защитой. Они близко. Так близко, что дыхание Малфоя опаляет лоб. И не сдвинуться никак. И совсем не хочется. В прошлый раз было по-другому. В прошлый раз ее дразнили пузырьки шампанского и его откровенный флирт, теперь все как будто сложнее. Малфой поднимает руку и вдруг касается плеча Гермионы. Сжимает, словно чтобы проверить, настоящая ли она перед ним. — Ты сказала, что хочешь спасти, — его голос хриплый, срывается на последнем слове. — Почему? Плечо под его пальцами жжет. В горле застывают ответы, чувства, секреты. На этот вопрос Гермиона не станет отвечать даже себе. Они — это что-то незначительное. Они — это вспышка влечения, подогретая бокалом шампанского, они — это ссора, которая должна закончиться поцелуем. Но они не разговоры и не честность, не открытые сердца и ладонь в ладони. Малфой требует от нее того, что Гермиона дать не может. Она подается вперед, но Малфой преграждает ей путь рукой — той, которая только что лежала на ее плече. — Не беги. Малфой наклоняет голову, и челка падает ему на лоб. Таким неправильным взглядом он скользит по ее лицу, и Гермиона уже знает, что будет дальше. Она прикрывает глаза и размыкает губы. Дышит часто и рвано, ждет, когда почувствует жар его рта, но Малфой обманывает. Он тянется к ее уху, выдох отдается жаром по шее, мурашки бегут от затылка вдоль позвоночника к бедрам, Гермиона жадно хватает ртом воздух и цепляется пальцами за его футболку. Тянет на себя, манит, но Малфой не двигается. — Мы или все решим, или ты прямо сейчас уходишь, — шепчет он так близко, что ухо чувствует каждое движение губ. — А целоваться я буду с Финниганом. Нервный смех вырывается из ее груди, и Гермиона открывает глаза. Ей хочется повернуть голову и потереться щекой о его щеку, покрытую щетиной, но этот прием слишком прозрачен — Малфой ее остановит. Так приятно поддаваться своим порывам, так мучительно их объяснять. Она хочет услышать все от него. Хочет быть уверенной, что не станет выглядеть глупо со своим романтическим бредом. Хочет не быть униженной и отвергнутой, жалкой и наивной. — Давай начну я, — вдруг говорит Малфой и отстраняется, но только чтобы положить ладони на ее бедра. Гермиона не возражает. Даже совсем. — Я обижен, мое самолюбие задето. Я унижен и оскорблен твоим равнодушием в эти две недели. Но я прямо сейчас наслаждаюсь тем, как ты взволнована, и хочу думать, что это все из-за меня. Хочу думать… — Я боялась приходить. — Она облизывает пересохшие губы. — Знала, что именно этим и закончится. — А ты не хочешь? — Я… — она снова смотрит за его плечо. Теперь там лепнина потолка. И этот потолок освещен ласковым солнцем. — Я не хочу, чтобы мне было больно. Если сделаешь больно — я захочу убить. А ты говорил, что в Азкабане сыро. А сырость — плохо для легких. А мне уже сейчас трудно дышать. — Она выпаливает это на одном выдохе, и ей кажется, что полет в пропасть длился бы меньше. Она смотрит прямо на него и замечает, как красные пятна вспыхивают на его щеках и на кончике носа. И это кажется ей хорошим знаком. А еще его пальцы впиваются в ее бедра все сильнее, и об этом больше невозможно не думать. — Кажется… — он наклоняется ближе, — у тебя не будет причины меня убивать. Гермиона жарко выдыхает ему в рот, и в ту же секунду чувствует его язык на своих губах. Он проходит по кромке зубов, встречается с ее языком и погружается глубже. Затылок упирается в стену, но это вдруг неожиданно приятно — чувствовать напор и силу, невозможность сдвинуться или сбежать. От Малфоя пахнет мылом и чистым телом, его щетина царапает подбородок, его пальцы перемещаются с бедер на ягодицы, и это уже совсем не невинно. Его прикосновения посылают сигнал всему телу, и пламя уже разгорается не в груди, ниже, там, где желание контролировать невозможно. Гермиона обхватывает ладонью его шею и притягивает к себе, хочет коснуться волос, пройти лаской по плечам, спине, груди, животу, раскрывает рот шире, чтобы заполучить его всего, и вдруг понимает, что это и правда уже не про страсть. Пугающая близость, волнительное откровение, когда раскрываешь сердце намного больше, чем тело, когда отвержение заставит плакать и скулить. Его руки скользят по ее спине, цепляют блузку, вытягивают из-под пояса джинс, пальцы проходят по ребрам, нежно касаются живота и двигаются выше. Гермиона замирает, когда застежка бюстгальтера перестает его удерживать на месте, и грудь вдруг становится свободной, как и она сама. Подушечка пальца проходит по соску, потом обводит его томительно долго. До дрожи, до призывно раскрытых губ, до безвольного тела. Наверное, дело в том, что это самое тело посылает Малфою слишком яркие сигналы, и он слишком быстро их считывает, потому что объяснить, как он понимает, где нужно погладить, а где сжать, Гермиона не знает. И в тот момент, когда она чувствует, как влага пропитала ее белье и как отчаянно все внутри кричит о надоевшей пустоте, Малфой разворачивает ее и тянет за собой, туда, где на полу лежит матрас. На секунду обхватывает ее лицо, поднимает к себе и смотрит, будто изучает, будто спрашивает ее, не смущает ли секс на полу. Гермиону ничего не смущает. Она успевает сказать только: — В сумочке. Я ношу всегда, с семнадцати лет… Но ему не нужно объяснять. Здесь и сейчас Малфой понимает ее слишком быстро. Вряд ли это будет так же, когда ее предложения снова станут длиннее пяти слов. Почему в этой пустой серой квартире белоснежные простыни, Гермиона не знает, но в этом весь Малфой. Его простыни всегда белые, его туфли всегда начищенные. Он трепетный и несдержанный. Его язык и руки мучительно долго изучают ее тело, и он входит в нее, только когда Гермиона уже неприлично мокрая. Его язык и его член двигаются в ней синхронно, и ей приходится глушить свои стоны, чтобы старухи-соседки не возненавидели Малфоя еще сильнее. Он спрашивает ее, как она любит больше, а Гермиона знает только: сейчас. Она поздно задумывается о том, что их может кто-то видеть в окно, когда сидит на нем и жадно принимает толчки. Она не думает о том, как выглядит ее тело, потому что по его взгляду понятно, что вряд ли когда-нибудь она выглядела лучше. Ее оргазм негромкий, но странно проникновенный. Она чувствует его не только пульсацией между ног, но жаром ладоней, дрожью губ и трепетом в груди. Еще минуту после она уязвима, и он притягивает ее к себе и обнимает. Ее щека касается его влажного плеча, и в эту секунду все тихо. Все в этом мире тихо.

***

Гермиона хватает ртом воздух, раскрывает глаза и понимает, что задыхается. Адреналин бежит по венам, и ее бьет дрожь. Малфой вскакивает, потом оглядывается и кричит ей: — Палочка! Гермиона успевает крикнуть: «Акцио!» — и в следующую секунду холодные пальцы обхватывают древко. Их разбудил низкий жуткий вопль. Только спустя полминуты Гермиона понимает, что это был авгурей. Ей становится легче, и уже можно отдышаться. Они стоят с Малфоем у двери, и он входит первым. Но в комнате, кроме авгурея, кто-то еще. Этот кто-то лежит на полу с подогнутыми ногами и странно вывернутыми руками, в которых зажата палочка. Он завернут в мантию, но Гермиона и так понимает, что перед ними мужчина. Малфой подается вперед и тут же отступает. Поворачивает голову и смотрит на Гермиону со страхом и болью. Только подойдя ближе, Гермиона понимает, что на полу перед ней лежит Теодор Нотт. Нотт приходит в себя спустя неделю, но к этому дню Малфой уже вспоминает все сам: заклинание, которым его оглушили, не могло блокировать память дольше. Именно поэтому его требовалось обновить. Именно поэтому тем вечером Нотт решил рискнуть и в очередной раз проследил за Гермионой. Довольно успешно. Видимо, он был единственным из них троих, кто не сомневался в важности того поцелуя у фонтана. Малфой был рад, что обличать пусть не друга, но человека ему небезразличного не пришлось: Нотт признался во всем сам. И в проникновении в чужой дом, и в изменении памяти, и в нападении на мракоборца. О причине этого нападения рассказал уже Джон Долиш. Маховики времени запрещены, и любой, кто пытается его разработать или восстановить, должен быть пойман и осужден. Нотта не поймали, но он слишком долго находился под подозрением. Он выдал себя сам. Спустя две недели Гермиона покупает в подарок Малфою каплевидное гнездо для авгурея. Зарослей ежевики в Уилтшире нет, но Малфой обещает посадить там что-то, что поможет их спасителю быть пусть драматично, но счастливым. Оказалось, что оглушающе громкий голос может однажды прорезаться и у безголосого.