Расскажи мне о любви

«Мама, я прошу тебя, не плачь, когда станешь читать это письмо, даже если это единственное, что ты хочешь – позорно выть болонкой, потерявшей хозяина на базаре. Не плачь. Ты лучше порви его, это бесталантное, мною написанное письмецо, выброси через нашу старую форточку и посмотри на то, как его жалкие обрывки сожрут прожорливые осенние ручьи из-под всех этих модных машин. Пускай его смоет ветром, дождем, поглотит со всех сторон ледяной стужей или пламенем от старой зажигалки (мам, она в правой кухонной тумбочке). Делай, что хочешь, но только не реви.» Холодные, дрожащие кончики пальцев хватаются за две огромные лужицы серого цвета возле последней строки, поглаживают их до чего бездумно, что тут же в моменте растягиваются в маленькое черное озеро. «Ладно, извини. Поплачь. Поплачь, потому что твой сын – самый породистый ублюдок из всех, что ты встречала, кроме своего же отца. Ты говорила, что он лишил тебя роли маленькой восторженной девочки. Оторвав пуговицу от твоего фиолетового плащика, что было последним, чего касалась его рука, он ушел и ты никогда больше не знала как чувствуются его усы под носом, как пахнет его ношенная лдпровская футболка и больше никогда в вашем доме не звучало бренчание ложки в кружке – только он так делал. Но я тоже ушел, мама, я хуже его, и ты скоро узнаешь почему. Мой психолог говорит, что я всегда ищу виноватых, чтобы скрыть от самого себя печальный говно-факт – виноват я, что выбираю чувствовать те или иные, в основном негативные, эмоции, вместо того, чтобы забыть об этом. И я винил тебя, что это ты дала мне это жутко-кошачье, незапоминающееся имя, только потому, что ты любила до колик в барабанной перепонке слушать ту венгерскую пианистку. Не раз я говорил тебе, что будь я Марком, это сделало бы мою жизнь проще, как минимум, мне не пришлось бы объяснять каждому лешему, в чем состоит суть «From Bach to Bartok» и отчего я не люблю музыку. Никакую вообще. Но ты назвала меня Марик, чтобы я вызывал всеобщее недоумение, говоря о том, что никогда не хотел быть матросом, итальянцем, приемным сыном имен Валентин и Аркадий. Еще черт знает чем. И ведь он думал, что это мое прозвище между домашними, и поэтому только он звал меня Марком, как я всегда того и хотел. Я винил отца за то, что он не выполнял своего отеческого долга – не выбрасывал мусор, а гонял меня, как «молодую здоровую лосину, чтобы в доме был от меня хоть какой-то прок». Но нет, отец – мужик он башковитый, хотя беспорядочный и сухой, в нем никогда я силы и заступничества не видал. Не пиздил, нравоучениями жизненными не кормил, но был моральным узурпатором, согнавшим с трона даже бабу Свету. Согласна? Два дъявола, ей-богу. И бабу Свету я винил, за то, что бестолковая. Запирала хату с вечера до красного рассвета, храпела, сотрясая окна, ставни, натяжные потолки. За то, что ни одной я ноченьки не спал в нашем старом доме без войны с этой ведьмой. Знаешь как часто я ютился на заблеванном подоконнике, пока он не приходил и не пускал меня к себе на морщинистую, рваненькую софу, стыренную с мусорки его умершим отчимом? Винил я Вадю, за то, что не убил меня тогда, пока я намертво вцепился в его потекшую кровиной руку, хотя битое стекло в его ладони практически пронзило мне левую сонную. За то ли я его любил, что он увяз в другом, лучистом и порядочном, пока я нюхал клей и думал, как его миру придет конец однажды. Когда же ядерная бомба взорвет его на плоть и кости, а я умру с улыбкой, увидев в сраном галлюцинозе, как наконец я рад и счастлив в окружившей меня тишине. Я всех и каждого винил, мамуль, но я не смог его задрать, как белку колесо, слетевшее с петель. И не могу с тех пор, как вы в картину мира это все сложили, как эта издевательская каша перемолола и меня, а я даже и глазом не моргнул. Все вы в этом виноваты. Ну, вспомни, то утро, когда вы с батей уходили, меня за старшего оставив, будто это какое-то гордое звание, а на деле кроме меня у вас никого и не было. Я тогда ничего не понимал еще ни о Короле, ни о том, почему зубочистки застревают в зубах, даже не о том не думал, что придет день, когда я пойму, почему ты всегда была права, наперед, во всех своих догадках. На дворе стоял студеный 2014 год и мы собирались к родственникам в Кострому до новогодних праздников. Папа достал мне шапку-вертолет и я считал это самым зашкварным звеном в сравнении с той теплой курткой на добротном меху, что я носил все декабрьские вьюжные депрессии. Ты помнишь, как эту шапку потом Король и сгрыз? Уморительный хищник. Мы с ним сидели на полу, обнимались, пока вы с отцом ключами гремели, туфлями на высокой подошве звенели, а по телевизору крутили Губку-Боба, хотя я больше ждал Зачарованных. Ты мне прокричала, чтобы я вынес мусор, отец поддакнул «Марик невыносим, ха» и вы в секунду растворились в пространстве, а как откатили на девятке, полирнув снежные глыбы ссано-желтыми фарами напоследок, так и совсем все затихло. Я тишины долго боялся, поэтому старался один не оставаться. Посему потому ждал в гости баб Свету, которая собиралась со мной заночевать, чтобы не сильно я душу изматывал за те неспокойные шесть часов, что глаза не смыкались даже под бичем усталости. И тут Король жалобно прохрюкал у меня под брюхом, мол, "я гулять хочу, хозяин, ты чего там разлегся?" И никак я не думал в то утро, что это будет особенно важное утро, после которого я врал тебе все эти дни. Ты не знала об этом. Теперь же ты знаешь, что между нами выросла непроходимая пропасть, все эти десять лет ты, конечно, и не думала, что там что-то есть, между мной и тобой, чего ты стыдишься себе признаться. Прости меня, мама. Я не буду объяснять тебе, как это утомительно, чтобы надеть на больные сбитые лапы Короля, будто он действительно особа знатная, мягкие тапки и как тяжело спустить этого ссыкуна в лифте. Но мы-таки выбрались на улицу, в ту декабрьскую депрессию, в которую даже бомжи нос не хотели сувать – отморозился бы и отсох в конце концов. Я Короля с поводка спустил ненадолго, чтобы он оприходовал местную детскую постройку, пока я выносил мусор, да забыл совсем, что оставил его в подъезде у лифта. Решил быстро метнуться, но быстро не вышло, потому что мне казалось, что прежде я должен, в этот самый момент, что-то почувствовать или понять. Так бывает. Ты просто знаешь, что с этого момента все разделится на черное и белое, и только ты сам будешь виноват в том, как скупо бежит по спине усталость, а глаза залиты слезами. Ведь это ты хотел добавить яркости в свои мрачные дни. Так я и встретил его. Прошмыгнув за подъездную дверь, как сейчас помню, привычно топнул ногой, дабы свет зажечь, а он там, руковицами снежными прижимается к батарее. Склонился близко, дышит и все не надышится паром, почти приклеился губами к зеленой сморщенной краске обогревателя. Щеки уже жаркие, теплом налитые, а руки сырые, по запястьям еще капли бегут. Мне он показался до чего странным, что я не сдержался. Ну кто так делает? Я и говорю ему: – На эти батареи кошки ссут, а ты их чуть ли не лижешь. И он мне в ответ, невозмутимо: – Ты говоришь это, потому что сам видел или потому, что ты меня совсем придурком считаешь? Я Тарас, кстати. – А я Марик, – он нахмурился, улыбнулся, а потом уморился на полную, выдавая: – То есть Марк? Он встряхнулся и по его рукам перестали течь сверкающие ручейки, стальной взгляд разморозился чем-то похожим на смех в его чернущей кайме, но в остальном он оставался спокойнее штиля в море. Я никогда не понимал как в точности работает эта журнальная психология, вроде «взгляни и пойми, что скрывается перед тобой». Шопенгауэр однажды сказал, что человек заканчивается на том, что из него слепило мое ощущение, и я ему поверил, а ты разве бы не поверила? Вот и я взглянул на него и с тех пор видел только то, как мне предвещалось видеть своими глазами. Он был немного выше, но лишь немного, и это меня успокоило. Но шея, которую больше не прикрывал массивный вязаный шарф, словно уж уместился на его тростниковых плечах, была тощей, как у лебедей из книжек. Глиста в скафандре натуральная. Еще и дерганный, хотя рожа вылитая депутатская. Из-под спортивной укороченной шапки у него торчали вьющиеся завитки обычных таких, русых волос, которые ты встречаешь на каждом втором парне, но у него они были какие-то ебнутые - еще никогда не видел, чтобы они так красиво причудливо топорщились возле ушей. И уши у него тоже были нескладные, точно он эльф какой-то. Вот только у эльфов не дрожат губы, а слизистая глаз не наливается краснотой. Он, блять, расплакался передо мной, мам, хотя только недавно улыбался моему имени. Он сделал это бессловно и никто не был готов к этой внезапности. Его эмоции били ключом, быстро сменяя друг друга, и я все время не поспевал за ними. Ты знаешь, мне казалось, что это непонятное обстоятельство сделало мое мировосприятие еще более запутанным, чем оно было. Я не знал, что мне нужно было сделать или сказать, потому что одно дело, когда ты воешь белугой, я понимаю. Ты быстро успокаиваешься, стоит твое внимание отвлечь от той ерунды, из-за которой ты пздыряешь на все лады, как потенциальная клиентка на звание "психушка этого столетия". А с ним-то что мне было делать? Да я и не знал о нем ничего, кроме его имени и до оборжаться неуместных мыслей о том, что его имя наоборот будет «Сарат». Как "срать", ма, ну, ты понимаешь. И да, я рассмеялся ему в лицо. Человеку, который плакал. Что ты за идиот, Марик? Риторический вопрос. Он все еще ныл, потом некрасиво всмаркивался в рукав куртки и вот уже постепенно захихикал тоже и всю неловкость как рукой сняло и с него, и с меня. Я сказал, лишь бы не продлевать этот странный эпизод: – Мусор выкинуть надо, ты его тут не видел? Он вновь утер сопли над губой и этой же рукой указал на свалившийся печальной серой кучей мой мусорный пакет. Я подобрал его, намереваясь выйти один и забыть эту встречу, но этот долговязый Тарас увязался следом, что меня подбесило, однако я решил много не думать, ведь тогда еще получалось. Он еще всхлипывал, словно в кулак, чтобы не так громко, хотя я все равно слышал, потому что слушал. Как дверь подъезда за нами прихлопнулась, ко мне тут же метнулся Король, заплясав, словно змея под дудочку, а увидев рядом со мной этого длинного сопляка, совсем чуть не уписался от счастья. – Ну ты и дикое животное, Король, – Тарас рядом булькнул, почесывая под мордой у присмиревшего вмиг пса. – У меня раньше тоже была собака, щенок, точнее. Пропал через несколько дней или недель, как мне его подарили на день рождения. Лайка, как твой, – и снова ласково потрепал его за нос, не побоявшись сверкнувших под губой острых клыков, доводивших бабок у подъезда до стенокардии, пока я наблюдал за ними с щемящими нежностью клоками за грудиной. Короля я любил, как и поговорить о том, почему он так много значит для меня, и не мог оставаться равнодушным к тому, что и другие это видели, чувствовали. – Короля отец нашел под машиной еще щенком… Я взглянул на Тараса с улыбкой, намереваясь поделиться историей в ответ, так как атмосфера странно располагала, но сразу же понял, что осекся с костюмом-радостью на лице. Он неотрывно следил за блеском в глазах моего пса, потрепав его за ушками, и я тут же без слов все понял: он бы хотел, чтобы его друг на самом деле оказался моим. Многолетняя драма оборвалась бы, уступив место счастью. Как в сказке, да? Но я отчего-то уперся, запрещая себе даже допустить мысль о том, что это было хоть на сотую долю возможно. Невозможно же. Не бывает таких случайностей, совпадений, называй, как вздумается. Я был ребенком, единственным в своей семье, я получал то, что хотел. У меня было все лучшее и в эксклюзивном экземпляре. Так и не научился делиться, словно ебаный ноль, на все и всех подряд, ты знаешь. А потому быстро прицепил поводок к ошейнику и зашагал прочь. Не прощаясь. Повезло длинному, что не решил увязаться за нами, так бы я высказал пару ласковых благочестивых слов, которые берег в лучших традициях своего базара. И если я вдруг решил в тот день, отогреваясь в горячей ванне под шум программы с рен-тв и ор бабы Светы на кухне, что этот непонятный пацан с явными такими отклонениями, то вот уж реальным куском дебила по итогу оказался я. Грубо, но честно. Мы встретились вновь буквально через несколько часов, что стало неожиданным разочарованием для меня и какой-то непередаваемой радостью, описываемой срущим радугой единогом-смайликом, со стороны Сарата. Стоял и насмехался надо мной. Даже скрыться не подумал, не довел до идеала свою легенду, поэтому на мое: – Ты че, ебаный сталкер? Он ни капли не растерял своей ленивой прохлады, которая сочилась из него естественнее некуда, будто это я тут своим лицом ему все настроение разрушить пытаюсь: – Я тут живу. И правда, живет, подумал я тогда. Вон он в протертых с дыркой в третьем пальце тапках и с миниатюрной декоративной лейкой в руках стоит передо мной. Желтая такая, у нас раньше тоже была, помнишь? Одна штанина закатана до колена, вторая болтается у щиколоток – как позже он рассказал мне, у него парестезия. А за ним прячется огроменный фикус, ты бы увидела, начала бы завидовать. Тогда я спросил его: – Почему ты поливаешь цветы не в квартире? – что-то такое вот и спросил. А он, знаешь, считал своим долгом игнорировать, возможно, неуместные вопросы. Ему нравилось оставлять без ответа какие-то несущественные, совсем уж странные и короткие разговоры, а потому развернулся ко мне спиной и продолжил поливать свой огроменный фикус. Хотя единственным странным объектом являлся тут он. Вместо этого он задавался только теми мыслями, которые нравились ему, и немедля совал свой нос в чужие дела: – Как поживает твой пес? – Мой пес отлично себя чувствует, просто превосходно, – раздраженно пробубнил я, тем не менее продолжая заглядывать ему за плечо и наблюдать за тем, как он щекочет листья по их основанию. Что он, садовод какой-то? Психолог-растиниетолог? Небось разговаривает с ними по вечерам, как это принято у кошатников – заливать беседы с глупой волосатой башкой, у которой все мысли состоят только из «мяу» и «хочу сухого корма с собратом на упаковке». И какие проблемы могут быть у растений, они ж сами по себе живут, фотосинтез производят, не мечта ли? Он посмотрел на меня, как на глупца, наполовину повернув свое лицо, и тогда я понял, что ляпнул это вслух. Ничего не объясняя детальнее, он сказал лишь о том, что хотел бы стать зоопсихологом, а кроме того, у него море растений в квартире, названия которых он не помнит и в половину, и тем не менее добросовестно ухаживает. Позднее, как ты могла понять, те жухлые цветки, что стояли у нас на подоконнике в подъезде, как раз таки и ожили благодаря его стараниям. Я молча покивал ему в ответ, сказав, что хочу быть хирургом, на что он посмеялся и предположил, что я на самом деле боюсь крови и иголок. Я ничего из этого, конечно же, не боялся и в подтверждение этому выдвинул захватывающую историю о том, как ловил на даче крысят и препарировал, как понимал. И парочку других историй. Особенно Тарасу понравился рассказ о том, как я коллекционировал червей и других первичноротых, складируя их в пустые после зимних закруток банки. Он спрашивал, чем я руководствовался в выборе группы для исследования и кто был контрольной группой, кто из них всех — плацебо. Но этот вопрос показался мне странным: неужели он и сам не понял, что их было ловчее всего выманить и заложить в банку по длине? Как я по прошествии времени понял, мы в принципе плохо понимали друг друга. Потому, что он все еще оставался проекцией моих ожиданий и выводов о нем. Тарас для меня был только тем Тарасом, которого я в нем видел или хотел видеть, не столь важно, поскольку долгое время мне удавалось наслаждаться играми собственного разума. Но как я и говорил, дураком в этой истории оказался лишь я, а не он. Он еще немного почесал свои листья и принялся собирать зеленого друга домой. Я не знал, отчего вдруг так расстроился, ведь изначально встреча с ним ощущалась кошмаром всей моей жизни (я склонен к вечной драме). С ним, мама, всегда были эти эмоциональные качели, словно с Саратовым приходом появился на них извечный абонемент и выходных там не было предусмотрено. Но если и был он в чем талантлив, так это в том, чтобы распознавать мою хандру – ему сразу нужно было придумать что-то эдакое неуместное, что я сразу же забывался, о чем я страдал мгновение назад. Яблоко от яблоньки, да, ма? – Ты, это самое, Марк, забудь, что видел. Я не в себе был, жахнуло, со всеми бывает. В ответ на его реплику, я вбросил ему шутку о Сарате и срат-е, что он раскололся вместе со мной и смех это был такой же искренний и теплый, как и вчера. Я подумал, всегда ли он смеется таким смехом или это мне так повезло услышать его, будучи никем в закладках его еще короткой жизни? – Хорошо ты придумал, пацаны еще не додумались меня так назвать. Мне стало тотчас же холодно в области позвоночника и улыбка затрещала на моих губах, но удержать ее призрачную тень я все же сумел. Вновь окинул его взглядом и не нашел адекватной причины, чтоб доебаться, прошу прощения, возмутиться. Смутился еще сильнее, понимая, что его осуждают, но за что именно? Я не мог понять. И стало еще холоднее, холоднее, холоднее. – Бывай, Марк, – он снова дернул рукой, той же, что несколько часов назад утирал сопли и слезы при мне, ухватил горшок с растением и лейку, стремительно отрезая меня от себя металлической дверью. За ней не было слышно ничего, будто его приветствовала тишина и ему не было боязно там оставаться. А я все стоял и смотрел на эту дверь, думая, что все как-то снова неправильно и, к моему разочарованию, мозг успел сделать его достаточно увлекательным экспонатом, среди всего, что меня интересовало в последнее время. Мне хотелось разобраться в нем с ним. Теперь я интересовался только Тарасом. Я забросил смотреть Зачарованных и Интернов, косплея Быкова в своих самых влажных мечтах, не ловил у подъезда крыс, чтобы производить над ними жуткие опыты в своей спальне, не зачитывался сайтами о нейрохихургических успехах в Штатах и ты тоже поняла, что что-то не так, но никогда не говорила вслух, что я опездол и пора бы мне взяться за голову. Я взялся – каждый вечер наматывал круги вокруг дома с Королем и самым страшным было то, что я поджидал его, упивался мыслями о нашей следующей встрече. Но эти дни пролетели незаметно – свет в его окнах стоял круглосуточно (проверял), но выходящим его из квартиры я никогда не видал. Это наталкивало меня на мысль, что его просто нет дома. Но где же он тогда? Кто поливает его фикусы и кто соседствует с тишиной 112 квартиры? Где его мама и папа? Я больше не мог ни о чем думать, только об этих вещах. И лишь изредка о том, за что его можно ненавидеть, и кто мог бы быть тем человеком, который хочет сжить со свету долговязого Тараса? В один из дней на подоконнике появились новые цветки в банках из-под йогуртов и варений, дешевая, но престижная пепельница, от которой, на удивление, никогда не воняло, и повестка о дежурстве, которую повесила ты же, но на 112 квартиру. Я ощущал, что это он приложил столько усилий к тому, чтобы называть это место своим домом, и, мне показалось, что от этого я знатно успокоил все свои душевные метания. Это стало и для меня домом, стало нашим местом. Тем временем мы все же уехали в Кострому, как ты помнишь, оставив пса с баб Светой, а когда вернулись, я понял, что это было самым сраным решением из всех нами принятых. Разгружая вещи из салона, я вдруг увидал знакомую тень, пока Король сам не выкатился кверху брюхом мне в ноги и не заскулил, будто я не учил его собачьим манерам. Но я так скучал по нему, что решил наградить смешным потрясыванием грузного живота, а следом за его сумасшедшим радостным визгом я услышал его, мать твою Ирину Борисовну, голос: – С возвращением, Марк. Во внешнем виде Тараса не образовалось существенных изменений, разве что он был без тех своих пожеванных руковиц. Их отсутствие-то я сразу заметил. Почему я вообще говорю о его руковицах, думаешь ты? А потому, что в руках он крутил поводок моего пса, который я узнал бы в мгновение ока даже с закрытыми глазами. Как только я дергано хлопнул багажником, он, наверное, понял, что надо струхнуть, но на лице у него выползла еще большая самоуверенность в правильности сих поступков. Я же был взбешен не на шутку. Может быть, если бы спал не в машине эту ночь, а в кровати, я бы отреагировал совершенно не так, но я был уставшим и голодным. И почему-то злился на него, хотя так ждал... Быстро притянув его за рукав куртки, выдернул из рук поводок своего пса и устремился обратно к машине, намереваясь забрать вещи и уйти подальше от этого ебаного сталкера. Но только я чуть повернулся, как след его уже простыл, только дрожь подъездной двери прокатилась в тихом дворе. – Сбежал? Ссыкун сучий, – пробормотал злобно себе под нос, думая о том, как же так вышло, что вся эта ситуация накрыла нас, словно туча. Мне все это ужасно не нравилось, но на мои психи давно никто не велся, поэтому мы скоро закончили выгружаться, обратно вгружаться и весь оставшийся день я спал, как убитый, с Королем под боком. Мне ничего не снилось, но я хотел бы, чтобы во сне мы могли с ним нормального разговаривать. А на утро, пока я чистил зубы не своей щеткой и удрученно пялился на вскочивший на подбородке прыщ, меня схватило за грудки от понимания, что это все еще неправильно – угрожать и скучать по нему одновременно. Блять, с-к-у-ч-а-т-ь? Следующие мысли, которые я начал себе позволять, рассказываю о них с твоего позволения, были мысли о том, насколько Тарас одинокий человек, каким я ощущал его. В те редкие моменты, когда мы вместе ехали в лифте под звук пищащей системы и грохота его зубов, которыми он месил фруктовые жвачки, я разглядывал его со спины. Мне нравилось думать, что я, как увлекающий свою стаю хищник, стою позади и имею над ним некоторую власть (моей навязчивой мыслью была пизделка, в которой я хватал его за шарф или волосы и дубасил об стенки лифта – у меня все еще проблемы с агрессией), что в том числе позволяло мне открыто наблюдать и приводить шестеренки в движение. Я считал количество завитков волос, падающих на его шею, смотрел за тем, как неровно он стригся, как хохотабельно выглядывали его эльфийские уши и, самое конченое, разглядывал его небольшую татушку в виде креста и круга у большого пальца, явно забитую нестирильной иглой и чернилами под кожу. Однако, были и такие дни, когда я был рассержен тем, что думаю только о нем, даже когда мы примитивно находимся вместе в нескольких миллиметрах друг от друга и он неизменно узнавал о том, какие шалости вытворял Король, пока мы не виделись. Тогда я говорил ему идти в любое троевариантное человеческое нутро, смотря из-под бровей, и он, улыбаясь, всегда отвечал, что предпочел бы никуда не идти, а остаться со мной в этом узком темном дребезжащем лифте. Сарат стоял у меня поперек горла и мне казалось, что это отстойное дерьмо, ведь с ним мне интереснее, чем с той девушкой с шараги, за которой я ухаживал. Он вытеснял любые мысли о Галине, даже тогда, когда я брал ее за руку и провожал домой, купив при этом облепиховые леденцы, которыми позже так же угощал и его. Она казалась мне красивой, но посредственной, потому что у нее никогда не хватало тех дебильных, но захватывающих разум знаний. Например, о том, сколько живого антиоксиданта можно получить, если ее есть. А Тарас знал об этом и за этот краткий экскурс в раздел биохимии я и отдал ему эти леденцы в награду. В скором времени Галина свела все к тому, что я тупой ботан и увлечения мои помойные, как и вкусы в женщинах, а потому мы больше никогда не встречались. И я как-то, с удивлением, расслабился от того, что мне больше не нужно было притворяться заинтересованным, хотя с девчонками по-прежнему общался, но сейчас уже издалека и скорее по-дружески. Так шо не ссы, мам. Могло сложиться впечатление, что я успел хорошо узнать его, пока мы все чаще встречались утром и проводили те несколько минут за беседами, но это не так. Ему всегда удавалось меня удивлять, впечатлять, восхищать и еще многое другое, что обычно никто во мне не вызывал так интенсивно, как Тарас. Мне нравились его рассказы о том, как он жил в деревне все прошлое лето и с каким упоением помогал местному ветеринару присматривать за целым табуном лошадей. Я всегда спрашивал его, знает ли он, насколько лошади хитрые и безудержно волевые создания, тогда как он предпочитал заносить в эту категорию мелкий рогатый скот. Он объяснял мне, что существует разница в том, чем ты будешь кормить свое животное: будет ли это пыльное дерево, с которого овца отщипнет листья, или то будет сено из коровника? Я отвечал, что он дебил и на этом, обычно, наша дискуссия прекращалась, поскольку у подъезда меня поджидал Вадя, а Ваде сильно не нравился мой новый соседский товарищ. Иными словами, стоило Ваде и Тарасу увидеться, как они оба сгущали краски, и если бы я был чуточку проницательнее, то сразу бы понял, что это не интуиция, а прямое доказательство того, чем мог бы этот долговязый вкатывать ядом моему лучшему другу. – Снова ты с этим пидором ходишь… – он выплевывает эти слова себе под ноги и я ощущаю, как завожусь с полуоборота. Сарат, наверное, слышал эти извечные подстебки, но, за что я ему благодарен, так это за то, что на них он не особо велся, а быстро уходил, обгоняя нас. – Вадя, я уже тебе говорил, что ты сам ведешь себя как пидор, навешивая ярлыки на незнакомых тебе людей, – я не считал, что должен был его защищать, но меня искренне тошнило выслушивать оскорбления. Ведь просто так это клеймо на чуваков мы не весили, это должен быть либо особенный повод, либо доказательство чужой голубизны в режиме реальной жизни. Ни того, ни другого, у Вади не было, так что я считал его бесстыжим засранцем и не стеснялся чморить в лицо. Ты бы меня за это осуждала, мама, если бы знала, сколько молол мой язык, приводя других людей в бешенство. – А ты, типо, знаешь его? Я тоже не знал его. Но разгонять чужую ветряную мысль я не хотел, я не мельница и мне тогда, как я и говорил, еще удавалось себя не накручивать. К огромному сожалению, все хорошее имеет свойство заканчиваться (я уже говорил, что люблю драматизировать похлеще девушки с ПМС?) и моему покою тоже пришел конец. Я его похоронил так же скоро, как и свои железобетонные, как я думал, принципы. И тогда-то я по-настоящему полетел под откос. Несмотря на то, что, как я и писал ранее, мы оба посещали школу, я никогда не сталкивался с ним нос к носу и предполагал, что он учится не в моей сто пятнадцатой общеобразовательной. Но, как оказалось, это я брешил нарциссизмом и дальше своего класса тупо не заглядывал, так что наша встреча перед зимней дискотекой оказалась кринжовой. Прости, мам, ты не знаешь таких слов – это был тотальный беспросветный тырындец. Может быть я и правда настолько ограничен и преобладающая концепция моей жизни строится на том, чтобы романтизировать и хавать только свои дереализации, но Сарат, в отличие от меня, ни капельки не удивился, взглянув точно в лицо. С ним рядом толпились наши знакомые с параллели, однако, было очевидно, что он в этой толпе совсем один, никто даже не удостоил его коротким интересующимся взглядом. Кажется, его даже случайно толкнула мелкая на его фоне Катька, настолько он был непримечательным. Не извинилась. По моему позвоночнику снова побежал знакомый холодок. Я тотчас же отвернулся. Это была небольшая, заводная репетиция, большую часть которой я дремал рядом с Вадей, подложив под голову рюкзак, а девчонки вертелись туда и обратно. Вадя раздражающе посвистывал себе под нос, вращая белки глаз за легким танцем Дарины, которая ласково улыбалась ему с другого конца зала. Тошнотники. Они встречались, но знал об этом только я, хотя, как по мне, любой дурак это бы уже давно понял. Влюбленных по глазам видно, это ты мне говорила, да, мам? Ты всегда права была. Я тоже так и спалился, но не об этом… … И так бы я и вырубился бы окончательно, усмирив беспокойного друга, но тут же мне подвернулся забавный случай: Даринка, будучи злостным троллем из всех мне ранее и ныне известных, вытянула из толпы Тараса и еще одну неизвестную мне девчонку, поставив их танцевать вместе. Даже Вадя заулюлюкал, увидев эту картину. – Нихуя же, и на улице этого твоего чмошника тоже выдался праздник. – Че за херню ты несешь… – пробурчал, а сам с упоением, но скрываясь как мог, наблюдал, что этот долговязый вытворял своими неумелыми ногами и руками. Как едва ощутимо он прикладывался рукой к чужой талии, как умилительно он барахтался ногами, пытаясь держать ритм, но бесконечно сбивался, краснел, и все же гнул свое, продолжал стараться. Ему упорства было не занимать и я всегда его за это безмерно уважал. Попытки, этак, с пятой или десятой, но у них вышел сносный круговорот по залу. Дарина была счастлива, тарасова напарница будто майский цветок распустилась в широкой улыбке, и кто-то даже ударил его благодарно по плечу, но сам Тарас оставался словно каменное изваяние – небрежно он сбросил чужую лапу и, подхватив свой рюкзак с пола, стремительно покинул помещение. Нервишки, видать, сдали. Довольная ухмылка тут же соскользнула с моего рта и упала куда-то под плинтус. Он никогда не был счастливым человеком, не считал, что заслуживает похвалу и оттого любое доброе, незамутненное коварным умыслом слово воспринималось им как тысяча раскаленных иголок, вогнутых подкожно. Про это я уже знал. Понял. Какая же херня, мам. До сих пор не могу объяснить, почему я встал и последовал за ним, хотя обещал Ваде с Дариной зависнуть этим вечером вместе. Они что-то кричали мне вслед, но я не слышал – не хотел. Важным было другое, только это я четко понимал, и потому ноги мои неслись все быстрее и я ждал, что смогу нагнать его за каждым начинающимся углом. Но, оказалось, он сам ждал меня, и, если бы не его рука, я бы переебал себе позвоночник напополам, скатившись по ступенькам спиной. – Воу, полегче, не гоняй, – я ощутил его дыхание на своем выбритом загривке и только одна мысль об этом заставила меня покраснеть настолько ярко, что если бы я тут же не набросил на себя капюшон толстовки, это стало бы всеобщим достоянием моей отжившей молодости. Я трепетал под его рукой, он знал это и я тоже знал. Но говорить об этом вслух было совсем необязательно. Так что он отпустил мою ладонь, случайно или не совсем случайно, ты понимаешь, проведя пальцами по вздувающимся венкам напоследок, а после предложил прогуляться до дома вместе, раз уж так вышло, что мы столкнулись. Мы снова говорили. О том, что будет, если взорвать баллоны с кислородом, попавшиеся нам на глаза. О том, сколько всему миру нужно лампочек, чтобы осветить каждую комнату каждого дома каждой страны каждого материка каждой планеты. Он говорил, что будет жить на Марсе, я же сказал, что там жизни нет и мы почти поругались, но сошлись во мнении, что жить на Земле, здесь, не так уж и плохо, пока есть кто-то, кто рядом. Помолчали. Он закурил. Казалось неловким понимание того, что он понимал что-то, что я хотел, чтобы понимал только он и наоборот. Только вот если Тарас на это лениво дергал уголками губ, то меня порывало вытошнить, ударить его в подбородок или просто раствориться. Вместо всего этого мы продолжали разговор о спящих медведях, всех известных нам английских каламбурах, доте и геле, который он использовал для укладки волос. – А как там Король поживает? Мне нечего было ответить, ведь жизнь этого товарища, в целом, оставалась неизменной. Я поделился новостью, что у него чешутся зубы и ему нужны прочные игрушки, чтобы он терзал их, а не диван в родительской спальне. Тогда Тарас необычайно засиял и, схватив меня снова, словно я девица, думающая сигануть с собственной свадьбы к бывшему в Гелик, потащил меня наверх. Так я впервые очутился в его 112, немой квартире. На вышитом нитями входном коврике красовалась надпись «HOME SWEET HONE» и только я собирался посмеяться над этим, подергав его за что придется (это была штанина), я вдруг понял, почему тут разговаривают не на языке децибел, а на языке вращения белков глаз в глазницах, взмахах рук и дрожании головы. Опираясь об угол двери, ведущей в гостиную, стояла его мама, а из горла у нее торчала трубка. Мозгов мне хватило промолчать по этому поводу, и я как-то сам по себе понял, что тут слова не нужны, и тихонько кивнул ей. Она кивнула мне в ответ. Мама Тараса, нисколько не раздумывая и не переживая о том, что произвела явный трансформирующий мое представление о жизни эффект, достала из кармана листок и ручку, быстро нацарапала несколько слов и протянула его мне. «Здравствуй, я Александра Семеновна. А ты Марк?» – Марик, рад… встрече. Тарас хохотнул, поглядев на меня взглядом, говорящим: «ты - болван». Мы быстро стянули ботинки, и я прошел мимо Александры Семеновны за Саратом в его комнату, при этом внутренне поежился от скребнувшего по затылку взгляда. Времени как следует разглядеть спальню у меня не было, да и это не было так важно. Важно то, что он протянул мне резиновую утку, совершенно новую, будто только что купленная в магазине. Я посмотрел тупо, не понимая, причем тут утка, я и он, мы двое в шаге от его просторной незаправленной кровати. – Передай Королю. От меня, – он хотел было что-то еще добавить, но, кажется, передумал, а когда я хотел попросить его продолжить – замешкался еще сильнее, решив выпроводить меня так же быстро, как и привел к себе домой. Коридор был пуст в этот раз, я лишь мог услыхать тишайше работающий телевизор за закрытой дверью и увидеть белые всполохи, отраженные на полу. Он дал мне ложку, чтобы я не мучался со своими кривыми ногами, вернул в мои ладони утку, до боли сжал их и предложил встретиться завтра в школьном актовом зале после всех уроков. Я согласился. И весь следующий день я мог только и думать о том, как пройдет эта встреча. Я ничего особенно не ждал, разве что мне хотелось понять, почему я не могу выбросить это из головы. Мне казалось, что моя голова - старый двдишник, прокручивающий одну единственную касету раз за разом: вот Тарас улыбается и высовывает язык, когда нас заваливает большими хлопьями снега по пути в школу; тут он смешливо дергает ногами, пока сидит на скамейке перед уроком физики (случайно увидел однажды); здесь Тарас всегда вздыхает, пока кто-то сплетничает рядом с ним; все чаще Тарас угрюмо ворчит, если его просят пододвинуться в толпе, бегущей в столовку; а также Тарас, внимательно смотрящий мне в глаза, когда я занят тем же самым делом и его блеск в глазах после, о котором я думаю больше всего. Я мотаю головой, встревожив этим спящего Вадю. Историчка недовольно косится через черепашичьи очки в мою сторону и приглашает отвести урок за нее, потому что это профилактирует мое конченое неуместное совершенно веселье. Оставшийся урок я пересказываю все интересные факты об Александре 1 и этого хватает, чтобы я ушел с четверкой под веселый звонок из кабинета, затерявшись для вида в толпе семиклассников. Когда я наконец оказался в назначенном месте, Тарас уже развлекался настройкой аппаратуры и что-то мудрил в компьютере. Он выглядел необычайно занятым и пока он не слышал о моем появлении, я засмотрелся на то, как легко порхают его пальцы над клавиатурой, как от усилий он тянет шею ближе к монитору, а его ресницы трепещут белым светом, требуя, чтобы их владелец моргнул, смочив слизистую. – Ты хоть моргай иногда, а то зрение посадишь. – Че за привычка комментировать все подряд что ты видишь? – я знал, что он не испугается моему внезапному появлению, но в его голосе пролетел разряд молнии. Чем-то он был недоволен и я решил, что со своим недовольством он в силах справиться сам. Я же скинул рюкзак, куртку и уселся в первом ряду актового зала, ожидая того, что меня здесь могло развлечь. Когда все было готово, Тарас негромко включил свой музыкальный плейлист, уточнил, додумался ли я запереть дверь на ключ и, когда я кивнул, протянул мне ладонь и пригласил подняться на стену. Я зачем-то принял его жест и вот мы в одно движение оказались на сцене, а я в его дрожащих объятиях. Все это казалось мне цирковым представлением, я не понимал, для чего здесь нахожусь: для танцев? ебать. Тарас ткнулся локтем в стену, погасив свет и оставив мерцать лишь клубную лампу, а после притянул меня за шею еще плотнее, чем было до этого. Мы медленно раскачивались из стороны в сторону под тарахтящую музыку и в этот момент он будто вложил мне в голову слова о том, что я должен отпустить происходящее и просто плыть по течению. Я так и сделал. Ничего не хотел и не ждал, просто двигался вслед за его руками и ногами, ох, его руки на мне— Не помню сколько это продолжалось, но в один момент он выпустил меня из объятий и, даже не посмотрев в мою сторону, уселся на сцену, свесившись с нее наполовину. Когда все наши физические взаимодействия мгновенно исчезли, я испытал холод, морозящий меня с ног до головы. Мне было неуютно без его руки и дыхания на своем лице. Чувство испанского стыда редко обуревало меня, но сейчас это было самым близким к реальности чувством, что я испытывал. Мне казалось в тот момент, что моя жизнь не принадлежит мне, что ею управляет маленькая глупая фанатичная девочка, которая только познает чудеса пубертата и отчаянно хочет внимания и любви. Мое сердце было не в порядке и тахикардия теперь была нередкой гостьей в грудной клетке, благо, мое сердце принадлежало только мне. – Так бы и затянулся сейчас. Но правда в том, что мое сердце забрал он и я больше не могу полюбить, как бы я не пытался. Мы должны были поговорить о том, что происходит? Это было самым логичным выводом, к которому я когда-либо приходил, но Тарас слишком любил прикидываться недалеким по интеллекту от наших братьев меньших, оттого мы тормозили столь явно, что шаг за шагом преодолевали только через конфликты, чтобы сбросить спесь с той херни, что мы мутили, мутили, и еще раз мутили. – Если ты собираешься пробоваться на роль моего кореша, то знай, что за свое место Вадя будет драться до крови, – я решил, что ход конем нужно делать либо сейчас, либо никогда не делать его. Я играл по его правилам и ожидал, что припасенная мною королева в рукаве еще пригодится, но он оставался непрошибаемым. Я –лишь пешка на его шахматной доске. – «Кулаки разбиты в кровь, я дрался за твою любовь...» – Ты, блять, умеешь разговаривать как человек или нет? Как я уже и писал ранее, отвечать на глупые, по его мнению, вопросы Тарас не любил, поэтому еще на какое-то время над нами висела туча молчания и моей злости. Я смотрел в его безмятежное выражение бровей и впалых щек, примитивно недоумевал: почему мы вдруг поменялись местами и все мое хорошее настроение как рукой сняло? Был ли он энергетическим вампиром или нет, но я изрядно истощился за тот период бесконечных дум и некрасивых выводов этих соображений. Было холодно и ненависть к себе где-то рядом махала мне рукой, пока я вырезал себе глаза, чтобы ее не замечать. Ответ был один. Я – психованный мудак, который пытается удержать то, что у него есть, но ему словно всегда обрубают руки, желая, чтобы он потерял все и всех до единого. Мне вдруг захотелось уйти и, я думаю, он почувствовал мое настроение, ведь иначе я не могу объяснить того факта, что он вновь в абсолютном молчании резко поднялся ко мне на сцену и, притянув за воротник рубашки, крепко поцеловал прямо в губы. Это не был тягучий танец языков, он только и сделал, что прижался ко мне своими губами, а я вдруг осознал, что ничего лучше этого чувства я ранее не испытывал. Мне все еще стыдно писать об этом, но я хочу, чтобы ты понимала, чтобы тебе было за что оправдать меня или возненавидеть – но я пытался быть нормальным, хотя нормальным я никогда не был, особенно после того, что произошло тогда в актовом зале под тихие стенания его печального музыкального плейлиста, да и мои тоже. Он назвал это «друзья с привилегиями» и вот так мы продолжали жить дальше, запечатав навсегда этот момент. Он признался, что хотел меня всегда, а вот уж в каком смысле – не уточнял. Я с тяжелым сердцем ловил фантом тарасова шепота мне на ухо каждый раз, когда попадал в зал в последствии и смотрел на поломанную деревяшку, отскочившую от пола на сцене. Это я упал там в тот день, потому что он зацеловал меня до трясущихся коленей. Меня страшно мутило от мысли, что кто-то узнает об этом. Но знали только я и его хитрые, подъебистые глаза, которыми Сарат сканировал меня, будучи любителем сидеть на сцене со свешенными ногами и колупать пальцем край этой поломанной деревяшки. Он часто вспоминал ее, когда мы были одни и я до сих пор не могу понять, почему только это стало самым запоминающимся в его картине мира обо мне. Помимо моей конченной влюбленности в него, конечно же. Время летело нещадно, уже наступал на пятки январь, пока мы прощались с таким важным в нашей жизни декабрем: знакомство, расприи, но вот я сбежал к нему в новый год целоваться под бой курантов прямо в подъезде, на лестничной площадке нашего дома. Он принес мне журнал по абдоминальной хирургии в подарок, а я извинялся, что ничего не придумал, но Тарас каждый раз смотрел на меня своими невозможными глазами и говорил, что «я – это уже все». И все же, каким бы добрым и ласковым он не был, иногда я думал, что Сарат не притворяется тупым, а серьезно был таким. Он всегда встречал меня у входной двери своей квартиры, вешал куртку и подавал лопатку, здороваясь при всем этом. На его лаконичное «привет» из меня вырывалось раздражительное «минет» и этот придурок тут же падал передо мной на колени, сдвигал мой ремень выше и пробирался пальцами к собачке на моих штанах. Он сосал с упорством через рвотный рефлекс, всегда глядя на меня снизу вверх (и где он так научился?), и его не смущал даже тот факт, что мы могли оказаться не одни у него дома. У него не было тормозов и мои он постепенно сорвал тоже. Мы дрочили друг другу на каждом незаметном углу: в его спальне у свободной стены; он драл меня своим скользящим сочащимся смазкой членом через сдвинутые бедра у стиральной машинки каждую субботу после своей тренировки, пока мои стоны заглушала дребезжащая, стирающая его форму махина; со скрипом на разваливающейся софе на кухне мы целовались и обнимались крепче некуда, когда я оставался ночевать. Мы так же бесстыдно сделали это однажды на полу коридора, целуясь и кусаясь так рьяно, что порвали мою домашнюю футболку, и я еще долго не мог там находиться без стеснения. Ни у кого не оставалось сомнений, что мы с Тарасом друзья. Даже ты так думала, боже, говоря, что я слишком влюблен в этого нахального ангела. «По глазам же вижу». Но он и я знали, что наши отношения нельзя охарактеризовать в рамках дружеских, любовных, и так далее причитающихся, хотя он все еще шептал мне напоследок, что мы «друзья с привилегиями». Меня ранило без ножа. Потому что на самом деле это всегда было что-то большее, но вместе с тем и меньшее, потому что никто из нас не хотел придавать этому оттенок серьезности, но также мы не могли прожить друг без друга и половины дня. Дело было и в том, что он стал гулять вместе со мной и Королем вечерами, стараясь не упускать возможности наласкать этого шерстяного добряка до состояния, в котором он теперь все время пребывал. Король стал еще более любвеобильным псом, постоянно просился залезть ко мне в кровать на ночь, однако это не спасло его от небольших пиздюлей, когда отец нашел мою сгрызенную шапку и его же собственный ремень в придачу, как ты помнишь. Я чувствовал себя эфемерной, блять, субстанцией, которая разлагалась быстрее, чем я ловил его в своем поле зрения. Меня больше не тошнило рядом с ним и я не хотел его прибить, разве что в те моменты, когда он пытался задавать мне неуместные вопросы, которые разрастались все больше, по мере того, как тайна каждой темной страницы была перевернута нами. Мои – его, его – мои. Его интересовала баба Света, из-за срача с которой я и прописался у него не диване, неминуемо все возвращалось к тому, откуда у меня проблемы с агрессией, как долго я нюхаю клей и как мы все-таки нашли Короля, не было ли рядом с ним еще одного похожего щенка? Я же спрашивал его о матери, той трубке, торчащей из ее горла, почему у него нет отца и как долго я игнорировал его существование по факту. Мы оба молчали, все итак казалось более-менее очевидным, если пораскинуть мозгами. Но я неизменно бесился и уходил, ничего не отвечая и не давая ему возможности заговорить первым, а долговязый сопляк вздыхал, отворачивался от меня в ответ и на утро его белки глаз были красными. Я ощущал себя придурком и уже с удовольствием подвергался любому внешнему насилию, чтобы после сверхурочно насиловать мозги ему, а потом и себе. Так все и привело к тому, что однажды меня подкараулил Вадя, и подкараулил нехорошо, так как пришел на стрелу не один, а с корешем с другой школы. Это был тот еще вафел, но смотрелся устрашающе, благодаря широким плечам и сбитым кулакам. Морда кирпичная, окликающая меня на входе у школы. И вот я, Тарас, мой лучший друг и Степан завернули за угол. Все были напряженные, скукоженные, а я один лишь думал, что у нас намечается светская беседа. Вот дурачье. Степан тормознул меня за плечо, развернув к себе лицом и выдохнул изо рта зловонную порцию слов и запаха: – Ты, вроде, свой пацан, Марик, но в последнее время херней страдаешь. Ты бы прекращал это, никому здесь не нравится то, что ты этого педика покрываешь. Я не сразу нашелся о чем сказать, да и Тарас не спешил оправдываться. С тех пор, как мы оказались ближе друг к другу по душе, я знал, что Тарас не по мальчикам, а больше даже по девочкам, но со мной ему было хорошо, так что мы не разводили костер драмы вокруг его и моей ориентации. Ведь я все еще тогда считал, что я ровный пацан, как и вещал кореш Вади, с тем непримечательным исключением вроде того, что я заполошно сосал яйца и член Тарасу, когда у меня или у него никого не было дома. – Да че ты, блять, возишься, я тебя нахера брал с собой? Сначала дело сделай, а потом пизди. Отойди, – Вадя смачно харкнул себе под ноги и подошел из-за спины, что-то пряча рукой в кармане – то было стекло, которое он только что незаметно подобрал с земли. Нет, я знал, что Вадя неадекватный временами, что он против голубизны больше нас всех вместе взятых, что привык жить по понятиям и меня тому учил, но, чтобы он без лишних слов замахнулся на Тараса с импровизированным колюще-режущим предметом, вот от этого я явно ошалел. И это еще слабо сказано. Но я среагировал быстро: толкнул этого долговязого в сторону и перехватил вадькину руку, пока он матом и ором не попытался вывернуться из моего захвата – сопляк меня натаскал за то время, что мы тусовались у него в квартире вечерами. Все это было похоже на нелепое столкновение двух пьяных дебилов, а Степан и Сарат просто стояли в стороне и уже никто не понимал чем все может решиться. Вадькин кореш что-то вякнул, видимо пожал руку Тарасу (слабое мельтешение я увидел лишь краем глаза, не до того было, сама понимаешь) и отошел курить. Может понял, что обороты набирает ситуация, и не хотел вляпаться по самые уши. Ну и правильно, вот только что ему, что мне – хуй разница. Не каждый день на тебя лучший друг наезжает, называя пидором, и пытается убить того самого пидора, из-за которого ты этим пидором и стал. Ебаная жизнь, дай мне силы. – Отпусти, сука, – Вадя орал как черт, Тарас тупил конкретно и все еще стоял практически неподвижно, смотря в испуге на все происходящее, а я, казалось, умирал, падал с сотого этажа, разбивался в щепки, воскресал и снова падал. Рука ходила ходуном: я не боялся крови, тем более собственной, но я переживал за то, как бы он не пострадал. Это было самым важным. – Мразь ебучая, ты на кого полез, ты думаешь ваще или нет? Я сдавленно прохрипел что-то, похожее на смутное «отъебись» и тем самым потерял бдительность, пока Вадя не пнул меня как следует в колено и я не отлетел от него на пару шагов назад. Он набросился на меня снова: в его глазах плясал огонь, бурлил фонтан ненависти и ему уже было фиолетово кого убить – меня или Тараса. Все мы поголовно были козлами в тот самый миг. Еще одна тупая минута передышки между новой волной истерики и, вдавив меня спиной в стену школьного спортивного комплекса, мой лучший друг зверино осклабился и после я уже готовился к самому худшему: – Забил на меня, скотина, все дни с этим заднеприводным проводишь, что даже про днюху мою забыл! Ты как после этого мне в глаза смотришь еще, блядина! Блядина ты, Марик, сучка первосортная. Противно смотреть на рожу твою. Знаешь же, что с такими опущенными делают, ведь ты и сам со мной их опускал, – Вадя поднял сырую руку, с которой уже капали красные струи и приставил самый острый скол к моей шее. Сонная артерия заполошно била сквозь тонкую интимную кожу и по ощущению я был словно в дешевом триллере, под который адреналин скачет не от интереса, а от мерзости. Я не мог смотреть Ваде в лицо, я не хотел ничего ему говорить, оправдываться, ныть или пиздить его в ответ. Вместо этого я глядел поверх его плеча на тарасово лицо: он плакал от испуга, словно маленький, и мне тогда так захотелось утешить его, хотя сам буквально начинал истекать кровью, так как Вадя сильно вдавил мне на кожу острием. Это был конец моей борьбы. Я понимал, что умираю пидором и фантазия о том, что у меня будет голубой обосранный памятник на старом деревенском кладбище, куда будешь ходить только ты и, может быть, он, меня каким-то образом расщепила на атомы от ебаного абсурда. Но, как видишь, я пишу это письмо, а значит, я остался жив и никакой памятник ты пока можешь не заказывать, потому что в последний момент, когда я уже был готов испустить дух и закашляться кровью, Тарас ударил Вадю со спины и связал ему сзади руки какой-то трепанной веревкой. Ну, точно в фильме, подумал я, и рухнул на землю, схватившись за горло. Дальше я уже проснулся в больничке, а ты в это время гасила чай на стульчике возле моей койки, что тебе принесла медсестричка приемного отделения. Рассказывать о том, что было дальше, я не вижу смысла, поскольку ты присутствовала при оглашении батиного приговора на кухне вечером: из дома ни на шаг, а с Тарасом Мельниковым я больше не общаюсь. Ты лишь поддакнула, хотя была задумчивой и рассеянной. Батя отобрал у меня телефон, ключи от дома и выписал справку о том, что я не появлюсь в школе в ближайший месяц. Я спорить не стал, отчего он был рад еще пуще, но и согласиться с таким раскладом я тоже не мог. То время я помню смутно. И выныривал из пьяной дремы я только в те моменты, когда за стеной бился кулаками в дверь Тарас, пытаясь выяснить хоть что-то, но баб Света гнала его взашей, что непременно ломало все его упорство. Я слушал его голос через стену и это не вызывало во мне ни единого отклика. Король, сидящий рядом, поскуливал и подносил мне в зубах ту резиновую утку, что он подарил. Я ничего не говорил, только скулил внутри вместе с псом, пытаясь посильнее размозжить в пальцах утиную голову. Хотя так толком и не понимал, что это была за глухая тоска, которую перекрывали анальгетики и какие-то одурманивающие травки, что мне давали пить в разбадяженном виде. Оказывается, от сна можно устать, но это было тем, что помогало мне не существовать в реальности, и я был рад проводить под одеялом все то время, пока за окном не начинало смеркаться и меня не оставляли совсем одного в квартире. Тогда я лениво ел то, что находил в холодильнике, мокнул под горячей струей в душе не больше нескольких минут и вновь возвращался в свое мрачное царство. Тощим и вонючим депрессировать мне было не в удовольствие, я всегда говорил тебе, что отвечаю за самое что ни на есть эстетичное саморазрушение. Ты в то время громко рассуждала на кухне с баб Светой, что у меня действительно депрессия, а не шальные гормональные всплески, но она уверяла тебя, что я бодр, весел и охотно иду на контакт, пока она рядом. Но все это было хуйней, мне было черство и в какой-то раз я даже испугался звука собственного голоса – так долго я ничего не произносил вслух. Все в те дни омрачало мою жизнь, за исключением, наверное, одной вещи – я стал много читать и вскоре стал думать о том, что нейрохирургия действительно не мое. Может быть, я мог бы стать писателем или литературным критиком? Мой психолог говорит мне, что таким образом я хотел вернуть себе контроль над жизнью, хотя бы в этом проявлении. И, как ты знаешь, я в конечном счете выучился именно на филолога и долго преподавал на старой кафедре своего университета. Кто бы мог подумать? А ведь я уже почти и забыл об этом. Вот где было начало моего пути и причиной тому стало то, что я истязал себя худшим чувством на свете – любовью безразличием. Когда мне вернули в руки телефон, ключи и выдали расписание на новую четверть в школе, я подумал, что это какая-то новая часть моей старой жизни? Но я больше не хотел ее. Ни новой жизни, ни старой. Я не хотел ничего. В начале марта того ужасного года я впервые оказался на приеме у психиатра и мне выписали первый рецепт на колеса, что предположительно должны были меня вывозить. То ли они, то ли унылая мартовская чача, а может я просто дебил – я не знаю – но я потерял в эмоциональном интеллекте и все, что я знал, было мною утеряно. Теперь я двигался как маленький ребенок или сильно обдолбанный человек – все было мне непонятно, тяжело и вечно хотелось вернуться в твои объятия, мама. Я лишился лучшего друга, который теперь не упускал случая превратить мою жизнь в ад, с Тарасом мы взаимно не обращали друг на друга внимание, весь мой авторитет, уверенность в себе и желание добиться чего-либо так же быстро утухли, как и все, что мне оставалось. Я написал заявление на литературу и английский, повергнув этим в шок классного руководителя и свершившийся поступок словно снял с меня кандалы. Я ощущал, что больше никому и ничем не обязан, кроме себя самого. За плотной подготовкой к экзаменам я упускал все: свидания, вечеринки, дешевый алкоголь и наркотики, яркие молодежные встречи и беззаботные дни, наполненные весельем, празднеством и суетой. Вместо этого я глотал книги одна за другой и это дело стало центром моей вселенной, зарождающаяся мечта и отсутствие к ней препятствий, кроме очевидных. Я совершенно не знал английский. Но и это не остановило меня в погоне за тем, чем я вдохновлялся. Зима прошла, весна прошла, и вдруг я очутился в ослепительном июне - не помню как и преодолел все это. Правда не помню. Когда аттестат был у меня в руках, а позади остались школьные друзья, добрые воспоминания о всех прожитых днях и событиях, я подумал, что так и должно быть. Я сидел на ступенях своего второго дома, пока солнце резало мне слизистую глаз, вдыхал запах тухлой краски с перил и это был самый спокойный и уютный миг, с тех пор, как я проснулся ото сна. Я вышел в ремиссию и мог позволить себе наслаждаться всеми звуками, цветами, начал лучше есть и спать, хотя и с некоторыми усилиями, и все ощущалось правильно. Наконец-то правильно. Но он всегда знал, как можно было испортить мне жизнь. Сперва узлом на рецепторах слизистой стянуло запахом мха, бергамота и морского бриза, к которому я привык против воли, затем надо мной возвысилась его тень и только после: – Боюсь, что это наша последняя возможность поговорить, – он присел рядом со мной, касаясь уголком кроссовок моих парадных туфель, ткнув в наши аттестаты. – Все теперь позади. Я кивнул ему, мол, ты прав, все действительно позади. – Тогда говори, что хотел, – голос мой был ровный, немного уставший, но я ничего не ожидал. Мне казалось, все в наших отношениях уже решено, с тех самых пор, как я услышал его плач возле своей двери в последний раз. Он больше не был в моих глазах предателем, тряпкой и самым долгожданным событием за целый день. Он стал никем. Без имени, без звания и возможности влиять на мою жизнь. – Марик, мне… будет не хватать… наших разговоров. Как раньше. Я отмахнулся от него, подгибая под себя ноги и говоря, что он справится и без меня. Будто ему и поговорить больше не с кем, честное слово, он меня за идиота держит? Тарасу это явно не нравилось, но он не знал, что мог сделать или сказать, потому что знал, что я ему не позволю. Все, как в нашу первую встречу, только наоборот. Шевельнул застенчиво плечами, словно ему стало физически тяжело делить со мной одну ступень, на которой мы так и сидели, схватив за хвост угасающий момент. Моменты... грустные, одинокие и неразборчивые, только ими теперь полнилось мое хранилище знаний об этом человеке. Они закрывали собой все: танцы, мои истерики, оканчивающиеся тихим примирением и найденными в куртке мятными леденцами, хаотичные стискивания рук и талий в лифте на седьмом этаже, где он всегда чуть замирал, прежде чем двинуться дальше, и даже ту встречу, при которой он впервые крепко обнял меня с хрупкой любовью в этом жесте, пока я нюхал клей и раздолбанно ему ухмылялся. И это ему тоже не нравилось: я внутренне содрогнулся. Какой-то младшекласник с его мамой прошли мимо нас, стуча ногами по ступеням и это дало нам небольшую передышку: ему от сварливого и недосягаемого меня, а мне от заполошного роя мух в голове, кричащих, что я должен уносить ноги, пока не стало поздно. В этот момент я посмотрел на его отросшие волосы, за которыми теперь скрывались его эльфийские уши и все во мне протестовало против этого нового облика. Он выглядел не так, как рисовало его мое воображение, и с тех пор я помню только это: он надел длинную рубашку, опустил челку, на лице часто была тряпичная маска – герпес мучал. Тарас закрывался и я решил, что будет несправедливо открыться для него первым. – Так ты… «Так ты теперь будешь изучать английский? Поздравляю! И у тебя больше нет друзей? Это делает нас ближе: ты тоже не нужен им, как и я. Но ты все еще нужен мне. Ты заметил, что я убрал все цветы с подоконников? А как же Король? У него все хорошо? И твоей бабушки больше нет, неужели она умерла или переехала от вас? Тебе неинтересно со мной? Знаешь, я вижу, что ты страдаешь, но я больше не хочу нести ответственность за твое страдание. Это все ложь. Твой шрам на шее... Я вижу тебя во сне каждую ночь и ты неизменно проваливаешься под пол и я долго кричу. Так ты слышал?..» – Блять, да хватит нести херню, Тарас. Ты все обо мне знаешь, не надо тупых вопросов. Я уезжаю в конце месяца в Питер и там надеюсь начать все с нуля. Без тебя. Закончим на этом, ок? – Почему ты решил, что мы больше не друзья? Я не знаю, что бесило меня больше. Бесило ли то, что он хотел быть кем-то для меня, или то, что он все это время думал обо мне так? Я даже не стал ничего говорить после, мне казалось, что я бы набросился на него, если бы не дворник, который мел в паре метров от нас. Стыдно затевать драку в роскошных туфлях и при параде. – Удачи, Тарас. Мне пора. — Тогда и мне, наверное, тоже пора. Мы одновременно тяжело поднялись, пожали друг другу руки в слабом свете панорамных стекол за нами, и я запомнил этот миг навсегда. Сколько бы слов мы не произнесли, все они оказались бесполезными в эту секунду. Он тоже это понял. Гору не сдвинешь, море не выпьешь, облака не перекроешь и больше никогда мою любовь ты не почувствуешь. Опустив взгляд, в его руках я заметил помимо прочего нашу общую фотку со всей параллелью, сделанную каких-то несколько часов назад. Странно, что мне ее не отдали, подумал. Фотографии есть история, которую ты никогда не сможешь уничтожить, только если не решишь ее выбросить или сжечь. Но хотел ли я помнить все это? Не хотел, как и он. Мы поставили жирную точку и если это заставляло нас вопить от боли, то никто не показал этого. Ебаные актеры ебаного театра. Тарас, не глядя и быстро, будто боялся передумать, оторвал кусок бумаги с краю, выпустив его из рук навстречу подувшему ветру. Все в нем кричало: «смотри! Смотри на меня! Смотри, я вычеркнул тебя из своей жизни, как и ты меня!», а меня раздирало изнутри, потому что знал, что он оторвал мое лицо с фотографии, ведь это я стоял крайним слева в последнем ряду. Улыбнулся мне, пока я не мог совладать с открывшимся от ужаса ртом, и, подкинув в воздух свой аттестат, ловко его хватая открытой ладонью, ушел в направлении, которое было для меня неизвестным. Я посмотрел ему вслед, заметив, что на правом запястье у него красовалась татуировка с красной веревкой, что чудным образом ему шла. У меня не хватает смелости думать об этом много, даже с тех пор, как прошло много лет. Тем же вечером я подкинул под коврик записку, говорящую куда больше, чем я когда-либо смог сказать сам.* Через несколько дней там было пусто. В день моего отъезда на подъездной стене я нашел надпись, гласящую: «Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит». Ты долго спрашивала меня в телефонных разговорах почему именно эта надпись красуется на моей груди, это же просто партак, да и отчего вдруг я посвятил себя изучению биографии Булгакова. Больше ты можешь не спрашивать меня, мама. Однако, возвращаясь в события того дня, когда я покидал отчий дом, ведь нам нужно сделать правильные выводы, не так ли? Мне было неимоверно тяжело расставаться с Королем, который к тому времени с трудом приступал на задние лапы и я понимал, что добряк совсем поплохел. Мне хотелось забрать его с собой, чтобы он не пропустил ни минуты моей жизни без него, чтобы продолжал залечивать мои душевные раны и смешно грызть тапки, пока я снимал это на видео. Без него стало совсем тошнотворно. Отец, привалившись к косяку моей спальни, наблюдал за тем, как я мажу ему лапы, трескавшиеся и мозолистые, сладко воркуя над тем, как он сопит и ворочается. – Эх, старина, ты разваливаешься быстрее меня, что за дела? Еще и хозяин бросил, вот непруха-то, скажи, – на его издевательские реплики Король грустно протяфкал, соглашаясь, по всей видимости. – Бать, вот ты язва. – От язвы слышу, Маркуша, – я знал, что даже отцу было тяжело прощаться со мной, хотя у нас и не принято в открытую говорить о таких вещах. Но он храбрился как мог, подкалывал меня пуще прежнего, а я даже злиться на него нормально не мог, потому что видел в опущенных плечах горечь, невыразимую пустоту. Я все думал, а скучал ли он? И если это моя последняя возможность узнать… рассказать… Я почувствовал, что должен был сделать это для него. – Бать, расскажи, а как у нас Король появился? – Да как-как. Рассказывал же уже тыщу раз, господи. Вышел на работу утром, смотрю, шавка сидит трясется. Думаю: вот бедолага! Кто-то взял такого красавца, а как стал ненужным, так сразу выбросили за ненадобностью, – морщится. За это, конечно, я отца уважал. Он тоже не мог переносить вид бродяжек, постоянно хотел пристроить их в приют или домой утащить, но ты против была. – Ну, я и растормошил его, пока он не вылез ко мне из-под машины. Взял его, домой принес, да и все. – Уверен, что хозяин с ним так обошелся, а не он на улице вырос? Пока я гладил Короля по холке, а он нежно щебетал и поскуливал на мою ласку, отец чесал репу, будто бы призадумался. С сомнением в голосе он сказал следующее: – Ну, слушай, был у него хозяин. Пацан тоже, как ты, только вот кто он – не знаю. Мне соседка сказала, что они его выкупили у живодеров, но то ли что случилось, то ли че такое – семейные разборки, а собаку выбросили на помойку. Лишняя была, некому ухаживать. А пацан потом объявления развешивал ходил, даже у меня спрашивал. Звал его Асмодей-Андрей-Антеон? Еще ухо у него было неровное, те живодеры подрезали, говорил. Они уехали после этого, потом вроде снова сюда заехали. «Артемон» — подсказало услужливо воображение. – Ладно, забей, иди вон лучше борща поедим, мать приготовила, – я покивал ему, слыша, как удаляются шаги все дальше, вглубь нашей квартиры. Король поднялся, усевшись напротив меня, заглядывая в глаза своими чудными, собачьими. Я почесал его за ухом, нащупав старый шрамчик ближе к черепу, словно резаную рану, что срослась много лет назад. В груди ныло, но я вздохнул с улыбкой, прошептав ему в шею: – Артемон, так твое имя — Артемон? Но вместо ответа мой добрый друг высунул язык и лизнул меня в левый глаз, с добротой виляя хвостом. На этом, пожалуй, и можно было бы закончить? Но, позволь, это еще не конец моей откровенной истории. Потерпи еще немного обескураживающих подробностей. Дальше я уехал в Санкт-Петербург, как и планировал. Мы снимали с одногруппником квартирку в пяти минутах ходьбы от университета, подрабатывали переводчиками в скромных бабушкинских и детских журналах и были счастливы. Все текло само собой, уравновешивалось злом на добро: мы похоронили Короля через полгода после моего отъезда, но именно в день его похорон, когда я, зареванный, вернулся к баб Свете переночевать, мне позвонил научрук и сказал, что видит мое будущее на кафедре, о чем я тогда и помыслить не мог. Так мы и двигались – за черной полосой светлая, а время все бежало вперед, пока я не перестал употреблять лактозу и на лице в молодом возрасте не начали прорезаться первые морщины, в правой руке появился небольшой тремор и все ночи стали без сновидений – колеса я так и не переставая принимал. От тупой человеческой потребности в близости я иногда звал на свидания знакомых девушек, но каждый раз возвращался с тяжелой головой – у меня на них не стояло. Да и не щемили нигде скрепки-чувства на сердце – все одинаково ровно на электрокардиограмме, как крах моей «гетеросексуальности». С пугающей скоростью это стало привычкой, а не изъяном. Я подумал, что клеймо заучки мне нравится больше и перерос из «своего братана» в «ботана» за считанные месяцы. Все было нормально, да? О студенчестве мне сказать особенно нечего. Парочку раз я напивался в дрова, с Васей мы так и не стали кем-то больше, чем просто студенческими товарищами, я много работал, а еще пытался поддерживать образ. Ты знаешь, о чем я. Магистратура, наставничество, первые преподавательские будни и чтение лекций группке студентов. Я растворился в этом, словно карамель в теплом напитке, и мне было хорошо. Как никогда, я ощущал, что вновь могу делать что-то весомое, могу говорить о своих чувствах и выражать это так, как умею. У меня появились помощники – Ритка и Анфиска, с которыми мы потом спелись, словно птицы. Чаи гоняли, то-се, сама знаешь. Отметили Риткину свадьбу пышно, пошло и радужно: я целовался с другим шафером в кабинке мужского туалета в конце вечера, напоследок обменявшись номерами, и это действие накатило на меня мысль об ушедших днях... Так и не позвонил, вместе с бумажкой постирал те брюки. Мам, всего этого было достаточно, чтобы залатать несущественные, но существующие дыры в том, что я именовал своим будущим. Пока на завершающей лекции в семестре я не задержался дольше обычного из-за первокурсников, оцепивших меня за кафедрой с вопросами на грядущий экзамен. Я подтолкнул к ним свои распечатки, а после мы прошествовали на выход, потушив везде свет. Почему это так важно? Да ни почему, я лишь думаю о том, что еще пары мгновений было бы достаточно и все это письмо не имело бы смысла, ты никогда не узнала бы о том, о чем теперь будешь знать и все, ради чего я старался пало к моим ногам, мягко оседая пеплом на кладбище всех моих надежд, веры и слабости вместе. – А вы тоже думаете, что он похож на эльфа? – первокурсница, идущая впереди меня, ткнула изящным пальчиком вперед, указывая в направлении высокого мужчины, совсем немного выше меня, если уж признаться честно. Я перехватил портфель посильнее, не акцентируя на нем свое внимание, но разговор впереди меня продолжался и я не мог не остановиться взглядом на нем, даже если и слабо: – Этот серый костюм ему так идет, жаль, что он староват для меня, – сказала вторая, а третья согласна поддакнула: «Он, наверняка, еще и женат». Пока агрессивная толпа иностранных студентов окружила меня, словно пчелы питательный нектар на цветках, я вгляделся вперед – может быть есть что-то привлекательное в том человеке? И правда, весь его облик кричал о том, что этому субъекту нужно быть представленным на выставке словно он был как уникальное писание современного арт-движения. В стенах моего университета мужчина был более чем гармоничным, а серый костюм тройка ему справедливо шел. Длинные ноги, осветленная шевелюра, подстриженная на модный манер, тонкий зеленый шарф и отстраненность в глазах за квадратными очками с затемненными линзами. И чем ближе я к нему оказывался, тем явственнее я ощущал и запах. Это были мох, бергамот и морской бриз, с небольшой поправкой на перекрывающий верхние ноты кофейный флер. Я оглянулся, физически чувствуя как напрягаюсь, а мои зрачки вмиг расширяются. Пропустил несколько вздохов и голова налилась тяжестью всех тех дум, которые я запрещал себе думать много лет. Он тоже взглянул на меня и я как-то сразу понял, что он искал именно меня. Мы улыбнулись друг другу, словно знали всю жизнь, хотя виделись впервые. Я подошел ближе, чем того требует соблюдать личная дистанция, и поинтересовался, не заблудился ли он и не нужна ли ему помощь. – Я ищу Марика, но что-то мне подсказывает, что я нашел именно того, кого и пытался найти, – тембр его голоса был таким, словно он вкручивает тебе свою правду в мозг, и ты можешь только согласиться с ним. Я взглянул на его эльфийские уши и во мне заметно потеплело, только я уже не мог так живо, как раньше, вспомнить причину этого чувства. – Так чем я могу вам помочь? Этот удивительный, взявшийся из ниоткуда мужчина зарылся рукой в карман и протянул мне старую бумагу, словной оторванный от блокнота лист, поношенный, грязноватый. Без лишних слов и вопросов я быстро прочитал его: «Когда ты получишь это письмо, меня, наверное, уже не будет в живых. Онкологи сразу говорили мне, что прогноз не будет благоприятным, да и я уже устала бороться с собой и болезнью. Я ложусь в хоспис. Не надо никого в этом винить, в первую очередь. Лишь прошу тебя, найди своего сына. У него больше никого нет, не заставляй его оставаться без семьи. Тарас сбежал из дома года четыре назад, но иногда отправлял мне открытки с адресом, значащимся внизу. И единственный человек, кто может помочь тебе найти его - его школьный товарищ и наш сосед по этажу. Это мальчик, по имени Марик Гареев. Его мать рассказала мне, что он сейчас преподает в университете N, в городе Санкт-Петербург. Он - твоя последняя надежда на то, чтобы узнать, где находится твой сын. Найди его, не оставляй. С любовью, Александра». – Александра Семеновна... Мои глаза наполнились горячей влагой, но ни одна слеза на продралась наружу. Мне казалось, что это нереально, невозможно, как теория существования приведений, и я тупо бормотал ее имя. Я жалел ее всегда, но в этот миг – как никогда раньше. – Саша умерла неделю назад, хотя еще долго боролась с болезнью, и я только сейчас сумел приехать в Питер. Я поднял взгляд на этого мужчину, смутно припоминая, что отчество Тараса было Антонович, и пытался сложить в голове все факты воедино: таинственный отец Тараса сейчас стоит передо мной, пытаясь выяснить, где находится его сын, что стал моей ахиллесовой пятой, сам того не подозревая, и о котором я не слышал ничего уже много лет, что самому страшно становится. – Антон, как вас там по батьке, не знаю, мне жаль, но местонахождение Тараса мне неизвестно. Мы не общались с выпуска школы, так что ничем не могу помочь вам. Это была не совсем правда, если говорить от сердца. Я предполагал, что знаю место, где мог быть Тарас, но, как ты понимаешь, мама, я не хотел воскрешать для себя размышления о том, как бы мне хотелось увидеть его снова. Это все не предвещало ничего хорошего ни для меня, ни для него, поэтому я продолжал делать то, чему превосходно научился – существовать в мире, где нет любви, совести и всем управляет мое холодное безнравственное упорядочивание от неважных мелочей до глобальных проектов. Тарас, конечно, тоже глобальный проект моей жизни, но если так посудить, то я могу ошибаться во всем, ровно как и быть правым. – Я даже больше скажу, мы не совсем друзья, товарищи, называйте как хотите. Не такой уж я и добрый человек, чтобы тратить время на поиски Тараса... – Послушайте, Марик, – этот гипнотизирующий, управляющий твоим сознанием голос вновь зашевелился у меня в мозгах и я уже струхнул, понимая, что он договорится со мной обо всем, о чем пожелает, а я все еще в свои подступающие тридцать лет безвольный чурбан. – Дело, как бы сказать, срочное, я не могу организовать похороны в одиночку, тем более, что по наследству квартира с этих пор принадлежит сыну. Я должен его найти и рассчитываю на вас. Все-таки возьмите адрес, вдруг, в ваших силах будет повлиять на него. Уверен, что школьного недруга он будет рад видеть в разы больше, чем отца, который бросил его и его больную мать. Храбрости ему не занимать, как и лицемерия. Я мог бы просто уйти, ты же понимаешь? Нет ничего проще, чем развернуться на каблуках и помчаться по своим делам, забыв все произошедшее и отвязать камень с шеи, уплыть по течению... Все, что угодно. Но в том, как он посмотрел на меня, мне почудилась та же нежность, с которой Тарас смотрел на меня, эта темнота его зрачков, редкие ресницы и, черт возьми, такая же родинка над бровью. Я вдруг ужаснулся: а ведь это действительно конец, больше у меня нет ни единого шанса. Не об этом ли я молился в особенно плохие дни, когда, заварив чай, усаживался на подоконник и меня накрывало разрывающей на части истерикой без него так, что потом я спал по множеству часов в сутки? Татуировка горела огнем, шрам на шее пульсировал так, словно на него кто-то жал безжалостной рукой. Решение родилось само по себе. Я прокашлялся, деловито перенося вес тела на левую ногу и, как бы между делом, сообщил так нейтрально, как только мог: – Он никогда не говорил мне о причинах, по которым это случилось. Вы расскажите мне? Тогда я подумаю, – если это и была уловка, то Антон не выразил сомнений, что с радостью на нее купился. Он криво улыбнулся мне, сдвинув очки поближе на глаза, протянув: – Это не быстрый разговор, сугубо личного характера. И это оказалось правдой: разговор оказался длинным, плаксивым и интимным. Мы засиделись до поздней ночи в круглосуточной кофейне неподалеку от университета и все это время я был шокирован не меньше, чем озлоблен и морально уничтожен. Но тем больше я пожелал найти Тараса, даже если это будет значить, что я и сам пострадаю. – Он заслужил знать, – сказал я, видя, как Антон пожимает мне ладонь, поднимаясь вместе со мной из-за столика. Он явно не понимал о чем я толкую, ведь дело было куда серьезнее, чем тот мог подозревать. Я пообещал позвонить, как только прощупаю почву. Это не заняло много времени. Извини, я не могу подробно рассказать о всех моментах, что мы обсудили, но... Это уже и неважно. Уже следующим днем я стоял под окнами дома, адрес которого я взял себе из письма Александры Семеновны. Он, как оказывается, совсем недалеко забрался: это был бедный район в Киришах, которые я посещал еще в малые золотые годы на машине с вами. А потому быстро нашел то место, в котором, как предполагалось, я встречу и его. Под хмурые взгляды детей, бегающих по детской площадке, вой сирены, доносящийся из ментовской тачки и унылые, бесконечно тянущиеся удары моего сердца под горлом, я шагнул сразу за легавым в подъезд. Тухлый запах зашевелился у меня под ноздрями и мне вдруг подумалось, а не употребляет ли здесь все живое, а может, уже и не живое население? Смутился, отодвинув мысли на задний план, шагая быстрее по пыльным ступеням наверх. Если это и вызвало у мента какие-то подозрения, то они вмиг улетучились, потому что кто-то обчистил хатынку ниже той, в которую стучал мой кулак. Никто не открывал и складывалось ощущение, что в доме было пусто. Но я не был намерен бросить все эти попытки достучаться до этого балбеса. Я вдруг вспомнил все: то наше первое утро, его спокойную манеру говорить со мной, фикусы и леденцы, подаренную утку, совместный поход в кино на «Брат-2» в конце декабря 11 класса и то, как мы прижимались плечом к плечу, стесняясь даже этого невинного жеста, дощечку в актовом зале, запах его геля для волос, который до жути мне нравилось нюхать, ту историческую драку за школой и все ее последствия, вид его горьких слез и весь он, который молил меня не оставлять его, ведь «я - это уже все». С третьей попытки он открыл мне дверь. Мой родной, такой тихий и необыкновенный, в одной растянутой домашней футболке до колен, со спутанными волосами от сна. У меня не было шанса устоять перед ним гордым и непреклонным: я тут же растерял все фразы, что бормотал себе под нос утром в пробках. Но и он молчал. Не узнавал, как будто. Смотрел и молчал, пока я не наткнулся взглядом на открытые ключицы, под которыми увидел свои глаза в черно-белом оформлении. «Я хочу, чтобы ты всегда смотрел только на меня, Марк. Ведь я смотрю только на тебя...» Заорали менты за спиной, уводя кого-то под руки. Мне было безразлично, а он удивленно взглянул за мое плечо, прошелестев низким хриплым тоном: – Вот тебе и доброе утро, – я несдержанно улыбнулся, посмеявшись вместе с ним. Тарас посмотрел внимательнее в мои обескураженные глаза, вытягивая правый уголок рта в ехидной улыбке, и я вдруг понял «он ждал, всегда ждал». – Беспредел. Мне казалось, что за все то время, что мы не знали о судьбе друг друга, он станет... другим? Но это все еще был он, только несколько выше и шире в плечах, и стригся так же коротко, как раньше, что уши торчат. Татуировок добавилось. Мне нравилось. Наверное, я мог бы не единожды влюбиться в него, сколько бы календарей не сменилось на моем столе. Тарас протянул ко мне руку, которую все еще обвивала веревка, прижая ее к моей оголенной шее и притянул к себе, чтобы целомудренно поцеловать куда придется — в скулу, чуть не доходя до моих горящих алым ушей. Вздохнул, теперь уже обнимая меня целиком: – Почему я всю жизнь звал тебя Марк, если ты Марик? – от его разочарования в голосе мне вновь захотелось посмеяться над ним, а с души словно упали все вознесенные мною в горы камни. Тихо, но горячо, я прошептал ему в районе виска: – Я дам тебе шанс исправиться. Мама, я никогда не говорил тебе этого, но я был и остаюсь благодарным, что у меня есть ты. Ты, вообще-то, самое дорогое, что у меня есть. И поэтому я хочу попросить тебя, чтобы ты не сомневалась в том, что эти строки я дарю тебе от сердца. Если бы не мое чувствительное сердце, я бы, может, и не заварил всей это каши, но и расхлебывать ее тоже придется мне самому. Мам, завтра я улетаю во Владивосток, а дальше мы пересечем границу и будем в Китае. Я говорю тебе об этом первой, но кроме тебя будет знать еще Антон Викторович, отец Тараса. Он помог нам снять жилье на первое время и даже подсказал, где можно купить самую вкусную лапшу. Я улетаю вместе с Тарасом и от этого я счастлив, словно никогда раньше не мог дышать, а теперь я дышу полной грудью. Это больше не сон, в котором я привык прятаться от реальности, это моя жизнь, со всеми ее шероховатостями и недостатками, но пока он рядом — я чувствую, что со всем справлюсь. Я люблю Тараса, с ним я вижу всю свою дальнейшую судьбу и ничто не могло отнять у меня этого. Мне было так страшно сказать тебе об этом лично, но я хотел, чтобы между нами больше не осталось секретов. Я тот, кто я есть, и никогда не стану другим. Теперь ты знаешь. Но я так же знаю, что ты не мечтала об этом. Возможно, после этого ты все-таки перестанешь считать, что я — твой сын, что я имею право быть собой, но, если ты хоть немного вспомнишь, почему без всей этой истории я подарил ее именно тебе, позвони мне. Я буду ждать твоего звонка. Спасибо и прости, мама. Твой сын, Марик». *"Из двух друзей один всегда раб другого, хотя часто ни один из них в этом себе не признается". М.Ю. Лермонтов.