The point of no return

      Два года. Два года, тянувшиеся бесконечной вереницей мучительных дней, каждый из которых был пропитан горькой реальностью потери. Сейшу уже почти привык к этой пустоте, к этой холодной бездне в душе, где когда-то горело яркое пламя любви. Он уже почти смирился с мыслью, что они больше никогда не увидятся, что их история окончена. Почти. Если бы не эта встреча.       Снег, мягкий и пушистый, медленно кружился в воздухе, окутывая землю белым покровом. Сейшу, уставший после рабочего дня, закрыл дверь магазина и вышел на улицу. И в этот момент его мир перевернулся. Перед ним стоял он. Хаджиме.       Сейшу вглядывался в его лицо, не в силах поверить своим глазам. Его сердце замерло, будто сжатое в железном кулаке недоверчивого ужаса. Инуи стоял неподвижно, словно статуя. Он смотрел на него, как на призрака, на явление из другого мира. Это казалось нереальным, невозможным, как сон, из которого вот-вот придется проснуться. Но образ не исчезал, не растворялся в сумерках. Наоборот. Постепенно, сквозь полумрак, он различил детали: темное пальто, очертания фигуры, и шарф. Тот самый, теплый, мягкий, бордовый, который Сейшу подарил Коко так давно, что он и забыл про его существование.       Недоверие сжимало его горло, препятствуя дыханию. Это был Хаджиме? Или лишь плод его больного воображения, призрак прошлого, появившийся из глубин его тоски? Он хотел подбежать, протянуть руку, убедиться в реальности того, что увидел, но его ноги словно прилипли к земле, скованные ледяным страхом предательства. Что он испытывает сейчас? Радость? Или все же страх? Боязнь нового обмана, новой боли? Вопросы мучили его, вихрем кружились в голове, не давая спокойствия. Его взгляд, застывший на фигуре Хаджиме, был залит сотней переплетающихся чувств, и в них не было ни одного определенного ответа.       Первый разговор был коротким и холодным. Несколько дежурных фраз, брошенных между ними, словно камни в бездонную пропасть молчания. Сердце Инуи сжалось, словно в тисках, при виде бывшего друга. Он чувствовал знакомую резь в груди, смесь радости и недоверчивого страха. Этот страх, как вязь терновника, цеплялся за его душу, не давая полностью радоваться возвращению.       Второй раз Инуи не отпустил его так легко. Он схватил Коконоя за руку, притянул к себе и, словно тонущий человек, цепляясь за спасательный круг, заставил его говорить. Разговор был длинным, исповедальным, в нем была и боль, и надежда, и отчаяние.       Их отношения начались не сразу, а постепенно, словно росток, пробивающийся сквозь твердую почву недоверия. Сначала были простые разговоры, спокойные встречи, и только со временем они поняли, что не могут жить друг без друга. Что их связь сильнее всяких сомнений. Или так казалось только Сейшу.       Теперь же, когда они снова вместе, живут под одной крышей, в его душе прорастают семена подозрения. В памяти все еще всплывали воспоминания о том дне и уходе Коконоя, все это отражалось в его сердце темной и мрачной тенью. С каждым днем сомнения становились все сильнее. Настоящая ли любовь в глазах Коко? Или это лишь удобная маска, за которой скрывается что-то еще? Сейшу терзали сомнения: а не использует ли он его, видя в нем лишь копию своей сестры? Или, может быть, он просто удобен рядом, как теплое место для жизни, ничего более? Мысли кружились вихрем, порождая все новые и новые версии, ужасающие его своими угрожающими предположениями.       А потом это все переросло в ревность. Инуи давно замечал за собой эгоистичные порывы, позывы к собственнической власти, но вскоре это превратилось в нечто неконтролируемое, всепоглощающее. Она, как ядовитый плевел, проросла в его душе, душащая и изводящая мыслями о возможном предательстве. Он стал более внимательным и настороженным, каждая минута проводилась в непроглядном тумане сомнений. Теперь каждое слово, каждый взгляд, каждое движение Хаджиме пропускалось сквозь призму его подозрений, рождая в его душе все новые мучительные вопросы без ответа.              Инуи ходил как призрак, тело было наполнено тяжестью, словно он носил невидимые оковы. Его взгляд был пустым, лицо бледным, губы сжаты в тонкой линии. Каждый раз, когда он подходил к Коко, тот сидел в телефоне, а лицо озаряла яркая, слепящая улыбка. Эта улыбка вызывала в нём ужасную, жгучая ревность. Мысль, которая сначала казалась ему абсурдной, очень быстро стала занимать все его сознание. Эта мысль, как опухоль, медленно, но уверенно разрасталась в нём, вызывая пульсирующую боль в груди. Могла ли эта мысль быть правдой? Или это всего лишь его паранойя, рожденная из страха потери? Страха, что он опять уйдет?       Видя улыбку Коконоя, адресованную не ему, Инуи сжимал зубы до скрипа, кулаки белели от напряжения. Его пальцы сжимались так сильно, что в них пульсировала боль. Хотелось в момент разбить его телефон о стену, прижать его к кровати или стене и спросить за это. Кому он там улыбается? Кто смог заменить его? Кто занял его место в сердце Коко? Эта мысль вызывала в нем прилив ярости, готовность к разрушению.       Этот вечер они должны были провести вместе. Это было договорено. Планировалось заранее. Но вместо этого Коко написал, что задержится на работе, и больше не отвечал. Эта неоднозначная фраза вызвала в нём бурю негативных эмоций. Злость закипала с новой силой, раскаляя его изнутри, словно расплавленный металл. Что это за работа такая, что задерживает его так долго? И почему он не отвечает? Или, может быть, он просто не хочет отвечать? Эти мысли вызывали в нём панику, ужас и бесконечную тоску.       Его сердце сжималось от чувства беспомощности и безысходности. Он чувствовал, как в нём нарастает отчаяние, заставляя его задыхаться. Он был один, оставленный наедине со своими мучительными мыслями. Сейшу не знал, что делать, как быть, как продолжать жить с этой невыносимой болью, которая разрывала его на части. Он был готов на все, лишь бы вернуть то, что потерял, лишь бы вернуть любовь Коко, его улыбку, адресованную только ему.       Примерно полпервого ночи послышался тихий щелчок открывающегося замка и приглушенный скрип двери. Кто-то осторожно положил ключи на деревянную поверхность тумбочки, тихо разулся и прошел в полумрак комнаты. Коконой устало потянулся, снимая с плеч бордовый пиджак, который казался ему сейчас невыносимо тяжелым. Он кинул его на кресло, словно пытаясь сбросить с себя тяжесть прошедшего дня. Но тяжесть осталась, прижимаясь к нему, словно невидимые оковы.       — Почему так поздно? — прозвучал холодный, резкий голос, заставляя парня вздрогнуть и отшатнуться в испуге. Это был Инуи. Его неожиданное появление вызвало прилив иррациональной паники.       — Инупи? Я думал, ты уже спишь, — быстро пробормотал он. Его голос был напряжен, словно струна на грани обрыва. — Представляешь, сег… — Инуи не дает ему договорить.              Звонкая пощечина раздалась в тишине комнаты, словно выстрел. Звук был настолько оглушительным, что в ушах зазвенело. Хаджиме пошатнулся, черные волосы упали на лицо, прикрывая правую сторону. Он прикоснулся к щеке дрожащими пальцами, чувствуя прилив горячей крови.       — Инупи, какого хрена? — прошептал Коконой, поднимая шокированный взгляд на парня, видя в его глазах бушующий шторм.       — Я спросил, почему ты, блять, опять задержался! — голос Сейшу звучит жестоко и безжалостно. — Что, роман на стороне крутишь, да? — эти слова прозвучали как приговор.       — О чем ты вообще говоришь? — ответил Коко, не понимая, что происходит.              — А с кем ты там переписываешься постоянно? Довольный ходишь, — Сейшу с ядом выплюнул эти слова. Его глаза были наполнены болезненным сомнением. Его гнев был ужасен, и Хаджиме чувствовал себя запертым в ловушке его обвинений. Тишина в комнате сгустилась, наполняясь невысказанными словами и нарастающим напряжением. Воздух сгустился, заставляя Коко задыхаться от страха и непонимания.       Он не знал, что ему делать, как объяснить Инуи, что он не виновен. Но его слова терялись в бушующем шторме агрессии Сейшу.       — Блять успокойся. Давай сядем и спокойно все обсудим. Нахуя устраивать истерику. — Хаджиме попытался успокоить нарастающее раздражение, делая паузу и подбирая слова. — Инупи, ты же знаешь, что я люблю только тебя и никто другой мне не нужен, — произнес Коконой, разводя руки в стороны, ладони обращены вверх в приглашающем жесте. Его плечи слегка расслабились, выражая открытость. Он пытался унять пыл Сейшу, утихомирить его бушующие эмоции.       Секунды тянулись медленно, словно вечность. Инуи сделал тяжелый выдох, немного отошел, пытаясь расслабиться, но в этот момент на телефон Коконоя пришло уведомление. Он скривился, заметив, как лицо парня стало еще более мрачным.       — Опять этот твой ебучий телефон! Кто тебе там пишет в такое время? — злость окончательно вырвалась наружу. Он быстрым, резким движением выдернул телефон из руки Коко.       — Инупи, верни! — Хаджиме рефлекторно потянулся за своей вещью, его глаза широко распахнулись от неожиданности, от страха и гнева.       — А что такое? Шлюхи нетерпеливые? — язвительно прошипел Инуи, включая телефон. — Как забавно, что нужно какой-то «Шино» от тебя в такое время? М? — протянул он, прокручивая сообщения. — Соскучилась, наверное. Вот бедняжка, — его голос пропитан ядом.       — Сейшу… — прошипел Хаджиме, голос был уже тверже, в нём прорезалась угроза. Но тот потом смягчился, пытаясь успокоить нарастающее негодование. — Прекрати, пожалуйста, — он нежно взял ладонь парня в свою и немного сжал, пытаясь перевести все внимание на себя.       — Нет. Я посмотрю, что ей надо, — Инуи презрительно выдернул руку из чужой хватки, легким движением открыл диалог и начал читать сообщения, его лицо с каждым прочитанным словом становилось все более мрачным, бледным, с каждой секундой все сильнее выражало нарастающую боль.       — Прекрати! — Коконой уже не выдержал, резко выдернув телефон обратно. Его руки дрожали, глаза были наполнены горькой болью. — Да что с тобой такое?! Хватит вести себя, как капризный ребенок! — он вглядывался в лицо Инуи, ища в нём ответ, понимание, хотя и сам понимал, что не найдет. Его голубые глаза были полны печали. Его ревность ужасна, она разрушала их отношения, поглощая все вокруг. Воздух сгустился между ними, наполняясь невысказанными словами, нарастающим напряжением и горьким предчувствием катастрофы. Тишина в комнате была наполненной невыразимой болью. — К чему эта ревность?       — А что такое? Не нравится, да? — Инуи резко сократил расстояние между ними, его движения были быстрыми, резкими, пропитанными злостью. Он вырвал телефон, оттолкнув парня к стене с такой силой, что он пошатнулся, зацепившись за кресло. Затем, со всей силы, разбил телефон о стену. Звук раздался резкий, оглушительный. Осколки разлетелись в разные стороны, как осколки разбитой надежды.       В комнате повисло молчание, тяжелое, давящее, наполненное молчаливым страхом и напряжением. Тишина была пронзительной, она резко контрастировала с бушующими эмоциями.       — Инупи, — он снова сделал паузу, пытаясь не вспылить. — Просто скажи. Зачем? — тихо спросил Коконой, вглядываясь в лицо Инуи, видя в нём не только злость, но и глубокую боль. Он смотрел на сломанный телефон, понимая, что следующим может быть он сам. Его голос тихий, словно он испытывал физическую боль. — Мне же правда кроме тебя никто не нужен.       — Давно хотел это сделать, — ответил Сейшу, голос его был довольно спокойным, холодным, словно получил удовольствие от этого. Он перевел взгляд со стены на Коко и с удивительной силой впечатал Коко в стену, прижимая его к ней. Его движения были резкими, напористыми, пропитанными злостью. — Хватит врать. Ты меня всего лишь используешь. Нравилось проводить время со шлюхами? Нравилось кидать меня каждый день, как ненужную вещь? — прошипел он, лицо его было близко к лицу Хаджиме, дыхание горячее, опаляющее кожу..              — С чего ты вообще взял, что я тебе изменял!? — голос Коконоя срывался. Его тело было прижато к стене, он задыхался, но его глаза не теряли определённости. Он сражался за право быть услышанным, за право на объяснения, но его слова терялись в бушующем шторме.       Его гнев был абсолютным, густым и чёрным, как дым, застилающий всё вокруг. В комнате повисла тишина, тяжёлая и липкая, словно предвестник бури. Сердце Инупи стучало в груди, отбивая глухой ритм напряжения.              — Черт подери, Инупи, я люблю тебя. Тебя и никого больше, — устало пробормотал Коконой хриплым от сдерживаемых эмоций голосом.       — Ты врешь, — отстраненно, с заметным холодом, выдохнул Сейшу. Внутри же его кипела ярость, жгучая и неконтролируемая. Ему хотелось ударить Коко, заставить его пожалеть о своём вранье, испытать хотя бы малую часть той боли, которую он причинил ему. Каждый мускул в его теле напрягся, готовый к нападению.       — Да какого хуя ты мне не веришь?! Напридумывал себе всякого и поверил. Ты совсем идиот?! — Коконой уже не сдерживался, его голос сорвался на крик.       — Потому что ты пиздабол! Ты меня уже один раз наебал. Обещал, что будем вместе, а сам съебался, уебок! — прошипел Сейшу, а после немного задумывшись добавил. — А я люблю тебя!              — Тогда какого хуя ты делаешь, раз любишь? Я тебя не понимаю, — произнес Хаджиме, смотря на парня.              — Как же ты меня заебал! — вспылил Инуи. Единственный, резкий удар и Коко рухнул на пол, сбитый с ног. Первые секунды он не осознавал, что только что произошло. Он пытался убедить себя, что ему показалось, что он просто споткнулся, но правда была жестокой.              — Значит так, — прошипел Хаджиме, поднимаясь. Он сжал кулаки настолько сильно, что на руках костяшки побелели.       Инупи, пытаясь выплеснуть ярость, наносил удары. Он хотел причинить боль, наказать за сомнения, за возможное предательство. Коконой же уклонялся, но не отвечал в полную силу, словно не желая нанести парню серьезного вреда. В какой-то момент, когда парень замахнулся, Коко резко выставил руку, блокируя выпад. Затем нанес точный удар ему в бок. Это был скорее отчаянный рывок, но он застал Инуи врасплох. Он вздрогнул от неожиданности, отшатнулся назад, схватившись за бок.       — Успокойся уже! — выкрикнул парень, наблюдая за тем как Сейшу выпрямляется и поднимает убийственный взгляд.       — А ещё что? — пробормотал он.              — Поговорим. Простой разговор, — Коконой воспользовался мгновением и попытался увеличить расстояние между ними, но Инуи быстро оправился от удара и вновь набросился на него. Хаджиме уклонялся, отбивался, но силы быстро истощались, и он понимал, что проиграет битву. — Инупи, мы можем всё ещё спокойно поговорить! — повторил Хаджиме.       — Нахуй пошел! — прорычал Сейшу. Глаза покраснели от выступивших слез, лицо искажено от злости, тело дрожало от напряжения. В нём боролись любовь и ненависть, ревность и отчаяние, приводя его в состояние дикого, необузданного бешенства.       Инуи швырнул Коко на пол с такой силой, что тот проскользил по ламинату, не успев устоять на ногах. Его тело ударилось о холодный пол, выбивая воздух. Хаджиме уставился на Инуи. Глаза округлились от ужаса, а рот был приоткрыт, парень пытался отдышаться.       — Инупи… — прошептал он слабым и хриплым голосом, словно задыхался от страха.       — Закрой рот, предатель. Я все понял. Эти твои улыбочки, ночная работа, посиделки с коллегами… А говорил, что любишь. Чертов изменщик, — прошипел Инуи, его слова были пропитаны ядом, голос дрожал от злости. Коконой понимал, что парень сейчас не в себе, что он потерял контроль над собой, но все равно пытался его успокоить. Его тело дрожало, но он пытался сохранить спокойствие, хотя это было невыносимо трудно.       — Инупи, давай мы спокойно все обсудим, — в который раз повторил Коко.       — Я сказал, закрой свой рот! — Инуи резко подошел к Коко, схватив его за волосы. Пальцы сжимались с нечеловеческой силой, вызывая резкую, пронзительную боль. Он стал волочить парня в спальню, как безжизненную куклу, не обращая внимания на его протесты, на крики боли. Его движения были резкими, напористыми, пропитанными злостью. Коконой пытался вырваться, но силы были неравны. Он чувствовал сильную боль, но ещё больше его пронзало отчаяние и страх. Он понимал, что это конец, конец их отношений, конец его мира.       Жажда мести кипела в парне, горячим потоком заливая его разум. Он не просто хотел причинить боль, он хотел уничтожить, стереть Хаджиме с лица земли за каждый взгляд, каждое сказанное слово, каждый вздох, наполненный воздухом, которым не смел дышать Сейшу. Он резко хватает парня за волосы, сжимая их в кулаке. Пальцы впиваются в кожу головы, вызывая острую боль. Голова Коко запрокидывается назад, шея напрягается до предела.              — Теперь ты почувствуешь, что такое боль. Или ты всё ещё думаешь, что можешь мной управлять? Что я тупой идиот, который ничего не понимает? — прошептал он, наклоняясь и опаляя ухо парня горячим дыханием.              — Инупи… Пожалуйста… — сквозь стиснутые зубы, еле слышно выдохнул Коко.              Инуи со всей силой впечатывает лицо парня в деревянную спинку кровати. Удары следовали один за другим, каждый — отчаянный выплеск ярости, каждый — отголосок предательства, пронзающего его сердце острее любого клинка. Хаджиме застонал, голос сорвался на хрип, глаза закатились, застилаясь пеленой боли. Сейшу наслаждался его страданиями, каждой вырвавшейся слезой, каждым судорожным вдохом. Он чувствовал себя всемогущим богом, вершащим суд над грешником. Темные глаза, обычно полные жизни и радости, сейчас были наполнены ужасом и мольбой. Но Сейшу был глух к ним. Его разум затмило что-то другое, что-то холодное и жгучее, сжигающее изнутри. Он рвал на нем одежду, наслаждаясь ощущением власти над беззащитным телом. Пуговицы, рассыпавшись по полу, казались крошечными, беспомощными свидетелями этого жестокого акта. Хаджиме пытался сопротивляться, но его силы давно иссякли.              — Теперь ты никуда не денешься, сопляк. Никуда не убежишь, — произнес парень с удовлетворением, затягивая на тонких запястьях галстук. Каждый вздох Хаджиме становился все более тяжёлым, все более прерывистым.               — Сейшу, прекрати! — прохрипел парень, пытаясь протестовать.              Инуи перевернул парня на живот, оседлав его, прижал к кровати, чувствуя биение сердца под собой.. Его собственное сердце билось в унисон с ускоряющимся ритмом Хаджиме. Парень ухмыльнулся, затягивая галстук сильнее.               — Прекратить? — прошипел он. — После всего, что я пережил? — Инуи делает паузу. — Ты думаешь твои жалкие слова что-то изменят? Ты все разрушил.        — Я разрушил?! А то что ты сейчас делаешь? Это как раз ты и разрушил, придурок! — Коконой сделал вдох, голова кружилась.        — Я разрушил? Я пытаюсь преподать тебе урок. — Хаджиме пренебрежительно фыркнул.               — Себе блять преподай его и к психологу сходи, хотя он тебе уже и не поможет, — на это заявление Сейшу лишь прошипел что-то себе под нос.              Кровь, стекая по подбородку Коко, смешивалась с слезами, рисуя на его бледном лице ужасающую картину. Его глаза, расфокусированные от боли, лихорадочно искали спасения в лице Сейшу, но нашли только бездну холодной ярости.              Просьба «давай поговорим» звучала как последний отчаянный крик тонущего человека, умоляющего о помощи того, кто его топит.       Инуи не слышал этих слов. Он был оглушен ревом ревности, сжимающей его сердце в железных тисках. Каждый нерв его тела дрожал от неутолимой жажды мести. Он держал Коко за волосы, словно игрушку.       Слова «пасть закрой» в ответ на его просьбу прозвучали как приговор, холодный и безжалостный. В них не было ни капли сожаления, только бесконечная волна ненависти. Оттянув парня за волосы, голубоглазый насильно открыл ему рот и засунул пару пальцев,чтобы действовать не на сухую.              — Оближи, — требовательно произнес парень, но вместо того чтобы выполнить указание, Коконой укусил парня. Сейшу выругался и тут же сильнее натянул на кулак черные волосы, отдергивая руку.              Смоченные пальцы он приставил к сжатому колечку мышц и резко вогнал их внутрь, не заботясь о боли лежащего под ним и его криках - мольбах о помощи. Количество пальцев постепенно увеличивалось, растягивая анус все сильнее.              Быстрый, грубый толчок пронзил Коко до самой глубины души. Его тело сжалось в немом протесте, душа кричала от боли, но из его рта вырывались только хриплые стоны. Он хотел кричать, молить о пощаде, но слова застряли в горле, подавляемые жестокостью Сейшу.       — Как же узко, — пробормотал Сейшу, хмурясь, даже не замечая мучений Хаджиме. Его мысли были поглощены только собственным эгоизмом. Он не видел больше человека в Коко, он видел только предательство, только обман. Второй толчок был еще более жесток, более безжалостный. Младший пытался что-то сказать, но из горла вырывался только хрипы. — Говори, — протянул парень. — Скажи, что ты чувствуешь. Скажи, что ты заслуживаешь этого, — но Коко качал головой, не в силах произнести ни слова.       Коконой сжался, тело дрожало от боли, подушка под головой впитала его слезы. Он понимал, что сопротивление бесполезно, что каждое движение или слово только усугубит его и так шаткое положение. С каждым толчком Сейшу его тело разрывало на части, но это была не физическая боль, а глубокая, пронзающая душу мука.       Тишина, наполненная только всхлипами младшего, была напряженной, пропитанной ужасом. Это молчание было не спокойствием. Слова Сейшу, холодные и жестокие, прозвучали как осколки льда, пронзающие сердце Коко.       — Что притих? — это не просто замечание, а угроза, явная демонстрацией власти. — Стыдно стало?       Парень попытался ответить, но только беззвучно открыл рот. Сейшу вышел из него, и в его голубых глазах засверкала садистская удовлетворенность. Его губы прикоснулись к нежной коже, создавая иллюзию нежности, а после зубы сомкнулись на плече. Укус, точный и жестокий, был не просто жестом доминирования, это было намеренное истязание. Он наслаждался его болью и каждым стоном. Отпечаток зубов на нежной бледной коже был символом его власти, его полного контроля над Коко. И непониманием кому тот принадлежит.       Сейшу медленно провел пальцами по кровавому следу, почувствовав удовольствие от причиненной боли. Хаджиме трясло. Ему хотелось оттолкнуть парня, но руки были стянуты за спиной, а тело придавлено весом Инуи.              — Пожалуйста, хватит… — сдавленно произнес парень.              — Ты думаешь, это поможет? — ответил Инуи спокойным голосом, слегка наклоняясь ближе к Хаджиме.       Второй укус, наложенный на первый, пронзил Коко острой болью. Сейшу оставлял на нем следы, каждый новый укус был жестче предыдущего, заставляя его дрожать от боли. Он двигался по плечам, как хищник, растягивая своё удовольствие от его мучений. Зная о нежной коже парня, Сейшу намеренно причинял ему боль, желал оставить вечные шрамы, как метки своей собственности. В этом была его извращенная любовь, смешанная с постоянной ревностью. Закончив, Инуи отстранился, оценивая свою работу. Голубые глаза сверкают холодным светом удовлетворения. Затем он снова вошёл в парня, резкий толчок заставил внутри Коко всё сжаться. Он кусал подушку с такой силой, что кажется, что зубы вот-вот сломаются. Каждый толчок внутрь пропитан злобой, каждый взгляд Сейшу — жестоким издевательством. Он не жалел Коко, он наслаждался его страданиями, каждым затрудненным вдохом, каждым болезненным стоном.       Параллельно толчкам Сейшу продолжал украшать тело Хаджиме кровавыми следами своих зубов. В ушах Коконоя звенело, перед глазами поплыло. Он был на грани обморока. Его дыхание стало прерывистым, каждый вдох давался с трудом. Он был измучен физически и морально, но в его глазах еще теплилась искорка надежды, не на спасение, а на то, что это скоро закончится. Но он ошибался.       Коко не почувствовал, когда Сейшу остановился. Его тело было будто парализовано, разум затуманен изнуряющей болью. Он лишь ощутил, как прогнулась кровать под весом Сейшу, а затем снова вернулась в прежнее положение. Его черные расфокусированные глаза следили за фигурой, исчезающей за дверью. На секунду Коко прикрыл их, надеясь на обморок, на забытье, на любое бегство от реальности. Но ледяная вода, выплеснутая ему в лицо, резко вернула в ад своих страданий.       Светлые глаза сверху внимательно наблюдали за тем, как парень приходит в себя. Когда он убедился, что Коко в сознании, то спокойно поставил бутылку с водой на тумбочку.       — Кто разрешал тебе отключаться? — его слова, холодные и жестокие, нарушили возникшую тишину. — Я рассчитывал на более длительное удовольствие.       Мокрые волосы неприятно липли к лицу, усугубляя его и без того ужасное состояние. Он попытался сказать что-то, но его голос был слабым, почти неслышным.       — Инупи, мы все еще можем просто поговорить…       Эта надежда была призрачной, беспомощной мольбой в пустоту.       — Поговорить? Ты думаешь, после всего этого у нас есть о чем поговорить? Ты слишком наивен, Коко, — его голос звучит грубо, не оставляя за собой того самого Сейшу, которого полюбил Коко.       — Это все из-за тебя, — еле слышно пробормотал Хаджиме.       Инуи приблизился и перевернул парня на спину. Связанные руки были прижаты к кровати, напоминая ему о своей беспомощности. Он небрежно схватил Хаджиме за лицо, вглядываясь в его глаза. Сейшу откинул голову Коконоя в сторону, как ненужную вещь.       Инуи отстранился, его движения были медленными, размеренными, но в них скрывалась жуткая целенаправленность. Он подошел к шкафу, его руки дрожали, но не от слабости, а от кипящей внутри ярости. Он отворил дверь и достал кожаный ремень, его обычный ремень, который он использовал для поддержания брюк. Теперь же он стал инструментом его зверской мести, символом его разрушительной ревности. Он попробовал его на прочность, проверив, насколько он подходит для задуманного, его глаза горели зверским огнем.Сейшу решительно подошёл к кровати, где лежал парень.       — И что ты теперь собираешься делать? — прошептал Коко, пытаясь по звукам определить, что задумал парень. — Неужели выпороть меня решил, — немного насмешливо предположил он, смотря на Инуи.       Первый удар пришелся на грудь, раздавшись заливистым звуком. Коконой вскрикнул, содрогаясь от резкой боли. Он попытался перекатиться, избежать следующего удара, но ремень с ужасающей силой обрушился на его бок. Еще и еще. Каждый удар был точно направлен, с расчетом. В глазах Инуи не было ни капли сожаления.       — Уже не так смешно? Не двигайся. Я должен преподнести такому ничтожеству, как ты, урок, — ядовито прошипел Сейшу. Он резко схватил Хаджиме за плечо, вернув его на спину. Парень забился в безмолвном отчаянии.       — Пожалуйста, Инупи… Пожалуйста… Хватит… — молил Хаджиме, сдавленным голосом, искаженным слезами. Он смотрел на Инуи сквозь дымку влаги, глазами, наполненными болью и ужасом. Он просил о пощаде, но его слова терялись в жестокой реальности.       Сейшу не ответил. Он нанес еще один удар, но сильнее, мучительнее. Коконой скривился от боли, закусив губу до крови. На его коже появились красные полосы, становившиеся все ярче и ярче с каждым ударом. Сейшу наносил удар за ударом, с нечеловеческой силой, с ужасающей точностью, с огромным желанием выместить на нем всю свою боль, все свое отчаяние. Откинув ремень, Сейшу навис над дрожащим телом Коко и схватил его за волосы. Он приблизился к его лицу, опаляя его щеку горячим дыханием.       — Что такое? Больно? — протянул он, с заметной холодной усмешкой, что пугала до чертиков. Другой рукой он провел по одному из укусов, медленно перемещаясь к тонкой шее, легко поглаживая ее. Хаджиме тяжело сглотнул, его тело было парализовано страхом. — Страшно… — прошептал он, обхватывая руками шею, постепенно усиливая хватку. Хаджиме пытался высвободиться, но силы его давно исчерпаны. Черные волосы разлетелись по простыне, словно водоросли на берегу бушующего моря, — Тише, тише… Все будет хорошо, — прошептал Сейшу, поглаживая парня по голове, его голос был мягким, ласковым, но в нем скрывалась жуткая угроза.       Воздух в комнате сгустился от тишины, прерываемой лишь хриплым дыханием Хаджиме. Красные полосы рассказывали о недавней буре ярости Сейшу. Боль пульсировала в каждой мышце, каждый вдох отдавался острой болью. Парень лежал, свернувшись калачиком, его тело дрожало не только от холода, но и от ужаса, от осознания бессилия.       Спустя какое-то время, Сейшу вернулся. В его руках была аптечка. Его лицо нечитаемо, словно маска, скрывающая бушующую внутри гамму эмоций — от отвращения к себе до странного, извращенного чувства вины. Он сел рядом, его движения были медленными, почти нежными.              Он взял прохладный антисептик и ватные палочки. Его пальцы, только что сжимавшие ремень, теперь с удивительной осторожностью обрабатывали раны. Касания были легкими, но каждое прикосновение, словно миллионы иголок, впивались в истерзанную плоть. Коко стискивал зубы, стараясь не подавать виду, не дать Сейшу увидеть свою боль.       — Тихо, — прошептал Сейшу, его голос звучал неожиданно мягко, почти ласково, что лишь усиливало ужас ситуации. — Сейчас будет немного жечь, — произнес он практически шепотом.       Он нежно наносил мазь на раны, но его взгляд оставался холодным, отстраненным, словно он делал это не для Хаджиме, а для какой-то бездушной куклы. После обработки ран, он накинул на темноволосого мягкое одеяло, при этом слегка прижимая его к себе, как будто успокаивая.              — Вот и хорошо, — небрежно пробормотал Сейшу. В сказанном сквозило нечто большее, чем равнодушие, нечто, что невозможно разобрать — угроза? Забота? И то, и другое одновременно. — Лежи спокойно. Не вздумай двигаться.       Он не отходил, сидя рядом и наблюдая за Коконоем. Иногда он успокаивающе касался его волос, но в этом движении чувствовалась ирония — это было не сочувствие, а холодный контроль. Он владел телом, его душой, и эта извращенная забота лишь усиливала его власть, его ужасающее превосходство. Сейшу задерживался рядом, наслаждаясь беззащитностью Коко, его зависимостью, его бессилием. Его «забота» была не больше, чем издевательством, холодным, расчетливым и ужасающим в своей идеальной игре с жертвой.       Дни тянулись за днями, сливаясь в один бесконечный кошмар. Физическая боль постепенно утихла, уступая место более глубокой, всепоглощающей боли — психологической. Коконой, ослабленный и избитый, был заключен в клетке, которую Сейшу создал из его собственного страха и зависимости. Каждый взгляд, каждое прикосновение, даже каждое молчание Сейшу пронизывали его насквозь, словно лезвие.       Но что-то изменилось. В глубинах разбитого сердца Коконоя, среди руин ненависти и страха, начал прорастать странный росток — жалость. Жалость не к себе, а к Сейшу. Он видел в нем не просто садиста, а сломанного человека, тонущего в собственном безумии и ревности. Он видел следы боли, замаскированные за маской жестокости, видел испуганного ребенка, скрывающегося за маской всемогущества.              Он ненавидит его. Ненавидит за боль, за унижения, за то, что превратил его жизнь в ад. Но… тогда мысль зацепилась за что-то еще, за что-то темное, запретное. Его руки, которые наносили удары, те же руки бережно обрабатывали его раны. Его взгляд, холодный и жестокий, но иногда… иногда в нем проскальзывало что-то еще, что-то непонятное, невозможное… И тогда Коко понял, что это жалость.              Эта мысль, словно осколок зеркала, рассекла его сознание на множество кусочков. Жалость? К нему? К тому, кто превратил его жизнь в живой кошмар? Ненависть смешивалась с жалостью, страх — с привязанностью, создавая ужасающую смесь, выворачивающую его наизнанку.              Эта жалость смешивалась с ненавистью, словно яд и противоядие, создавая взрывчатку внутри. Он ненавидел Сейшу за боль, за унижение, за разрушенную жизнь. Но он также чувствовал страх, глубокий и уничтожиющий, страх перед тем, что Сейшу может сделать снова, и страх остаться одиноким, потерянным в этом темном мире. А помимо всего этого, в глубинах его души, противореча всем его рациональным мыслям, проросло что-то еще — привязанность. Привязанность, рожденная из запретных чувств, из странной смеси боли и близости. Он помнил его тепло. Он помнил их отношения до всего этого              — Ты боишься? — в один из дней прошептал Коко, наблюдая за Инупи. На что тот резко обернулся, его зрачки сузились. Молчание повисло в воздухе.              — Чего я должен бояться? — произнес он холодным тоном.              — Себя              Сейшу не ответил, отвернувшись, но парень заметил как дрогнула его рука. Позже, когда он обрабатывал его раны, Хаджиме спросил:              — Почему ты делаешь это? Почему избиваешь меня, а потом… — он замялся, пытаясь подобрать слова. — …Заботишься обо мне? — парень остановился, его рука застыла над раной.              — Заткнись, — в его голосе Коконой услышал что-то помимо привычной жестокости. Может что-то похожее на боль?       Парень понимал, что эти чувства — ловушка, опасная и коварная. Но он не мог их контролировать, не мог предотвратить их рост. Он был в ловушке сложных, противоречивых чувств, в ловушке своей собственной души. А Сейшу, наблюдая за ним, чувствовал изменение динамики власти, чувствовал, как его жестокий контроль начинает трещать по швам. Он уже не владел Коконоем полностью, его душа стала не его собственностью, а полем войны между ненавистью и жалостью, между страхом и привязанностью. Это было начало конца его тирании.       Тишина в комнате давила на барабанные перепонки, тяжелая, вязкая, как смола. Коконой лежал на кровати, тело его было изранено не только физически, но и духовно. Рваные шрамы напоминали о произошедшем, а внутри, в самом сердце, кипела другая, не менее разрушительная буря — буря противоречивых чувств. С одной стороны Инуи ведет себя так, словно ничего не происходит, только Хаджиме все помнит. Все до мельчайших деталей. И это пугало.       Он не мог так больше. Этот страх… он съедает изнутри. Решение пришло внезапно, словно озарение. Это не было желанием умереть, это было желанием освободиться, избавиться от этой удушающей зависимости, от этого бесконечного цикла насилия и странной, извращенной близости.       Его руки дрожали, когда он брал затупленный нож. Это не трусость, это освобождение. Он освобождает себя от него, от этой жизни. В его глазах не было ни слезы, ни раскаяния, только пустота, глубокая и бездна. Это было решение, продиктованное не желанием умереть, а желанием наконец-то жить, но жить без Сейшу, без его власти.       Сейшу нашел его уже мертвым. Он лежал спокойно, с безмятежным лицом, будто во сне, словно он наконец-то нашел долгожданный покой. В воздухе висела тяжелая тишина, прерываемая лишь биением его собственного сердца.       Что он сделал? Мысль пронзила его как молния, разрывая на куски его сознание. Вина обрушилась на него всей своей невыносимой тяжестью. Он видит теперь лицо Коконоя, спокойное и умиротворенное, и понимает, что уничтожил не только тело, но и какую-то хрупкую, только что рожденную надежду на изменение. Оставалась лишь пустота, тяжелая, бесконечная пустота, наполненная горечью потери и невыносимой виной. Его жестокость превратилась в его личную тюрьму, из которой уже нет спасения.       Мир вокруг растворился, оставив после себя лишь пустоту. Пустоту, которая грызла изнутри, распинала на кресте вины. Сейшу сидел на полу, опустошенный, изможденный, его тело было истощено не только физически, но и духовно. Его руки дрожали, пальцы бессильно сжимали осколок разбитого зеркала, отражая его искаженное лицо. Он видел в нем не себя, а чудовище, которое он выпустил на волю.       Его тело… его тепло… его глаза… Воспоминания навалились с ужасающей силой, разрывая его сознание. Он убил его. Инуи убил его. Своими руками. И это не было случайно. Вспышки прошлого пронзали его память, словно острые ножи. Он видел себя маленьким, забитым мальчиком, на которого никто не обращал внимания. Он видел своего друга, чьи мысли всегда были заняты его сестрой, который не обращал внимания на его слезы. Он видел свои попытки заслужить любовь, свои безнадежные усилия, свои неудавшиеся попытки быть идеальным другом. Он видел как этот не полученное в детстве тепло вылилось в его жестокость, в лице его ревности. Это объясняло, но не оправдывало его поступок.       Это не любовь… Это было похоже на любовь… Он пытался найти оправдание, но слова застревали в горле. Он видит теперь настоящую любовь в спокойном лице Коко, в его прощении. И это прощение стало для него невыносимым укором.       В его руках появился нож, тот же, который использовал Коконой. Лезвие холодное, как и его сердце. Мысль о самоубийстве пришла не как попытка избежать наказания, а как попытка избавиться от невыносимой вины, от этой разрушительной пустоты. Может быть, там, в пустоте, не будет этой нестерпимой боли?       Он прижал нож к горлу, но его рука дрожала. Он замер на миг, в этом моменте пронзили память не только плохие воспоминания, но и моменты нежности с его “любимым” человеком. Этого ли он хотел? Чтобы он простил его? Чтобы остался один с этим горьким чувством вины?       Он опустил нож, слезы текли по лицу. Не смерть, а жизнь стала для него наказанием. Он останется жить с этой виной, с этой пустотой, с этим непрекращающимся раскаянием. Он застрял в своей собственной адской ловушке, из которой нет спасения. Это было его наказание, его жизненное покаяние.