В неистовстве будет и нежность

Лайя знала, что что-то такое обязательно произойдет. Она знала, что Лололошка с виноватым тоном голоса в карманном измерении — не лучший знак. Она знала, что всё будет ужасно плохо, стоило ему глухо сказать, что на его условия Организация выдвигает свои. Лайя знала, знала, знала, какое условие это будет — её возвращение в ряды сотрудников, — и знала, что это закончится ужасно. Но тогда, подумала она, даже близко представить нельзя было полную картину. Взамен твоей полной безопасности и комфорта, говорил Лололошка, я буду с ними сотрудничать. Вот, что они предложили. Лайя должна была отдать должное Лололошке — он сопротивлялся настолько рьяно, что псам Организации пришлось давить на его мизерные знакомства. На неё. Сама мысль о том, чтобы вернуться туда, в свою прошлую комнату в Синклите, к своим коллегам, на задания, вызывала (да и вызывает) омерзительное ощущение тошноты в горле. Нет, нет, нет, сама она никогда бы на такое пошла, совершенно нет! Не будь Лололошки, не будь его виноватого и грустного взгляда, не будь его жизнь на кону, скажи и предложи ей это кто угодно, но не он, она бы не раздумывая послала бы всех к чёрту. Лайя клялась себе, что её нога больше не коснется и плиточки Синклита. Она успокаивала себя мыслями о том, что никогда не вернётся туда, даже если оно и вызывало лёгкую тоску. Лайетана думала, что готова была отдать всё вновь — своих друзей, свой комфорт, свои безделушки и любимые книжки, всю свою жизнь, которую смогла отстроить за сотни километров — потому что это было ради благой цели. И она привыкла: если уходишь, никогда не возвращайся. Она не могла на это согласиться. Никак. Хотя бы потому, что сама мысль о Синклите вызывала тугое чувство тревоги в груди. Но её просил Лололошка. Нервно и неловко, весь взвинченный, он сжимал в руках её значок и говорил, что ей не надо и носу высовывать, потому что его будет достаточно. Просто значок и кое-что ещё — какую-нибудь мелочь, не настаивал он, что-то, что тебе не жаль, но будет однозначно твоим. Если ты сейчас не можешь согласиться, говорил Лололошка, всё хорошо. Я потяну время и буду водить их за нос сколько угодно; просто мне нужны доказательства того, что я правда знаю тебя. Из Лайи союзница такая себе. Ей делали замечания о работе в команде, хотя штурмовики обязаны отлично кооперировать; её оценивали выше в одиночных заданиях, нежели в группе; её называли слишком требовательной, эгоистичной, властной в строке с отзывами на сотрудника. Ужасная коллега, идеальный работник. Лайя не могла быть рядом с Лололошкой когда бы ей или ему того ни хотелось бы. Она не могла дать ему достаточно информации, потому что слова застревали в горле. Не могла полностью открыться и заставить себя довериться. Она проиграла, стоило Лололошке заговорить с Малецки — уж он-то будет получше неё в команде работать, — и всё это было гиблым делом, понимала она. Пытаться найти себе союзника, когда она привыкла работать одна или в одиночку пытаться бодаться с Организацией… Как ни посмотри. Проигрыш. Лололошка говорил, говорил и говорил ей неловко, опасаясь её очередного взрыва. Но, в том-то и дело: говорил. И так, она тогда могла построить сотни конспирологических теорий. У неё были все обоснования и немного паранойи. Может, у него уже совсем промыты мозги и он сам не понимает, и это всё игра в игре, может, это способ задобрить её и выудить из убежища, может вот-вот и её повяжут, стоит ослабить свою бдительность, приставят пистолет к голове, стоит высунуться из прунуса… В ретроспективе, конечно, она понимала, что ходила по самому краю. Довериться кому-то не тому в её положении было равно лишь одному — смерти. Выдавать информацию дозированно, открывать ровно столько, сколько надо для доверия, всё это было слишком чуждо для Лайи. Это нечто из работёнки вербовщиков; штурмовику, наверное, не понять. В общем, смотря сейчас назад, крепко и трезво, хотя и немного в панике (сложно сохранять полное спокойствие, окружённой огнём!) то, что Лайя сделала потом — абсолютная и бесповоротная безрассудица и, возможно, ей вообще не стоило так делать. Лололошка замолк, стоило ей вытащить пушку. Новейшая версия, идеальнейшая новинка без багов, помогающая убивать богов быстро и безболезненно: замечательное оружие, полагающееся всем штурмовикам. Он смотрел испуганно, застыл в напряжении. Направив дуло на себя, Лайя протянула ему самое опасное из своего арсенала. На нём едва ли заметно было выгравировано её полное имя, звание и номер. Значка было бы недостаточно, сказала ему тогда Лайя. Они всё досконально изучают и проверяют. Сначала отдай значок. Как только потребуют больше — отдавай это. Сдать оружие было равно сдаться, и псы Организации это знают. У Лайи были свои мысли на этот счёт. Она сказала тогда: Я не смогу быть с тобой рядом всегда. Лололошка тогда вздрогнул на эту её реплику, ощупывая ствол и проводя пальцами по гравировке, ничего не чувствуя в перчатках. Он замер, стоило ей подойти ближе и сжать сквозь толстую ткань костюма его плечи. Но если нужно… … я всегда найду тебя. И даже сквозь толстое тёмное стекло, лицо Лололошки очевидно засветилось облегчением. Это был конец. Бесповоротный и неизбежный конец — даже косвенно согласиться взаимодействовать с ними. С того самого момента, как она не сбежала, а сдала своё оружие и значок. Убирая рефлексию и возвращаясь в настоящее, Лайя стояла в Синклите (вот так сюрприз) вцепившись Лололошке (вот так сюрприз!) в плечо. Синклит — красивый и величественный — прямо сейчас охвачен огнём. Системы воют и мигают красным цветом, пожарные датчики не перестают пищать и брызгать воду — но это бесполезно против пламени. Ярко-ярко зелёного огня, что съедает декор и цветы, лижет полы и стены, пытаясь зацепиться и за них, но плитка плавится слишком медленно. Лололошка насвистывает себе под нос прилипчивый мотив. — Что ты натворил? – шипит Лайя ему в ухо, не отрывая взгляда от яркого, яркого, слепящего зелёного огня, – Что это? Лололошка мычит в такт своей мелодии, и никак не отвечает ей. Лололошка подпевает своей песенке, пока огонь захватывает всё больше и больше территории. У Лайи спирает дыхание и слезятся глаза от дыма, и её обрызгивает водой. Лайя кашляет, кашляет, кашляет и она знала, что так будет. Лололошке словно совсем всё равно. Он улыбается ей ободряюще, хлопает по спине, и ничего не говорит. Ни одного комментария. В последние метры он был таким нервным — сейчас на его лице лишь блаженство и спокойствие. Он перехватывает её ладонь со своего плеча, сплетает их пальцы, и улыбается. В тёмных стёклах его очков пляшут лихие блики огня. Всё звенит и трясётся, её щеки лижет жар, а ладонь потеет под перчаткой. В треске и вое его голос тонет и теряется: — Это, конечно же, не разрушит Синклит, едва ли его заденет, если честно, – сухой и надломленный голос звучит счастливо, – Но у нас есть немного времени. Очки сползают вниз по вспотевшему лицу. — Чем бы ты хотела заняться? Весь Синклит теперь их. На лёгкое мнгновение, едва ли на сантиметр, Синклит полностью принадлежит им. Они могут вломиться в любую комнату, они могут взять что угодно, они могут рассекретить что хотят; всё что пожелают. Всё, чего хотела Лайя все эти сотни метров. Внутри пожара, окружённые слепящим и едким огнём, всё что угодно. Вся свобода Лайи — в сжатии чужой ладони покрепче. — Давай. Пошли. Она тянет его, и расцепляет их руки лишь чтобы снять перчатки и прикоснуться кожа к коже. Пламя тухнет под её ногами, дразнит жаром, но никак не обжигает. — Не думай о последствиях, – говорит ей Лололошка, – вся ответственность будет на мне. И как только они прибудут, как только пиликнет твой чип, как только я скажу — беги. — Опять бегство? – насмешливо сипит Лайя, и во рту безумно сухо. — Ну… Им нужно в архив. Им нужно раскопать всё об Организации — в самых секретных документах, или в грязных тайнах высших чинов, они найдут ответ. Как заканчивается Время? Чьей это было идеей? Как восстановить всё обратно? Им нужно действовать быстро и шустро, и тогда они, очевидно, поймут, кто виновник. Лололошка свистит себе под нос. Но они идут неторопливо. Лололошка переплетает их пальцы сильнее и шагает рядом, и вокруг них смыкается огонь. Легкие заполняются дымом. Горьким, разъедающим саму плоть, и под ногами у Лайи всё плавится. Стены плывут и трещат, а интерьер с треском сгорает до тла. Сажа и пепел, дым и огонь, Лололошка и его влажная рука. Где-то там так далеко, почти нереально, бегают сотрудники. Спасаются ли от огня или пытаются потушить его — плевать. Плевать, плевать, плевать даже если прямо сейчас их расстреляют на месте. Горло сжимается в тошноте от дыма и жары. Лололошка свистит себе под нос. Его свист сплетается с треском огня, с воем всех пожарных систем, с пиликаньем, с криками на фоне, слова в которых не разобрать. Лайе жарко. Она тонет и задыхается, и чужая ладонь в её руке дрожит, безумно сильно дрожит. Лололошку всего трясёт, понимает она, стоит их плечам соприкоснуться. Он смотрит вниз строго и грустно, но стоит ему словить её взгляд, слегка улыбается. Его шрамы на лице. Его грубые, шершавые руки. В ней должно гореть нетерпение, в ней должна рождаться паника от огня вокруг, от того, насколько близко они к смерти; но Лайя неторопливо шагает и чувствует, как плавится вместе с мебелью. Она смотрит на Лололошку — всего освещённого зелёным пламенем, смотрит на зелёные полосы на его щеках и в волосах. Находиться в Синклите после всего случившегося для неё казалось самым настоящим смертным приговором. Неосторожный шаг, и Лайю убили бы на месте. Неверно выполненное задание, неосторожно брошенная фраза, малейший повод для сомнений, и ей конец. Она нервно сжимала свою пушку и оборачивалась в узких коридорах. Холодно и вежливо говорила со своими соседками и коллегами, которые всё ещё почему-то хотели говорить с ней. Но аккуратнее всего она, конечно же, вела себя с Лололошкой. Ей нельзя было давать ни малейшего повода, ни единого намёка, ведь все знали, что её возвращение — это никак не значит сдаться. Каждый новый цикл, Лайетана боялась. Иногда сильнее, иногда меньше, но каждый раз, просыпаясь, с ней был страх. Вот-вот, и она умрёт. Её убьют как и всех предателей; мнимая пощада и перемирие забудутся в один сантиметр. Но сейчас, когда смерть рядом, когда повод, наконец, был дан ей не страшно. Никто её не зажимает у стены. Никто не представляет дуло к её шее. Никто не вышибает ей мозги к чертям. — Ты на удивление спокоен, – она не пытается перекричать огонь, – нас могут в любой момент убить. Она жмёт кнопку лифта, и они проходят к лестнице. Двадцать этажей вверх — едва ли трудность. — Ты о чём? Стоит им ступить на первую ступеньку, её спину обжигает резко усилившееся пламя. — Мы же никогда не умрём, Лайя. Конечно. Конечно, как она могла забыть? Лололошка не шутит. Он не играется и не дразнит. Искренне верит в свои слова, искренне и правда думает, что с ним (и Лайей в придачу) ничего не случится, что они-то никогда не умрут. Ну да. Он же обещал. И Как Лайетана успела понять — Лололошка, наверное, самый ответственный мироходец во вселенной. — Я долго, долго планировал это. Он задыхается и громко дышит, пока они, пропуская по одной ступеньке, смыкая пальцы ближе, ближе, ближе, поднимаются вверх. Третий этаж. — Я давно придумал финал. Фееричный и красивый. Он улыбается ей одними глазами и шумно вбирает ртом дым. Пятый этаж. — Хе-хе, вот это будет забавно. Два человека обдурили всю организацию! Десятый. Костюм прилипает к телу, и Лайе кажется, что ещё этаж — и весь воздух из неё выбьется. Маленькая условность, незначительная деталь, которая обычно просто ненадолго вызывает разочарование и о которой так просто забыть — будущее отвязанных просто невозможно посмотреть. Они одновременно все и везде: и в прошлом, и в настоящем, и в будущем; нельзя просто ткнуть и узнать всё, как с привязанными. Так идеально сыграло им на руку. Лололошке было сложно влиться в суету Синклита, даже не смотря на то, что пообщаться с ним хотели все. Он пропадал в исследовательском отделе, болтая с тем странным ящером, пока тот его чуть ли не на виду у всех на кусочки резал; так интересен ему был мироходец. Он общался с мироходцами, теми, кто больше всех не любил контактировать с кем-либо не из своего круга, которые сами ему открылись, стоило им приметить нового бедолагу. Его перехватывал Малецки, стоило Лололошке освободиться из лап исследователей и переброситься словами с другими желающими. И под конец цикла, Лололошка приходил к ней. С Лайей мало кто болтал. Она могла это понять. Она думала, что подерётся с любым, кто отпустит хоть один пренебрежительный комментарий, она была на взводе постоянно. И под конец цикла, она ела с Лололошкой. Или они молча сидели вместе. Или, изредка, он лез к ней обниматься — Лайя не была против. Лололошка изменился после отвязки. Нет, он не утерял своего пыла; он не стал тихим и закрытым, как остальные мироходцы, о которых она максимум слухи слышала; он не перестал тихо переговариваться с ней об их плане. Но неуловимое что-то было не тем. Его опустившиеся уголки губ; его усталый взгляд и засевшие синяки под глазами. Его слегка желтоватый белок глаз; этот печальный, грустный где-то на подкорке взгляд. Она просто не могла отказать. Когда Лололошка так смотрит на неё, когда он говорит и говорит, когда он крепко сжимает её в объятиях или трогает её руки, пока подставляет щёки и волосы под её прикосновения, Лайетана не может сказать ему «нет». Слова застревают в горле. Она не может быть рядом. Она не может рассказать Лололошке всё. Она не может заставить себя довериться ему полностью и позволить положиться на него хоть немного, даже после того, как он сделал так много. Сердце замирает и в груди до мерзкого тяжело. Она не может оттолкнуть его. И шепчет, пока огонь обжигает ей рот, пока дым забирается в лёгкие, пока на языке остаётся горечь и её лицо печёт. — Да. И правда, феерично. Пока весь Синклит скрипит и плавится, пока он весь в зелёном пламени, пока они задыхаются — вот вся свобода Лайи.