Сын

***

Танцуй, пока тебе бреют череп

Танцуй, пока тебе сверлят лоб

Прыгнул карась на раскалённый берег

Жги лезгинку, хоп-хоп

«Танцуй» — Ляпис Трубецкой

      Руки дрожат, не могут схватить тонкую полоску ярко-красного галстука, чтобы повязать его вокруг шеи и придать внешности более строгий и официальный вид. Это сейчас необходимо. Но пальцы то замирают, то дёргаются, но не подчиняются. По ним снова и снова пробегает нечто вроде тока, сковывающего движения. А, может быть, виной всему недавно зашитые раны, боль от которых пульсацией доходит до мозга, то и дело раздражая.       Сбоку раздаётся обеспокоенный голос:       — Тебе помочь?       — Да.       Спорить Перси, чьё тело сейчас напоминает шитую-перешитую игрушку, не может. Тем более с Оливером, в котором, кажется, скопилась вся любовь и забота. Он ласково помогает повязать галстук, а потом и обуться, и пересесть в инвалидное кресло.       Перси ненавидит просить помощи, обычно делает всё сам, но сейчас не противится и наслаждается заботой. Тем более, что ноги толком и не слушались. Врачи спорят, вернётся ли к ним прежняя чувствительность и сможет ли Перси перебраться на костыли. Он сам из-за этого переживал, боялся, что Оливера — капитана футбольной команды — это оттолкнёт, однако он беззаботно помогал справиться с новым «транспортом» и смотрел всё теми же любящими глазами.       Нервы пробегают током по спине Перси. Он пытается поверить, что не боится, что морально готов, что не сломлен. Но омега внутри него скулит и плачет, умоляет образумиться и провести день в объятиях любимого альфы.       Тот гладит по волосам и спрашивает, осторожно так:       — Ты уверен, что хочешь быть там? Ты имеешь право не идти.       — Он убил Фреда, я не могу не пойти на суд этого ублюдка.       — Но ты ещё не до конца восстановился.       — Я уверен, что хочу там присутствовать.       Больше Оливер не спорит. Он катит кресло на улицу, потом помогает Перси сесть на переднее сиденье машины, заботливо пристёгивает и складывает «каталку», чтобы уложить её сзади. Перси пока пытается успокоиться и понять, почему он, на самом деле, настолько рвётся присутствовать на заседании и давать показания против Питера Педигрю. Его в любом случае посадят надолго, ни один адвокат не в состоянии спасти шкуру этого урода. Для суда нет абсолютно никакой разницы, что и как скажет Перси. А он всё равно собирается ехать. Родители были против с самого начала, мать даже начала показушно плакать, чтобы надавить на жалость. Но Перси оставался не приклонен. Он твёрдо решил, что должен быть там и говорить. Иначе никак.       В машину садится Оливер, заводит и смотрит на Перси не с тупой, унижающей жалостью, а с гордостью. Оливер лучше всех понимает, чего стоит Перси взглянуть в глаза человеку, сломавшему ему жизнь. Нет, не сломавшего, а надломившего. Перси не собирается опускать руки и ставить на себя крест только из-за того, что его и его братьев в подвале удерживал и насиловал больной на голову психопат, который ранее, много лет назад, убил родителей лучшего друга одного из младших братьев Перси. Тот однажды читал о том, что совершил Питер Педигрю в ту ночь: ворвался в дом одного из своих друзей, застрелил главу семейства — Лили Поттер, а её недавно родившего мужа изнасиловал на глазах ничего не понимающего сына, а потом застрелил. С маленьким Гарри ничего не успел сделать, поскольку на шум приехала полиция, во главе которой был Сириус Блэк. Со стороны обывателя история ужаснула. Перси невольно представил, как тот урод мучил его самого, Оливера и Рона (самого близкого и, если оставаться откровенным, самого любимого младшего брата). Правда, в голову даже не могло проникнуть мысль, что совсем скоро должен был выпасть шанс столкнуться с Питером Педигрю лицом к лицу, попасть на первые полосы газет и возглавить новостные сводки.       Лучше бы ничего из этого не было.       Машина едет медленно, а Перси трёт шею, где всё ещё красуется метка, оставленная Оливером. Именно она частично спасла от регулярных изнасилований, не позволило стать «любимчиком» Питера Педигрю. Тому намного больше понравился Фред. Тот мучился больше всех, пусть Перси и пытался его защитить всеми силами. Вышло в итоге откровенно паршиво: Фреда сперва пырнули ножом, потом насиловали до тех пор, пока он не перестал дышать. Джорджу Питер Педигрю ножницами искромсал ухо, а потом заставил его съесть.       Перси смотрит на свои руки, спрятанные за толстой тканью пиджака и рубашки. Под ними тлеют уродливые шрамы. Они вечно будут напоминать о том, как Питер Педигрю резал, посыпал солью и зашивал раны, приговаривая, какая же Перси сука, раз посмел к семнадцати годам обзавестись меткой истинного. Она стала причиной, по которой Питеру Педигрю не нравилось сношаться с Перси. Его организм отторгал чужого альфу, превращал секс в мучительный для обоих процесс. К сожалению, ни у Фреда, ни у Джорджа ничего подобного не было.       Сейчас неясно, сможет ли Джордж без своего близнеца смириться с произошедшим и снова научиться доверять альфам. Вопреки буйному нраву, Джорджа морально размазало заточение в подвале Питера Педигрю. Он сумел растоптать того весёлого омегу, который за словом в карман не лез. Теперь Джордж сильно заикается, боится смотреть людям в глаза и то и дело просится посидеть с Перси, хотя до произошедшего они не переваривали друг друга. Сейчас то и дело подворачивается идеальный шанс для мести за годы издёвок: нужно просто отказать Джорджу и оставить его разбираться со своими эмоциями наедине. Это будет жестоко, но справедливо. Однако что-то внутри Перси щёлкает, он позволяет Джорджу прижаться, гладит его по волосам и мурчит, баюкает, как маленького ребёнка, пусть и «дитю» уже давно четырнадцать.       — Я тебя достал, но ты точно уверен? Все поймут, если ты не придёшь и останешься в больнице. Мы можем посмотреть фильм на моём ноутбуке и отдохнуть вместе. Этого урода так и так посадят, а ты себе нервы не станешь трепать, — Оливер говорит ласково, обеспокоенно, без тени тупой жалости, он, действительно, переживает.       Перси знает — он не хочет туда ехать, ему охота прижаться к своему альфе, уткнуться в него и просто лежать, пока на фоне играет глупая комедия. Какой к чёрту суд? Питера Педигрю не хочется видеть примерно никогда. Но этот урод всё ещё является уродом, забравшем жизнь Фреда. Тот бы хотел, чтобы его старший брат плюнул в лицо этому уроду.        Хотя… Если подумать, то в первую очередь Перси делает это для себя. Он чувствует, будто у него отняли не просто назойливого младшего брата, а сына. Глупо так думать, но омежья часть на стенку лезла от понимания, что «ребёнок» мёртв, что его больше не коснуться, что его не удалось защитить от грязных лап Питера Педигрю. Наверное, Фред ощущается родным сыном из-за того, что его воспитание нагло спихнули на Перси. У него и близняшек разница в возрасте составляла три добрых года, но это не помешало пятилетнему Перси подтирать сопли и стирать пелёнки. Он вечно насался с младшими и не заметил, как те стали сыновьями.       — Эй, Перси, милый, ты со мной? — Оливер щёлкает перед глазами и приводит своего истинного в чувства, возвращая его в реальность.       Тот хлопает глазами, бегло извиняется и добавляет:       — Уверен, я должен это сделать и ради Фреда, и ради себя. Этот урод убил моего… моего ребёнка то есть брата, он убил его.       — Эй, можешь называть его сыном, я помню, как ты ходил к ним на родительские собрания. И помню, как учил его ездить на велосипеде. Я понимаю, почему ты считаешь Фреда, Джорджа и Рона своими детьми, можешь не поправлять себя.       — Если я не поправляю себя, то понимаю, насколько много потерял в том подвале. То был мой ребёнок, которого я не спас.       — Ты сам еле спасся.       — Я просто не могу не думать о том, что мог бы сделать, чтобы спасти его. Сейчас кажется, будто у меня было сотни возможностей.       — А тогда ты был напуган, тебя резали и насиловали. Ты не был в состоянии адекватно мыслить. Тебе нужно было спасти в первую очередь себя.       — Ты прав.       Конечно, Оливер прав. Он меньше склонен к романтизму, смотрит на мир так, будто тот является футбольным полом, где постоянно нужно продумывать стратегию. Наверное, именно это в самое первое время и подкупило Перси, жившего в атмосфере хауса. Собранность Оливера восхищала и продолжает восхищать.       Тот сейчас останавливается у светофора, ласково смотрит на Перси и осторожно целует его ладонь. Это не может не вызвать улыбку и новый приступ любви. Он напоминает пробежавший по спине ток, щекочет что-то внутри, и Перси начинает довольно и доверчиво мурлыкать. Он готов прямо сейчас начать ластиться к мягким рукам своего истинного.       Если подумать, то в плену именно по Оливеру Перси и тосковал больше всего, а ещё боялся того, как истинный отреагирует, когда узнает, что Питер Педигрю делал с его омегой. В больнице Перси думал, будто Оливер отречётся от него такого грязного и испорченного. Однако Оливер ворвался к нему в палату, обнял, залепетал, что очень долго искал и что очень рад, и разрыдался. Искренне и навзрыд. Перси обнял в ответ и тоже завыл. Ему было хорошо и больше не страшно. Да, он был уверен, что станет мерзким в глазах истинного, однако тот окружил ещё большей заботой, чем было до произошедшего. И Перси соврал бы, если бы сказал, что ему это не нравилось. Он просто снова почувствовал себя человеком, а не просто трипичной куклой для чужих утех.       На лице Оливера играет мягкая улыбка:       — Ты похож на котёнка, знал это?       — Только от тебя и слышу.       — Вот и слушай.       Оба беззаботно смеются, на мгновение забывая, где совсем скоро окажутся. В суде точно будет не до милых переглядываний и неловких шуток. Там Перси придётся собрать в кучу все силы, чтобы не разреветься позорно перед Питером Педигрю. Покойный Фред точно бы не оценил истерику. Ему нужна сейчас защита. Хотя бы после смерти.       Перед тем, как зайти в здание суда, Оливер нежно и коротко целует Перси в губы, а потом катит коляску с ним вовнутрь. Там пахнет смесью из ароматов омег, альф и, возможно, гамм. Все на взводе. Но один, самый отвратительный, запах Перси умудряется различить — Питер Педигрю. Тому не повезло оказаться обладателем аромата кошачьих консерв. Каким-то омегам это заходило, но точно не самому Перси. Внутри него завтрак свернулся в комок.       На скамью Оливер усаживает своего омегу, а после берёт его за руку. Маленький, но невероятно нужный жест, греющий сердце и придающий уверенность. Да, теперь Перси не один. Рядом с ним его самый дорогой и любимый человек.       Напротив в наручниках сидит Питер Педигрю, на чьём лице красуются бинты, пластыри и швы. Кусок уха отсутствует. Перси не может не гордиться этим: он кусался, царапался и просто дрался настолько отчаянно, насколько только мог. Просто наносил удары и смыкал челюсти, не думая, просто руководствуясь сильнейшим желанием выжить и защитить второго «ребёнка». Уже в больнице Перси узнал, что едва не убил Питера Педигрю, того чудом смогли спасти. Это сильно огорчило. Перси, узнав про живого насильника, разревелся Оливеру в плечо.       Теперь же Питер Педигрю сидит с опущенной головой и самым жалким видом. В горле замирает ком от понимания, что именно этот человек забрал жизнь у Фреда. Тот в подвале сломался, пусть и пытался первое время огрызаться, шутить и издеваться, однако долго не продержался. Его окунули в грязь лицом, унизили и выбили из него всю душу.       Перси слишком отчётливо помнит, как Фред кричал, когда на него наваливалось тучное тело. Собственная беспомощность убивала, а Питер Педигрю упивался своей мелочной власть, что создал искусственно. Если верить полиции, то выходило, что этот ублюдок умудрился заделать Фреду ребёнка. Не то, чтобы Перси особенно сильно верил в бога, но омега внутри скулила и твердила, что в тот злосчастный день погибли сразу двое.       Да, вряд ли бы Фред оставил того ребёнка, если бы выжил, но Перси просто тошно, что он не смог спасти обоих.       Всё происходит довольно сухо. Эмоции зашкаливают только у Перси и Оливера. Тот не отпускает руку своего омеги, то и дело гладит кожу большим пальцем и поглядывает с ощутимым беспокойством и намёком, что можно уйти в любой момент. В целом, Оливер совершенно не был в восторге от решения Перси присутствовать на суде, но отговорить не пытался, просто тяжело вздохнул и пообещал быть рядом, несмотря ни на что.       А пока Перси смотрит на то, как Питер Педигрю жалко жмётся, шмыгает носом и оглядывает всех огромными глазами, полными страха. Кажется, он сбросил вес. Но это результат стресса, а не упорных попыток стать лучше. Питер Педигрю оставался излишне жалким, чтобы хотя бы попытаться исправить в себе изъяны. Он был трусом и куском гниющего мусора, который так и не вырос, не смирился со своей никчёмностью. Если бы ситуация была обратной, то он бы не стал насиловать покойного Джеймса Поттера и братьев Уизли.       Один из них прикрывает глаза и вспоминает, как сильно воняло в подвале, как громко кричал Фред, когда Питер Педигрю ломал ему ноги. Это было наказанием за «отсутствие улыбки». Но Перси знает — Питер Педигрю просто искал лишний повод, чтобы насладиться властью над беспомощными омегами, которых лишил свободы.       Одного и жизни.       Сейчас Перси даже жалеет, что не успел перегрызть ублюдку сонную артерию. На самом деле, в тот момент Перси особо не думал над тем, что делал. В его крови бультыхалась ярость, что и руководила телом, а в ушах звенели последние слова Фреда.       Его лицо снова всплывает перед глазами.       Перси тяжело дышать.       Оливер наклоняется к его уху:       — Тебе не нужно выйти?       — Нет-нет, просто будь рядом.       И Оливер крепче сжимает руку своего омеги. Тот поджимает губу, в очередной раз убеждаясь, насколько ему повезло с парнем. Тот все четыре месяца продолжал искать Перси и отвергал версию, что тот погиб, тратил на это часы, а потом бился с врачами и охраной за право увидеть омегу в реанимации. Туда пускали только родственников, и Оливер, обычно спокойный вне футбольного поля, озверел и в истерике доказывал, что он не чужой.       Именно на его руках Перси и разрыдался маленьким ребёнком, начал судорожно извиняться и умолять не бросать, несмотря на «грязь». И Оливер не бросил, сказал, что любит любым и слишком долго искал, чтобы в итоге оставить.       Петер Педигрю не отрицает вины, рассказывает всё, как было, а его адвокат — Люциус Малфой — лишь неодобрительно качает головой. Он явно выстроил иную тактику, чтобы отмазать своего клиента. А тот оказался едва ли не воплощением слова «трус» и «болван». Он не думал, что мог бы улучшить свою ситуацию, скосить срок.       Питер Педигрю открыто признаётся:       — Сперва я похитил Перси, а потом Фреда и Джорджа. Но насиловал я больше Фреда, он был моим любимчиком, у нас должен был быть ребёнок, но я немного перестарался и всё вышло так, как оно вышло. Но я не хотел убивать своего мальчика!       Непонятных усилий стоит Перси, чтобы не разразиться истерических гоготом и не начать выть во весь голос, проклиная ублюдка.       Конечно, Питер Педигрю не хотел убивать Фреда.       Однако именно это и сделал.       В ушах снова звенят последние слова младшего брата. Ему было четырнадцать. Он собирался пробоваться в баскетбольную команду в следующем году. Фред копил на баскетбольный мяч, подрабатывая в магазине «приколов».       Фред уже никогда не станет спортсменом.       Зато Перси будет помнить, как его младший брат ревел, брыкался, смотрит в его сторону и отчаянно повторял «папа», умоляя помочь. Перси не мог сдвинуться с места, но пытался освободить руку от наручников, кричал, умолял Питера Педигрю оторваться от Фреда и перейти на него. Однако этого, увы, не произошло.       Фред умер, смотря Перси в глаза и называя его папой.       Перси в тот день потерял не младшего брата, а своего сына.       Наверное, поэтому сердце так ныло.       Ноет и Петер Педигрю, рассказывая о том, как Перси на него набросился после убийства Фреда. Перси называют животным, а он не может спорить. Он вывихнул себе руку, когда Питер Педигрю подошёл к нему, а потом кинулся на него подобно бешеному зверю, начал кусать, царапать, бить, рычать, фырчать и плеваться.       Благодаря этому на жирном прыщавом лице красуются бинты. На это и пытается давить Люциус Малфой, говорит, будто Перси мог дать отпор в любой момент, однако Сириус Блэк, присутствующий в зале, озвучивает всеобщую мысль:       — Вот ты сука… по-другому бы пел, если бы твоего сына нагнули.       Судья — Альбус Дамблдор — недовольно, но громко хмыкнул. Он привык к подобным громким делам, а Сириус Блэк, усыновивший сына лучшего друга, не мог не воспринимать близко к сердцу случае, где гибли дети или подростки.       По глазам Сириуса Блэка Перси понимает — на его месте представляют маленького Гарри Поттера. Это естественно, сам Перси порой с ужасом представлял, что было бы, если бы четвёртым пленником сделался Рон.       Его бы смерти Перси точно бы не пережил.       Зато защита Люциуса Малфоя не работает. Кто-то из зала суда подтверждает, что Перси пребывал в состоянии аффекта, когда набросился на Питера Педигрю. Перси умудрился откусить от него части кожи, украсть ключи, освободить Джорджа, закинуть его на себя и умчаться на улицу, там уже кинуться к соседям за помощью. Так много действия, но все они являются плодом адреналина и разбушевавшегося материнского инстинкта, твердящего, что нужно спасти хотя бы второго ребёнка — Джорджа. Лишь благодаря этому Перси смог.       Но теперь он сталкивается с последствиями.       Так, он не уверен, что его ноги в конце концов снова смогут нормально работать. На самом деле, Перси даже нормально стоять не мог: ноги не слушались, будто стремительно теряли возможность удерживать тело. Скорее всего то было результатом травмы позвоночника: Питер Педигрю во время борьбы с силой отшвырнул Перси в бетонную стену, а после ещё примешалось таскание на себе Джорджа. Про проблемы с зачатием врачи тоже не забыли упомянуть. Они осторожно намекали, что стоит уже думать об усыновлении, а Перси не готов брать в голову мысли о детях: он потерял своего сына, которого не смог защитить, но чьи слова навечно запомнил.       «Папа, помоги!»       Всего ничего, а Перси изнутри разрывает.       Он снова сжимает руку Оливера, думает, что после суда обязательно разрыдается ему в плечо и попросит увезти прочь. Но то будет скоро, правда, не в данный момент. Пока в суде стоит гул, все выясняют, почему Перси напал на своего похитителя только после смерти младшего брата, а не сделал этого раньше. Ответа нет. Его и не может быть, если хорошо подумать. Просто в один момент оковы страха сломались и сменились на звериный гнев. Перси никогда не посещал кружков по самообороне (те шуточные драки с Оливером не считаются), не любит активные игры даже в детстве, зато братьев — в какой-то степени слепо обожал, несмотря на все обиды.       Наверное, дело в том, что именно он их и воспитывал по большей части, подсознательно считал своими сыновьями, а омега внутри него потеряла голову, когда Фреда отняли, когда он произнёс чёртово «папа». Тогда Перси и озверел.       Он сейчас неосознанно дрожит, слушает речи, но не ловит в них слова. За него говорит адвокат — Римус Люпин, согласившийся помочь фактически даром. Сказал, будто это поможет его карьере. На деле вопрос заключался в своеобразной мести Питеру Педигрю — человеку, что лишил жизни лучшего друга Римуса Люпина и его супруга Сириуса Блека.       Слово перепадает Перси, и он, вопреки рекомендациям врачей и острой боли, поднимается на ноги, держится за стол обеими руками, стискивает зубы и тяжело дышит, стараясь взять себя в руки. Нельзя было говорить сидя.       Нужно включить гордость, её остатки.       Поэтому он в сотый раз пересказывает всё, а потом неожиданно для себя и окружающих начинает «распыляться»:       — Я напал, потому что он убил моего сына. Я воспитывал Фреда, я менял ему пелёнки, я учил его ходить, я помогал ему с уроками. Он был не просто моим младшим братом, он стал для меня сыном, пусть мы и постоянно ругались, и не понимали друг друга. Фред и его брат никогда не признавали, что я им как папа, но…       Короткая передышка, взгляд в сторону Оливера и его одобряющая улыбка, монолог продолжается с более уверенными нотками:       — Перед смертью Фред назвал меня папой, и во мне что-то щёлкнуло. Я сам не знаю, как смог всё это сделать, как смог вытащить и себя, Джорджа, но знаю точно — рано или поздно я потеряю возможность ходить, буду навсегда прикован к коляске, никогда не смогу иметь родного ребёнка, никогда не смогу забыть, что мне говорил мой сын перед смертью. У большинства из вас имеются дети, вы должны представлять, насколько страшно их потерять. Я уверен — хотя бы раз в жизни вы зверели, когда с вашим сыном или с вашей дочкой что-то происходило. Мне хотелось бы, чтобы это «что-то» никогда не случалось или чтобы мои инстинкты разыгрались намного раньше. Но этого не произошло. Я бесконечно виню себя в смерти моего маленького Фреда, но больше я виню Питера Педигрю, который решил, будто имеет право лишать жизни чужого сына. Я верю, что Питер Педигрю не хотел этого, но не верю, что он раскаивается. Ему страшно за свою шкуру. Признаюсь — я бы тоже боялся. Сами знаете, что делают с педофилами в тюрьме. Да, я достиг возраста согласия, на мне есть метка, я занимался сексом до Питера Педигрю. Но близнецам едва исполнилось четырнадцать, а он их… Он умудрился заделать ребёнка Фреду, Питер Педигрю убил трёх людей в тот день: Фреда, его ребёнка и часть меня.       Снова пауза: пелена слёз застилает глаза. А Оливер берёт за руку, гладит большим пальцем чужую кожу и едва слышно шепчет: «Ты сможешь».       И Перси сгребает в охапку оставшиеся силы и продолжает, зная, что либо скажет сейчас, либо замолчит навсегда:       — Питер Педигрю, люди заслуживают прощения, но ты не человек, ты ублюдок, который унёс уже несколько жизней и который так и не смог смириться с тем, что является отродьем. Ты убил своего лучшего друга, ты убил моего сына, ты убил своего ребёнка, сломал второго моего сына, но не меня, сучий сын. Тебя будут до конца твоей жалкой жизни насиловать в тюрьме, а я и Джордж будем жить, вопреки тебе. Знаешь, а ведь никто не пришёл, чтобы поддержать тебя. Ты одинокий, жалкий и уродливый ублюдок, который даже родным родителям не нужен.       Опять пауза, но она резко прерывается самим Перси:        — Гори в аду, Питер Педигрю, ты сгниёшь заживо в тюрьме, пока тебя насилуют. И мне будет только в радость прочесть новости о твоей смерти.       Альбус Дамблдор стучит молотком по столу, призывая Перси успокоиться, и он резко падает на своё кресло, сжимает руку Оливера и дрожит от боли. Он и не думал о том, насколько ему тяжело было стоять. Теперь ноги сковывает невыносимый спазм. В глотке застревает крик, царапающий слизистую, нагоняющий на глаза слёзы.       Остаток суда Перси не запоминает, знает, что Питера Педигрю посадили на пожизненный срок, но не более. А в машине Перси рыдает в плечо Оливеру и признаётся, что никогда себе не простит смерть Фреда и никогда не забудет те месяцы в подвале.       Оливер позволяет Перси выплакаться и убеждается в том, что уже никогда его не оставит.

***