Мерзко любить

Нет надёжнее места для любви Богов, чем мир смертных. Без крайней на то нужды принимать облик смертного и являться в мир людей запрещено, но они не выдадут себя: ни здесь, среди пылающего огнями красок фестиваля Середины осени, ни на Небесах, где они не пересекались и взглядами, встречаясь на главной площади или усаживаясь за общий стол на пиршествах. Божества сейчас тоже празднуют. “Мин И” вряд ли хватятся. Исчезновение Ши Уду же станет для многих облегчением, и никто не станет искать его. И, естественно, никто и не подумает связать их столь, казалось бы, подозрительные исчезновения, случившиеся одновременно. Ко времени, когда начнут запускать и подсчитывать фонари, они вновь объявятся за столом. Но пока в запасе был ещё час. Есть лишь один небожитель, что подметит их уход. Но он не станет распространяться: ему слишком хорошо известно, что лучше не мешать лучшему другу и старшему брату проводить время вместе – слишком уж редко у них получается увидеться наедине, не вызвав подозрений. Повелитель Земли и Повелитель Вод – пара, которая всколыхнёт умы небесных сплетников слишком сильно. Им обоим не нужно таких проблем. Но здесь, в толпе смертных, они в полной безопасности. Здесь горят сотни фонарей, и на их свет слетаются мотыльки, опаляя крылья, падая и корчась в агонии. До их смерти никому нет дела, пока вокруг играют музыканты и пляшут люди, собираясь толпами, уже поддатые горячительными напитками и оттого не чувствующие надвигающегося с сумерками холода. Интересно, кто из особенно бедных и легко одетых гуляк сегодня замёрзнет насмерть? Сколько из них тайно желает того, зная, что не переживут зиму после столь скудного урожая и столь разорительных потоплений кораблей жестоким Повелителем Вод Уду? “Мин И” придерживает Ши Уду за плечо, мягко ведя через толпу и не позволяя никому лишний раз касаться возлюбленного, словно так его сумеют раскрыть – а затем разорвать в клочья. “Мин И” знает, что вон тот босой мальчик, тщетно сглатывающий слюну у прилавка с лунными пряниками, всего с месяц назад потерял отца-морехода, а больше у него никого и не было. Кредиторы расхитили всё его наследство, и ребёнок был до сих пор жив лишь чудом. Лишь местью. “Мин И” улыбнулся Ши Уду. Последний закашлялся, чувствуя, как позорный жар приливает к аристократически-бледным щекам. – Я проголодался, дорогой, – “Мин И” ведёт его к этой самой лавке, – Купи мне… Три, нет, четыре пряника, хорошо? С тяжёлым вздохом Ши Уду исполняет просьбу, беря и себе ещё один. Он не голоден, но, зная прожорливость Повелителя Земли, ему не хватит всего четырёх пряников, чтобы насытиться. Аккуратно беря сладость руками, он подносит её к губам “Мин И”, и тот надкусывает, так, что немного бобового крема остаётся на самом краешке губ. Он слизывает его нарочно медленно, позволяя Ши Уду насладиться зрелищем, и не скрывает издёвки в прищуренных отдающих блеском золота глазах. Бедный босой мальчик смотрит на них почти с ненавистью. Пока одни могли легко купить пять лунных пряников, он не мог наскрести мелочи даже на маньтоу. “Мин И” останавливается возле него и присаживается на колено. – Жизнь несправедлива, мальчик, – хмыкает Повелитель Земли. Оборванец смотрит на него забито и жалобно, в его больших светлых глазах загорается слабая надежда, и костлявая ручонка поднимается за протянутым незнакомцем пряником. “Мин И” выдёргивает сладость за мгновение до того, как грязные пальчики коснулись еды, – Я же сказал, жизнь несправедлива. Хочешь есть – отбери. Хочешь выжить – иди по головам. Тебе никто не поможет. – Вы не правы! – как же красиво разгорается ненависть в глазах этого едва живого существа. Хэ Сюань расплывается в улыбке, поднимаясь и отряхивая ханьфу. Дорожная пыль летит мальчику в лицо, – Вы не правы! Если не люди, то Боги! Боги мне помогут, вот увидите! – Повелитель Вод затопил корабль твоего отца, другие Божества спустили с рук кредиторам разворованное наследство, из-за которого ты теперь погибаешь на улице, а ты всё ещё носишь им подаяния? Смешной идиот, – кривится Хэ Сюань, но больше не бросает и взгляда на мальчишку: умрёт либо убьёт – тут теперь очевидно. Более судьба оборванца его не волнует. Ему бы со своей разобраться. Последняя как раз, скрестив руки на груди, мрачно смотрела на него, явно недовольная тем, что чужое внимание так легко переманил какой-то мальчишка. – И что это было? Зачем? – Да просто так. Слишком уж пристально смотрел, – пожимает плечами “Мин И”, вновь подхватывая под руку Ши Уду. Он медленно уводит его от толпы, довольно поедая лунный пряник и припоминая дорогу до ближайшего утёса. Там должен открываться прекрасный вид на море. И там они сумеют скрыться от посторонних глаз, – Да и к чему ты сейчас возмущаешься? Ты разрушил его жизнь, я разрушил его надежды. Считай, немного помог тебе завершить дело. Или ты не этого хотел? Тебе жаль этого мальчика? Только скажи – и я вернусь и накормлю его до отвала, мне ведь нетрудно. Как и тебе. Мы оба Божества, жизнь людей в наших руках. – Да плевать мне на этого мальчишку! Пусть хоть в канаве сгниёт! – фыркнул Ши Уду, вырываясь и убегая на несколько шагов вперёд, – Но он ведь вообще Богам молиться не будет. А последователи – это наша сила. – Так тебе он и так молиться не станет. А мне ему молиться ни к чему. Ничего не теряем. А тебе ведь тоже не нравятся людишки, уповающие только на Богов, но при этом не отдающие нам должного почтения? Мы вершим их судьбу, мы Повелители Стихий, а они приносят жалкие подачки и надеются на счастливое плавание. Разве ты не так же думаешь? – Так же, – вздохнул Ши Уду, позволяя вновь взять себя под руку, – И всё же, что на тебя… – Мы пришли, – оборвал “Мин И”, отодвигая ветку дерева и пропуская, словно настоящий джентльмен, Ши Уду вперёд. Они прошли через небольшой лес по извилистым тропинкам и теперь перед ними открылся утёс, пустынный, освещённый лишь роем затаившихся светлячков, чей стрёкот мягко вплетался в мелодию лениво, почти сонно бушевавшего моря где-то внизу. Густая трава и терновник покрывали берег, пара деревьев опасно склонялись над пропастью – под одно из таких деревьев, облокотившись на ствол спиной, и присел “Мин И”, заманивая Ши Уду в объятия, и последний, словно влекомый огнём мотылёк, поспешил впорхнуть в кольцо рук, кажущееся таким тёплым и уютным, особенно, когда спина прижималась к чужой мерно вздымающейся груди, а дыхание отпечатывалось на свободной от ворота шее. Они долго сидели так молча, смотря на небо, как зеркало, отражавшее море: на нём клубились волнами тучи, сбиваясь в волны, плывя медленно и величественно, но разбиваясь о проглядывающий диск луны блёклыми барашками. “Мин И” склонился к шее Ши Уду, и тот прикрыл глаза, шумно выдыхая. Губы почти коснулись незащищённой кожи. Однако дыхание лишь скользнуло по шее и отстранилось. “Мин И” вновь смотрел лишь на блёклую луну. Ши Уду не выдержал. Это было их третье свидание, но они так ни разу и не поцеловались. – Ты издеваешься? – Ши Уду дёрнулся, поворачивая искажённое яростью лицо к “Мин И”, – Ты вообще меня любишь или играешься? – Откуда у тебя такие мысли? – “Мин И”, кажется, не слишком удивился. Впрочем, эмоций ему всегда не доставало, – Я бы мог сейчас быть на пиру среди небожителей, объедаться лучшей едой в тепле и уюте, но предпочёл слоняться с тобой по грязному миру смертных, чтобы скрыться от посторонних глаз, есть лунные пряники и наслаждаться тобой. – Тогда почему ты так и не поцеловал меня ни разу и не позволил мне поцеловать тебя? Тебе будто… противно, – мрак сгущающейся ночи скрывал густой румянец ярости и смущения на его лице. Ши Уду мелко трясло, но от этого он лишь сильнее прижимался к “Мин И”. Он отвернулся вовремя, чтобы не заметить улыбку, блуждающую на бледном лице своего возлюбленного, – Если ты меня любишь, то тебе не должно быть противно, понимаешь? – Ты всё не так понял. – А как я должен это понимать тогда?! – он вывернулся из чужих объятий и вскочил на ноги, нависая над “Мин И”, – Что прикажешь мне думать, когда ты сначала признаёшься в любви, а потом… Потом… У нас так мало времени вместе, но а ты только и умеешь, что издеваться! – Тише, тише, – “Мин И” притянул его за руку к себе, усаживая к себе на колени и оглаживая пылающую щёку. Ладонь спустилась ниже, на шею, и аккуратные ногти чуть царапнули оголённую нежную кожу, забралась под ворот, задевая ключицы, – Я лишь жду подходящего момента. Не хотелось бы делать этого впопыхах. Но раз у нас есть ещё полчаса… Здесь нас никто не увидит… – он уже шептал ему на ухо, зубами задевая мочку, пока холодные пальцы проникали под тёмно-синие складки ханьфу и оглаживали бёдра под штанами, – Позволишь мне показать свою любовь к тебе? – пальцы впивались в чужую кожу, притягивая к себе вплотную. Ожидая ответа, “Мин И” впился зубами в чужую шею, оставляя грубый след. Ши Уду мог лишь сдавленно простонать и кивнуть вместо ответа. “Мин И” больше и не нужно было, чтобы завалить Повелителя Вод на землю, сдирая с него пояса и драгоценности. Он кусал его, царапал живот и бёдра, не стесняясь оставлять следы страсти, больше схожие с гематомами и ссадинами. “Мин И” словно сдерживался слишком долго, чтобы быть теперь нежным, но Ши Уду ни разу не попросил остановиться, принимая жестокие ласки, позволяя мять и пачкать одежду, позволяя вдавливать себя в холодную и жёсткую землю, покрытую колючей травой, и брать грубо, почти без церемоний. Его мысли смешались, и он совершенно позабыл о том, чего жаждал изначально так сильно. “Мин И” взял его, но так ни разу и не поцеловал. Повелитель Вод и Повелитель Земли вернулись вовремя, как раз к запуску фонарей, и лишь чудом выглядели прилично. Лишь зоркий взгляд Цинсюаня не без удовольствия подметил на шее Ши Уду синяк, выступающий из-под ворота. . . . – Мин-сюн… – они остались наедине в дворце Повелителя Ветра, и Цинсюань, опасливо озираясь, вдруг почти зашептал заговорщически. Это не могло привести ни к чему хорошему. Хэ Сюань отвлёкся от вина, – Я вижу, как ты пристально смотришь на моего брата то и дело, и, мне кажется, что это не просто так. Прости, если я ошибся, но иначе между вами двумя точно ничего не решится. В общем… Ши Уду тоже тебя любит. Хэ Сюань закашлялся. “Любит”. “Тоже”. Что за бред? Как это абсурдно, мерзко и… Он поспешил отвернуться, чтобы Цинсюань не заметил, как зло и радостно сверкнули глаза друга. Как выгодно. План мести изменился. Ши Цинсюань продолжал. – Брат поначалу, правда, очень резко и даже, наверное, с презрением тебя принял, однако постепенно понял, какой ты гордый и сильный, смелый, терпеливый и внимательный. Его поразило то, с каким хладнокровием ты разбираешься с любой проблемой. Он видит в тебе сочетание грации и силы. Он мне сам, когда сильно выпил признался, что в последние месяцы не может на тебя смотреть: он будто в лихорадке, когда видит тебя, не может и взгляда оторвать, расписывал, насколько ты красив, умилялся даже – что ему совершенно, ты знаешь, несвойственно – тому, как ты ешь. И… Недавно даже, когда Средние небеса пытались высмеять тебя за духовное оружие-лопату, он едва их на месте не убил. Так что… У меня нет сомнений в его чувствах, он лишь боится тебе показать их. “Как мило с его стороны. Что за ирония судьбы. Ответить ему взаимностью, окутать любовью, заставить окончательно потерять от меня голову – и раздавить, как таракана. Достойная месть за предательство”. Именно предательство. Ведь когда-то, будучи смертным, Хэ Сюань и сам не мог оторвать взгляда от статуи Повелителя Вод Уду. Он молился на него с рвением, с отчаянием, он верил, что Бог, властвующий над водами и богатствами, сумеет помочь ему. Хэ Сюань раскрывал ему душу в молитвах, отдавал всё, что мог, пусть это и были жалкие гроши, жалкие подачки бедняка. Видимо, Ши Уду брезговал даже выслушать его молитвы. Но теперь настал час расплаты. – Я… Тоже люблю его. Ты угадал, – потупив взгляд, сдавленно прошептал Хэ Сюань, – Но мне не хватит сил признаться ему. Хэ Сюань едва сдерживал рвущийся наружу демонический хохот. Это будет мерзко. Но игра определённо стоит свеч. И будет особенно ярка и прекрасна, зная, кто именно подтолкнёт к самому краю Ши Уду – его родной брат. Хэ Сюаню оставалось только попросить о помощи. А через неделю, сведённые Цинсюанем, они признались друг другу под покровом ночи среди безлюдных проулков Небесной столицы, и Хэ Сюань заключил в объятия Ши Уду. У последнего более не было шанса на спасение. . . . Звон цепей, отразившись эхом от каменных, пропитанных мёртвой влагой стен подвала, разбудил уже почти погрузившегося в дрёму Черновода. Очнулся-таки. Двое пленников, два брата, сидели друг напротив друга, скованные и лишённые сил. Их веера, духовные оружия, превратились в клочья, разбросанные по темнице. Здесь их никто не найдёт. Никто не спасёт. Они полностью во власти Повелителя Чёрных Вод, и он жаждет мести. Ши Уду наконец очнулся, а значит, можно начинать самую приятную часть всего того цирка, который он затянул на долгие годы. Время вкушать плоды своих трудов. Время раскрыть карты. В гробовой тишине слышался каждый шорох, каждый неровный выдох. Каждый боязливый стук сердца. Хэ Сюаню больше не нужно было скрывать торжества, и он широко улыбался, чувствуя, как склизкий страх медленно заполняет темницу. Голубые бездушные глаза смотрели на него в ужасе. Ши Уду всё понял. Он был зол, невероятно зол, но совершенно бессилен – он попытался дёрнуться, но тугие кандалы впились в его запястья, вызывая скулёж. И правильно. Псина должна сидеть на цепи и не дёргаться. Они долго смотрели друг на друга: один с ледяного каменного пола, другой – с мягкой кушетки. Чёрные, расшитые золотом одеяния мягко зашуршали. Хэ Сюань всё же поднялся и приблизился к Ши Уду. Опустился перед ним на колено, не без удовольствия разглядывая это бледное, перекосившееся от боли, ярости и страха лицо. Не правда ли, чудная гамма эмоций? Он бы мог любоваться этим вечно, если бы не омерзение, которое вызывала кривая презрительная линия тонких губ. Хэ Сюань брезгливо скривился. – Как ты мог?! – Ши Уду кинулся на Хэ Сюаня, и вновь кандалы вонзились в запястья, раздирая кожу до крови. И что он хотел сделать? Укусить? Надо было на него ещё намордник нацепить. Черновод схватил его волосы, оттягивая угрожающе, но этого было мало, чтобы Ши Уду заткнулся: – Какого чёрта?! Ты же!.. Удар впечатывает затылок непокорного пленника в стену, оставляя кровавый развод на каменных сводах. – Я же тот самый, чью судьбу ты украл, да. Тот самый, который из-за тебя потерял всё. Тот самый, кому ты, лицемерный ублюдок с Небес, испортил не только жизнь, но и смерть. Но, впрочем, с кого я спрашиваю? Тебе всегда было плевать на людей, – он сделал паузу, великодушно позволяя Ши Уду всё осознать. Его взгляд мутился от удара, и вряд ли он сейчас хорошо соображал. Когтистая рука скользнула по чужой шее, аккурат там, где ещё виднелись недавние следы страсти – грубые следы его зубов, – Думал, я искренен, только потому что мы переспали разок? Как мило, что ты не заметил, насколько трудно мне было сдерживаться, чтобы в то же мгновение не перегрызть тебе трахею. Но это было бы слишком грязно, – Хэ Сюань расплылся в ядовитой усмешке, – Я никогда тебя не любил, Ши Уду. Мне даже думать об этом противно, – он брезгливо откидывает пленника и вытирает руки о подол ханьфу, будто запачкался, прикоснувшись к небожителю. – Но мы ведь!.. Я верил!.. Ты, ублюдок!.. – А я тоже в тебя верил. Глаз за глаз, мой дорогой, – хмыкнул Хэ Сюань, – Ты отобрал у меня веру и надежду – и я сделаю то же самое. Ты отобрал у меня семью, тех немногих, кого я хотел защитить, – и я сделаю то же самое. Твой братец как раз здесь. Скажи ему, кстати, спасибо, за то что он свёл нас. Эта была прекрасная идея мести. Он отошёл в сторону, позволяя Ши Уду увидеть прикованного цепями Ши Цинсюаня у противоположной стены, и медленно двинулся к нему. – Стой! Не трогай его, мразь! Да как ты смеешь?! И кто из нас вообще ещё лицемер, разве не ты сам рассуждал со мной о ничтожности людишек, а?! – О, ты и это запомнил, – Хэ Сюань остановился, оборачиваясь скучающе, – Хороший из меня актёр, да? Я знал, как ты рассуждаешь, и всего лишь повторял твои же мысли. Давал тебе последний шанс быть не такой падалью в моих глазах, но, как оказалось, нет. Что ж, тем спокойнее и приятнее теперь будет уничтожить тебя. Ты как раз отвлёк меня от твоего братца. Эй, Цинсюань! – окрикнул он второго пленного, и только теперь он безмолвно поднял взгляд, мертвенно пустой, стеклянный. Хэ Сюань разразился смехом. – Что ты с ним сделал, тварь?! Отвечай! Хватит ржать! – цепи зазвенели, натягиваясь. Ши Уду не оставлял тщетных попыток вырваться, – Эй, ты, мразь!.. Голос Ши Уду оборвался, когда Хэ Сюань легко отцепил цепи Цинсюаня со стены и, приобнимая, словно послушную хрупкую марионетку, подвёл к Ши Уду, не переставая улыбаться. – Пока что ничего. Всего лишь накачал его посильнее, чтобы не раздражал криками. Видишь, на нём лишь несколько синяков. Жалко было, всё же он посимпатичнее тебя будет, – и Хэ Сюань, подцепив когтями подбородок Цинсюаня, повернул его к себе и поцеловал. Кратко, но отчётливо, так, чтобы Ши Уду успел всё увидеть, – Ты умрёшь сегодня, а он останется у меня. Увы, я не верну свою судьбу, но зато я могу навеки приковать её к себе. И делать с ней, что заблагорассудится. Он в моей власти, – и в доказательство этого когти Черновода оставили тонкую царапину на чистом лице Цинсюаня, – В полной моей власти, – он сжал чужое бёдро, разрывая светлые ткани ханьфу. – Ты не посмеешь, ублюдок! – Ши Уду задыхался. Слёзы жгучей, выедающей все внутренности обиды, застыли в красных от лопнувших капилляров глазах. Его била крупная дрожь и пальцы, белеющие от холода, впивались в ладони, раздирая те в кровь. Уморительное зрелище. – О, ещё как посмею, дорогой, – и демонический хохот отозвался от каменных сводов оглушающим эхом. Хэ Сюань отбросил Цинсюаня, как ненужную игрушку, и схватил Ши Уду за лицо, – Я ждал этого целую вечность. Хруст позвонков был самым чистым звуком, чавканье плоти создавало мягкую мелодию мести. Оторванная голова с навсегда застывшей гримасой отчаяния полетела в сторону. Неловкие детские ручонки босоного демона, оказавшегося как раз вовремя в темнице, поймали её. Мальчишка вопрошающе смотрел на своего господина, то ли не понимая, что произошло, то ли ожидая дальнейших указаний. В его стеклянном взгляде отражалась улыбка, ликующая, безумная. Его мелко трясло от наслаждения стекающей с рук кровью. Хэ Сюань полностью разделял его восторг. – Забирай себе, раз нравится. Он тоже причинил тебе достаточно боли. Развлекайся. Ши Цинсюань всё так же безмолвно лежал на полу, куда его отбросил Хэ Сюань. По его бледным щекам текли слёзы. Вскоре принесли вина, и Хэ Сюань, расположившись на кушетке, медленно распивал драгоценную бутылку, всё посмеиваясь себе под нос. Ни обезглавленный труп, ни Цинсюань его совершенно не интересовали.