Удручённый невезением

      Нордбаунд. Истерли. Саутерн. Вестворд.       Четыре городка, названные по сторонам света, в направлении которых они расположены, избежали забвения благодаря тому, что в каждом из них имеется головная тупиковая станция — отправная точка для четырёх различных, находящихся в частном владении железнодорожных линий. Земля, простирающаяся между ними, слывёт прибежищем дельцов, которые наживаются на железной дороге, перевозя грузы от одной станции до другой и снабжая составы охраной на маршрутах.       Место пересечения торговых путей, усеянное скотопригонными дворами, складскими площадями и перевалочными пунктами, большинство окрестных жителей называет Кардинал-Кроссроудз. Датч, описывая его, использует термин “паразитировать”, Хозия — “сожительствовать”. Оба этих замысловатых слова означают, что здесь есть множество материальных благ, которые не грех бы и перераспределить.       Точная сумма “благ”, какие они реально могут заполучить, колеблется изо дня в день. У них ушёл почти целый месяц на то, чтобы прощупать почву и обдумать, как это всё провернуть наилучшим, наивыгоднейшим образом. Нынешняя афера — одно из самых крупных дел, за которое когда-либо бралась их небольшая банда. Она включает в себя работу сразу в четырёх городах одновременно и требует чётко скоординированных действий нескольких самостоятельных групп, оторванных друг от друга и в случае чего рассчитывающих только на самих себя и на заранее обговорённый общий план.       Хозия и Бесси обводят вокруг пальца Нордбаунд. Супруги легко перевоплощаются в якобы ещё не женатую восторженную влюблённую парочку. Они будут плести небылицы управляющему банком, известному своей романтической натурой, с тем, чтобы получить доступ к сейфу “милой старушки-матушки”. Там находится украшенное бриллиантами фамильное кольцо, которое передавалось в семье из поколения в поколение, и ох, как же романтично было бы сделать предложение Бесси, используя именно его. А потом они уедут из города, где никто и не догадывается, что на самом деле у них нет никаких прав на владение этой вещью.       Сьюзан Гримшо заправляет в Истерли. Она испытывает на прочность уверенность Датча в её способностях. Ей предстоит войти в салун, набитый магнатами, пришедшими обсудить инвестиции, а затем упорхнуть вместе со всеми их деньгами. Никто и не думал делать ставку на то, что она может провалиться: непреклонность Сьюзан и её двуствольный дробовик обеспечивают ей почти стопроцентный успех. На этот раз Датч позволит ей побыть в центре внимания, пока сам он будет ждать в переулке с лошадьми. Если с ней случится какая-нибудь беда, он будет тут как тут, чтобы расчистить путь.       В многолюдном и густонаселённом Саутерне есть шериф с целым штатом помощников. Присутствие закона в этом городке ощутимее всего. Артур отправляется туда один. План состоит в том, чтобы подорвать динамитом несколько тюремных камер. Взрыв будет достаточно громким, чтобы его услышали в каждом из городов. Начнётся хаос. Освобождённые заключённые непременно устроят на улицах беспорядки и тем самым отвлекут внимание закона. И что с того, если в разгар неразберихи Артур наведается к оружейнику, украдёт прекрасный, богато отделанный Спрингфилд, изготовленный специально для шерифа, и вдобавок обчистит кассу? Так даже лучше.       Вестворд — самый новый город с самой большой добычей: из него отбывает поезд с премиальными для надсмотрщиков, что трудятся в поте лица, помыкая рабочими, которые прокладывают линию на запад. Для такого дела требуются быстрые наездники, меткие стрелки и та степень самоубийственной непобедимости, которую молодость дарует молодым. Иными словами, девятнадцатилетнему Джону доверяют возглавить команду из трёх человек. Это первый раз, когда он выполняет работу без Артура или Датча, прикрывающих его спину.       Артур закатил глаза и сообщил Датчу, что тот, без сомнения, всё запорет, но Джон из-за его слов лишь ещё твёрже настроился преуспеть.       И вот они втроём оказываются в Вестворде и уже как пару часов играют друг с другом в покер. Служащий станции присоединился к ним на несколько раздач, но проиграл все свои фишки и выбыл из игры после того, как Джон склонил его поставить на кон всё, что у него есть, во время сдачи, которую он подтасовал, чтобы выиграть самому. Так что теперь играют только они трое. Джон практикуется в том, чтобы незаметно прятать карту в рукаве, лениво меняя их на другие между раздачами и скучая от ожидания.       — Прекрати, — цедит Эвелин сквозь зубы, отрываясь от своих карт и впиваясь в Джона колючим взглядом.       — А я что? Я ничего, — возражает он с невинным видом, а затем кладёт карты рубашкой вверх и откидывается на спинку стула, широко разведя руки. — Чего ты так вскипятилась из-за того, что я посмотрел на свои карты? Это не противоречит правилам.       Вэнс, дилер текущей раздачи, давится смехом.       — Ты такой же добросовестный в покере, как Эвелин косоглазая, — протягивает он с сильным южным акцентом. — Я и сам видел, как ты их подменил, — добавляет Вэнс, настраиваясь против него.       — У тебя уголок из рукава торчит, — замечает она, сбрасывая свои карты. — Пасую. Опять. Вэнс, когда ты сдашь мне что-нибудь приятное, как и подобает джентльмену с Юга при общении с леди?       Глянув вниз и обнаружив, что из-под застёгнутого манжета действительно выглядывает кусочек картона, Джон чертыхается и одёргивает рукава. Проклятье, он подменивает карты уже десятую раздачу подряд, и тем не менее закипает оттого, что пусть и один раз, а его всё же на этом поймали.       — Может, когда ты начнёшь вести себя как леди... — ворчит он, воздавая насмешкой за разоблачение.       Со стороны города, расположенного в южном направлении, слышится взрыв, который тут же обрывает их пререкания. Вот он — сигнал выдвигаться. Джон выдёргивает карту из рукава и щелчком отправляет её в сторону Вэнса, собирающего колоду, чтобы засунуть её в карман. Лёгкая и скорая на подъём Эвелин уже отвязывает поводья своего мерина и кобылы Вэнса с коновязи.       Поезд прибыл на станцию полчаса назад и с тех пор стоит под парами. Пассажиры сошли, груз выгрузили, но деньги должны будут забрать не раньше, чем через час или даже больше. Множество охранников бдят над ними неподалёку, но как выясняется, это довольно трудно — оставаться сосредоточенным на своей работе, когда из близлежащего городка валит дым и раздаются крики. Пыль и обломки, разлетевшиеся над Саутерном из-за взрыва, отвлекают большинство охранников от вагонов: их глаза устремлены на облако дыма, поднимающееся над развалинами городской тюрьмы. Вокруг быстро распространяется беспорядок — как раз именно то, что им нужно. Это даёт Вэнсу возможность незаметно взобраться в седло и взять под уздцы мерина, а Эвелин — скользнуть в поезд.       Все трое, спокойные и самоуверенные посреди всеобщего хаоса, натягивают банданы. Джон подбегает к локомотиву, достаёт револьвер, чтобы отбить охоту у тех, с кем ему придётся иметь дело, совершить какую-нибудь глупость, и поднимается наверх.       — Это ограбление, — объявляет он испачканным пятнами сажи машинисту и кочегару, жестом показывая, чтобы они убирались.       Они поступают умно и следуют его указаниям, неуверенно поднимая руки и обмениваясь тревожными взглядами; он отсалютовывает им револьвером в знак признательности, что они позаботились, как бы им дожить до конца дня.       Когда они составляли план, они сошлись на том, что лучший способ ограбить поезд — это сначала его угнать. От Вестворда дальше на запад проложено не так уж много миль железнодорожных путей, так что они не намерены использовать его для побега. Джона многому научили о том, как заставить поезд вновь тронуться с места, и он применяет свои знания здесь, чувствуя, как локомотив дёргается вперёд, когда он расцепляет железные колёса с тормозами. Затем сбавляет ход, чтобы превратить этот резкий, дребезжащий толчок в спокойное, непринуждённое покачивание, неотделимое от долгого путешествия на поезде.       Деньги хранятся в четвёртом с головы состава вагоне — там работает Эвелин. Джон дважды слышит звук выстрела и предполагает, что она расправляется с оставшимися охранниками. Большинство из них ошарашено застывают на платформе, дезориентированные взрывом и поражённые тем, что поезд сдвинулся с места и теперь уезжает. Превосходно. Он не видел никаких осёдланных лошадей поблизости, а это значит, охране не на чем будет пуститься за ними в погоню, разве только на своих двоих.       Джон отстраняется от мешанины циферблатов и вентилей. Отрегулировав и зафиксировав скорость хода, он поворачивается и хватается за поручень, прикреплённый снаружи тендера. Высунувшись из окна, он видит Вэнса, подъезжающего к четвёртому вагону на своей кобыле, и Эвелин, вытягивающую руку с первой из трёх готовых к передачи седельных сумок. Ухмылка расплывается на его губах под банданой. У него кружится голова от того, что их план воплотился в жизнь, от эйфории при мысли, как это досадит Артуру, когда они будут рассказывать ему о сегодняшнем успехе у лагерного костра.       Однако затем, как раз в тот самый миг, когда он решает, что работа выполнена безупречно, удача отворачивается от них и всё мгновенно летит к чертям.       Двое охранников, должно быть, рванули за ними ещё на станции и успели вскочить на тормозную площадку кабуза до того, как поезд набрал скорость. На лицах у них — суровость и жёсткость, когда они появляются в тесном пространстве между вагонами. Один высовывается из-за следующего, вскидывает винтовку и прицеливается, пока спина Вэнса не оказывается на мушке, а затем спускает курок. Джон проглатывает вскрик и выхватывает собственный револьвер, чтобы предотвратить чужой выстрел, но делает это слишком поздно.       Пуля врезается в Вэнса, и он резко дёргается, изумлённый, застигнутый врасплох. Поводья скачущего рядом мерина выскальзывают у него из руки. Происходящее словно замедляет свой ход: Джон с широко раскрытыми глазами наблюдает, как Вэнс заваливается набок и выпадывает из седла от неистово быстрой скачки. Ему ничего не слышно из-за грохочущего локомотива, но когда шея Вэнса выворачивается в одну сторону, а тело — в другую, необязательно слышать хруст, чтобы понять, что он не выживет.       Два его собственных запоздалых, но убийственных револьверных выстрела выводят из строя вооружённого винтовкой охранника, и Джон кричит Эвелин, чтобы она пошевеливалась. Её гневные ругательства рассекают воздух, на миг перекрывая даже рокот несущегося поезда. Перекинув через плечо три седельные сумки, она высовывается из вагона и пронзительно громким свистом подзывает своего мерина. Когда он подбегает к рельсам и ровняется с поездом параллельно вагону, она запрыгивает в седло и пришпоривает его пятками по бокам.       Джон делает ещё четыре выстрела в попытке прикончить оставшегося охранника. Из-за потери Вэнса внутри у него вскипает злость. От того, что Эвелин скачет по открытому пространству, — захлёстывает беспокойство. Ему требуется несколько секунд, чтобы перезарядить револьвер. Несмотря на бурлящую кровь, его пальцы по-прежнему тверды, а движения — уверены. Вставив последний патрон в барабан, он вновь высовывается наружу.       — Марстон! — Эвелин нагоняет локомотив, пригнувшись всем корпусом к лошади, чтобы в неё труднее было попасть. — Вэнс не...       — Я знаю! — кричит он и указывает вперёд. — Ты правь, а я буду стрелять!       В их нынешней ситуации это кажется самым лучшим решением. Он перегибается через край, уже собираясь спрыгнуть на мерина, а затем...       Джон чувствует, как ему в руку, в нескольких дюймах ниже плеча, впиваются клыки свинцовой гадюки, когда злобная пуля вгрызается ему в плоть рядом с костью. Его хватка на перилах тут же разжимается. Он рефлекторно отшатывается назад, обратно в кабину машиниста, ругаясь от пронзившей его острой боли.       — Чёрт возьми... Ты в порядке?       Наступает тот самый заторможенный момент, подёрнутый дымкой неопределённости, прежде чем его настигает осознание, что его подстрелили. Он слышит окрик Эвелин, затем её брань, когда последний охранник открывает огонь. Джон не может достаточно быстро убрать револьвер в кобуру, не может прижать к ране руку. Ему нужно пошевеливаться. Нужно вернуться обратно к краю и спрыгнуть уже наконец.       В ту же секунду раздаётся глухой стук об пол. На дрожащих досках в кабине машиниста Джон вдруг обнаруживает три валяющиеся седельные сумки.       Он ошеломлённо моргает, глядя на них, потом вскидывает голову и смотрит на Эвелин.       На вторую, кому выпадает пасть в бою. Её рука простёрта по направлению к тому месту, куда она, передавая Джону добычу, зашвырнула набитые деньгами сумки. Слабая ухмылка кривит её губы, когда она видит, куда они приземляются, — её последняя победа. Затем, словно Эвелин знала, что это произойдёт, пуля пробивает ей череп, и её тело безвольно вываливается из седла и опрокидывается на землю. Мерин и кобыла Вэнса, сбившись с курса без своих всадников, уносятся прочь, пока Джон стоит как вкопанный с опустевшей на миг головой. Вслед за тем на него обрушивается вся тяжесть последствий, которыми обернулась эта работа.       Вэнс мёртв.       Эвелин мертва.       Не в первый раз люди умирают у него на глазах и уж точно не в последний, от этого всегда тяжело. Только вот видеть, как они умирают, и знать при этом, что это его чёртова ответственность, что он должен был вывести их из огня целыми и невредимыми, — гораздо хуже.       Мчащийся поезд встряхивает на рельсах. Джон теряет равновесие, спотыкается и налетает на стену, ударяясь о неё своим раненым плечом. С трудом подавив желание взвыть от боли, он сверкает в сторону кровавого месива сердитым, испепеляющим взглядом. В одной руке у него всё ещё заряженный револьвер, а где-то там — последний охранник. Ярость вздымается внутри Джона — на самого себя и свою грёбаную удачу. Он пропихивает предплечье в пространство между латунными перилами и тендером, заставляет себя поверить на мгновение, что никакой агонии, которую он испытывает от давления собственного веса на руку, на самом деле нет, и выглядывает наружу.       Концентрируется на пронзительном свисте ветра в ушах, отрешается от него, отрешается от себя.       Осматривает поезд по всей длине, примечает охранника, высунувшегося с явным намерением его застрелить.       Джон поднимает револьвер и стреляет первым.       Тело падает с поезда головой вниз, а он отстраняется назад, убирает револьвер в кобуру и с трудом высвобождает предплечье здоровой рукой, чтобы прижать его к себе. Плоть в том месте, куда врезалась пуля, полыхает огнём. Боль охватывает его руку от локтя и до самого плечевого сустава. Джон чувствует, как из раны сочится кровь, как она пропитывает рукав его рубашки, приклеивая ткань к его коже, однако входное отверстие оказывается слишком высоко, чтобы его можно было беспроблемно перевязать, а сделать с этим что-то всё-таки нужно.       И побыстрее.       До конца железнодорожной ветки остаётся всего несколько драгоценных миль, а у него нет ни возможности убраться с поезда, ни малейшего представления о том, как его остановить. Всё, о чём они беспокоились, — это как ему запустить поезд. У них не было нужды тормозить его. Во всяком случае, не когда в запасе имелись две подготовленные для побега лошади. Кровь, текущая из раны, отвлекает его от составления плана. Если так пойдёт и дальше, он откинет концы. Ему нужно что-то сделать. Он отчаянно оглядывается по сторонам в поисках какого-нибудь решения.       Кочегар уронил лопату, когда расчищал колосниковую решётку. Джон чувствует жар, исходящий от топки, видит красно-рыжее свечение в её недрах. Он переводит взгляд на полотно лопаты, нагруженное горячими углями, и это наталкивает его на мысль.       Чертовски глупую мысль, надо признать, но это лучше, чем истечь кровью.       Взявшись за отверстие, отставленное в рукаве пулей, он со сдавленным криком дёргает ткань вниз, обнажая повреждённую кожу. Теперь, на открытом воздухе, рана кажется и болезненно горячей, и холодной одновременно. Джон хватается за черенок лопаты и стряхивает с неё уголь. Даже на расстоянии он чувствует, какой от стали исходит жар.       Должно быть, это наиглупейшая идея из всех, какие когда-либо приходили ему на ум.       Он делает быстрый, глубокий вдох через нос и сжимает челюсти, занося разогретое полотно лопаты над своим плечом. Заглушает слова, которые инстинкт самосохранения твердит ему, — голосом Артура, чьим же ещё, — что он конченный недоумок, раз делает это. Затем, прежде чем воздух успевает остудить раскалённую сталь, он прижимает её к своей руке.       Кожу обжигает до мяса. Мучительная боль выплёскивается во все стороны от того места, где сталь соприкасается с плотью, завладевает всеми его чувствами, ошеломляет и подавляет их до тех пор, пока он, отшатывается прочь, не спотыкается и не падает на задницу. Отброшенная лопата улетает в сторону. Его рука превращается в злобный, гудящий улей боли.       Когда Джон наконец решается взглянуть на неё, то видит, что жалкой попытки прижечь рану явно оказалось недостаточно. По краям налипли почерневшие частички ткани и кожи, в середине же — один сплошной, горячий, пульсирующий ожог, боль от которого разливается по всей конечности. Зато кровь почти перестаёт течь, а это именно то, что ему было нужно. Джон сгибает руку, однако ему удаётся довести движение лишь до середины, прежде чем сковывает мышцы, но ничего, и это сойдёт.       Поезд продолжает мчаться по рельсам со всё возрастающей скоростью. До конца пути остаётся совсем немного, в лучшем случае — миля, а это значит, что действовать нужно быстро. Джон подхватывает все три седельные сумки, с трудом перекидывает их через здоровое плечо и начинает пробираться сквозь вагоны в конец поезда. Обходя потёки крови, пули и мёртвых охранников, которых уложила его команда до того, как уложили их самих, он держится за остатки первоначального плана.       Когда он заходит в грузовой вагон, где везли зарплату и премиальные, внутри стоит тишина. Джон нарушает её, вдребезги разбивая бутылку рома о деревянный дощатый пол. Затем зажигает спичку и бросает её вниз, прямо в лужу спиртного, отчего по дереву тут же расходятся горящие линии. Они намеривались обставить всё так, будто деньги сгорели во время крушения, которое вот-вот произойдёт.       Джон продолжает прокладывать себе дорогу в кабуз. Времени у него мало. Вариантов, как выбраться из поезда целым и невредимым, — ещё меньше. Его лошадь привязана в миле от конца железнодорожных путей, в том месте, куда Эвелин собиралась его подбросить, чтобы они могли разделиться, а потом уже перегруппироваться со всей остальной бандой.       Только вот она мертва, и Вэнс тоже мёртв, а Джон всё ещё находится в поезде.       Осмотревшись по сторонам, он понимает, что у него остаётся лишь несколько минут, и то если повезёт.       На койках внутри кабуза лежат тонкие матрасы, а в заднем углу теснится привинченная к полу скамья. Джон направляется прямо к ней, спешно хватая матрасы и стаскивая их с коек. Один он кладёт под себя, а другим, забившись под скамью, обёртывается вокруг. Наполовину защищённый, наполовину идиот, он сворачивается в клубок и готовится к приближающемуся концу.       Вскоре после этого мир обрушивается ему на голову. Пронзительный скрежет металла разрезает воздух. Джон чувствует, как рокочет и трясётся локомотив, как рельса вдруг исчезают у него из-под колёс. Всё сотрясается до основания, а потом словно взмывает на воздух. Плохи были бы его дела, если бы он не усилил свою и без того мёртвую хватку на седельных сумках и не вцепился бы что есть сил во всё, что только можно, в своём убежище во время этого дурно подготовленного побега.       Тут рёв метала становится ещё оглушительнее, следом раздаются треск и грохот, когда кабуз вылетает с путей и переворачивается, ломаясь и мнясь, а Джон...       Его сознание захлёстывает темнота, и он проваливается в небытие.       Затем до его ушей доносится треск пламени, а кожу обдаёт прохладным ветерком. Джон приходит в себя посреди дымящихся остатков разрушенного поезда. Кабуз опрокинулся во время крушения, вслед за чем его вынесло перпендикулярно окончанию железнодорожных путей, что, вероятно, и спасло его от худшего.       То есть, от худшего в сравнении, конечно, с уже полученными ссадинами и синяками, полыхающим от боли плечом и раскалывающейся головой. И тем не менее — он всё ещё жив. Один из матрасов застрял под ним, другой исчез среди обломков. Джон охает, приподнимается и садится, борясь с волной тошноты, сопровождаемой едким привкусом желчи на корне языка. Этот вид боли вперемешку с дурнотой ему знаком, и когда он осторожно ощупывает затылок, его пальцы натыкаются на потёки крови, вязкой и уже подсыхающей. Так вот почему он потерял счёт времени: должно быть, он провалялся без сознания достаточно долго, раз кровотечение замедлилось почти до полной остановки вместо того, чтобы журчать горячей, болезненной струйкой.       Ему требуется несколько попыток, чтобы подняться на ноги. Простреленная рука превращается в одну сплошную, мучительно пульсирующую проблему. Пошатываясь, Джон приваливается к раскуроченной стене поезда. Шипящий звук боли вырывается сквозь его стиснутые зубы, когда он, держась прямо, хотя и не слишком устойчиво, осматривает рану. Жжение расходится от неё во все стороны, однако кожа, стянутая ожогом, закрылась. Ещё секунда у него уходит на то, чтобы вытащить щепку из порванного края рубашки.       Как раз в тот момент, когда он пытается понять, что делать дальше, перед его мысленным взором возникает образ седельных сумок, и они тут же занимают у него первое место в списке приоритетов. Джон оборачивается и хватает их, одну за другой, с того места, где он очнулся. Затем перекидывает все три, по-прежнему набитые наличными и монетами до самого верха, через здоровое плечо.       Нетвёрдым шагом он выбирается из обломков поезда, унося с собой лишь добычу и побитую гордость. Расщеплённое дерево и искорёженный металл наполняют его путь опасностями. Спотыкаясь, Джон добирается до того места, где заканчивается железнодорожная линия, а потом возвращается обратно, посвистывая каждые несколько сотен футов до тех пор, пока не слышит ржание своей кобылы. Ей удалось стянуть поводья с ветки, за которую он их зацепил, и теперь она, быстро приблизившись к нему, издаёт вопросительное ржание и тычется носом ему в руку.       Джон напряжённо и коротко бормочет ей похвалу, пока закрепляет седельные сумки. Затем он садится на Леди и пришпоривает её прочь от железной дороги. Скачет проворно и быстро, не щадя сил, оставляя позади горящие обломки, скачет так, чтобы закон не нагнал его и не раскрыл, что объятый пламенем бардак, оставшийся после него, на самом деле не поглотил ни цента, а их попросту обдурили.

...

      Перед тем, как взяться за дело, банда свернула лагерь и условилась собраться снова на поляне у ручья в трёх городах к северо-востоку. Проложив тропы на большом расстоянии друг от друга, они смогут обустроить себе новый дом среди пышных рощ и густых лесов этого края и при этом остаться полностью незамеченными. У каждой группы свой собственный маршрут до места назначения — прекрасный способ сбить со следа законников и охотников за головами, ведь нескольким отдельным, независимым всадникам, скачущим порознь, ускользнуть легче, чем восьми, сбившимся в одну кучу.       Единственная на всех повозка, нагруженная припасами, уже надёжно спрятана на той самой поляне. Они пригнали её туда примерно неделю назад, чтобы потом иметь возможность быстро перемещаться между городками или удрать из любого из них ничем обременёнными. С тех пор все они живут либо вообще без удобств, либо снимают комнаты, пока не закончат работу и не вернутся к своим палаткам и барахлу, после чего, если повезёт, они залягут на дно с комфортом и в роскоши, разбогатев на аферах, провёрнутых по окрестностям.       Только вот чёртова карта с маршрутом его, Джона, группы была у Вэнса, а компас — у Эвелин, и он проклял хотя бы сам этот факт уже несколько раз. Впрочем, его положение могло бы оказаться гораздо хуже, если бы он не поехал тогда с Артуром, чтобы спрятать повозку. Несмотря на то, что у него раскалывается голова от полученного во время крушения поезда сотрясения мозга, Джон почти уверен, что держится правильного направления.       Дорога занимает у него около недели. Всё это время ноющая боль в плече с каждым утром становится всё хуже и хуже, однако он продолжает тащить три седельные сумки, набитые деньгами, к месту назначения. Разумнее было бы остановиться в единственном на пути городе, где есть хирург, чтобы тот извлёк пулю и залатал всё как следует, но Джон не может так рисковать. Последнее, что ему нужно, — это чтобы его самого ограбили, поэтому он проезжает мимо.       Когда от воспаления, вызванного инфекцией, у него начинается жар, Джон роется в своих вещах и залпом выпивает горькие тоники, чтобы отсрочить подступающую лихорадку. Понукает себя двигаться вперёд, игнорируя соблазн отдохнуть всякий раз, как позволяет своей кобыле ненадолго замедлить шаг. Джон борется с этим искушением, когда оно перерастает в уже физическое притяжение к земле, словно его зацепили на крючок и теперь тянут вниз. Он говорит себе, что справится, и не останавливается на дольше, чем необходимо.       С каждым днём ему становится всё тяжелее. Запас выносливости иссякает. Усталость начинает одолевать Джона наравне с непрерывной болью, в которую превратились кости и кожа его израненной руки. В конце концов, чтобы избежать болезненных ощущений от тряски в седле, он привязывает всю руку целиком, и плечо, и предплечье, к собственному торсу настолько крепко, насколько может.       Джон умеет стрелять метко и без промедлений любой рукой. Чтобы править лошадью, ему тоже не нужно использовать обе. Однако снять сбрую, а потом закрепить её обратно, задействуя только одну, здоровую руку, он не может, поэтому каждый вечер Леди оказывается недовольна, когда он, вместо того, чтобы расседлать её, просто уводит их с дороги в глубь леса. Там он может отдохнуть несколько часов, не привлекая к себе лишнего внимания других путников, а она — пощипать сочные зелёные травы и сладкие цветы. Джон ест солёное мясо или консервированную фасоль, обычно холодную, потому что после целого дня в пути у него уже не хватает сил развести костёр. Воду они оба пьют из любого источника, который он отыскивает. Ночи он проводит в беспокойном, прерывистом сне, пока его не будят первые лучи зари, после чего наступает время садиться в седло и двигаться дальше.

...

      Проблема в том, что край, по которому Джон едет, богат на реки, покрыт густыми лесами и испещрён узкими тропами, которые спутываются в его памяти, мешая вспомнить, по которой из них ехать. По плану они должны встретиться через двенадцать дней, а ему кажется, что он уже добрался до места, хотя прошло только семь. Джон убеждает себя, что за оставшиеся пять он разберётся с местностью и направлением, дотащится до их нового лагеря.       Всё, что ему нужно сделать, — это отыскать поляну с бегущим по ней узким ручьём.       Но он не может найти эту чёртову поляну.       Джон находит множество полян и ручьёв, десятки нетронутых человеком мест, при виде которых на Артура напало бы непреодолимое желание выхватить дневник и зарисовать все эти цветы, и деревья, и диких животных, бросившихся бы от него врассыпную под неугомонную трескотню сердитых на нарушителя спокойствия белок.       Но он не может найти эту чёртову поляну и не может найти эту чёртову повозку.       Больше всего Джона расстраивает, что он пометил несколько деревьев на оленьих тропах при подступе к новому лагерю, — он не полный дурак, он знал, что будет ехать по звериным тропам, знал, что их бывает трудно отыскать, поэтому он оставил себе ориентиры, чтобы не сбиться с дороги, — и, как и в случае с поляной, он не может их найти. Не может найти тесный, узкий участок тропы, сквозь который они протолкнули повозку, ругаясь, когда она наскочила на полусгнивший пень. Не может найти рытвину от колеса, которое провалилось в грязь.       Хуже только то, что из-за лихорадки ему всё труднее сосредоточиться: сознание затуманивается по краям, перед глазами непрерывно мелькают какие-то точки. Два дня Джон проводит, наворачивая круги по тому месту, где, как он может поклясться, должна быть поляна. С каждым часом его плечи опускаются всё ниже, внимание притупляется, а сам он становится заторможенным.       На следующий день Джон больше не может ехать верхом.       Он пытается. Никто не вправе обвинять его в недостатке стараний. Тем утром он просыпается и выкладывается полностью, вскарабкиваясь на Леди в предрассветных сумерках и подгоняя её до тех пор, пока мир не начинает вращаться.       Очнувшись, Джон видит солнце в зените. Его плечо терзает яростная, беспощадная боль. Он лежит на земле. Леди тычется ему в ладонь своим бархатистым носом. Он хмурится и потирает лицо, чувствует, как от падения с лошади на теле расцветают синяки, и проклинает свою удачу. У него уходит несколько попыток на то, чтобы встать, один раз он снова чуть не падает, потеряв равновесие. В итоге Джон кладёт здоровую руку Леди на седло, обхватывает его поперёк луки и наматывает на пальцы путлище. Теперь он использует туловище своей лошади как опору и идёт пешком.       Может, именно в этом всё дело.       Они тащатся со скоростью улитки, а то и медленнее, однако только благодаря этому он замечает ориентир на дереве, наскоро вырезанный его ножом несколько недель назад. Из насечки на коре выступил сок, оставив липкое напоминание о том, куда идти.       Маршрут.       Ну наконец-то, чёрт побери.       Джон следует по тропе, привалившись к Леди, благодарный за её терпеливость и спокойствие. Она — первая лошадь, которую он по-настоящему может назвать своей. Купил её на украденные им самим деньги, когда ему было шестнадцать, после первого же крупного дела, на которое его взяли. Он был так горд потратить свою добычу на неё. Джон любит эту чёртову лошадь, и она, кажется, любит его в ответ не меньше, хотя, наверное, это из-за яблок, которыми он её кормит, или из-за морковки, которую он ворует у Артура. Как бы там ни было, она безропотно терпит, что он наваливается на неё с одного бока, и не наступает ему на ноги, когда он поворачивает их и начинает вести по следам насечек, когда-то сделанных поперёк коры его собственной рукой.       Поляна маячит впереди, и Джон испускает облегчённый вздох, когда до его слуха доносится отдалённое журчание ручья. Под конец звериной тропы деревья расступаются, и он видит повозку, спрятанную в тени трёх кряжистых, изогнутых сосен. Он ковыляет туда вместе с Леди и привязывает её к спицам заднего колеса, потому что это самое близкое к их припасам место. Он полностью истощил все свои силы ещё два дня назад, боль в плече просто убивает его, и он готов заснуть прямо там, где стоит.       Горький тоник помогает ему немного взбодриться, придаёт ему выносливости и сил для работы, которую он проделывает одной рукой, грубо обустраивая их лагерь и сдвигая раскиданные повсюду камни в круг для центрального костра. Над доброй третью поляны простираются отяжелевшие от листьев ветви большого дуба. Джон осматривает его и находит глубокую нору, уходящую вглубь корней, — заброшенный кроличий садок. Он засовывает туда три набитые под завязку седельные сумки, а входы в туннели торопливо засыпает листьями, веточками и древесной трухой.       Лучше спрятать деньги понадёжней.       Два человека заплатили за них своей жизнью.       Джон понятия не имеет, как справились остальные, не знает даже, всем ли из них удалось выкарабкаться или нет. По правде говоря, сейчас ему всё равно. Впереди у него ещё много работы. Он возится с седлом Леди, ослабляет крепления и стаскивает его здоровой рукой, скособочено пошатнувшись под тяжестью, когда бросает его на землю. Нехорошо, конечно, так обращаться с вещами, но его больше беспокоит застарелая грязь, въевшаяся в лошадиную шерсть. Он сосредотачивается на том, чтобы вычистить щёткой всё самое худшее, пока это не привело к нарывам и язвам.       Вечер окрашивает небо в тёмные краски, когда он подтаскивает к собранному из камней кругу сухие щепки и узкие поления, которые не нужно раскалывать топором, и криво укладывает их внутри. Затем он разводит такой же кривой костёр, подкладывая в него куски сухого мха, найденного им на соснах, до тех пор, пока не получает достаточно пламени и тепла, чтобы прогнать ночной холод.       Рядом с наспех и вкось выложенным кострищем покоится ствол упавшего дерева. Джон садится на землю и прислоняется к нему спиной, тяжело дыша после проделанной им работы — самого минимума для того, чтобы начать здесь жить. Подле себя он ставит бутылку самогона и прямоугольную жестяную банку с медикаментами. Решает, что если отдохнёт хотя бы час, то потом сможет разобраться со своим плечом прежде, чем вернётся кто-нибудь ещё.