Удручённый невезением

      Один час превращается в два, а затем — в полночь, когда он наконец пробуждается, резко, рывком, от негромкого ржания Леди, приветствующей кого-то в темноте. Огонь почти догорел за то время, пока Джон плавал между сном и явью, то засыпая, то выныривая обратно, и теперь излучает слишком мало света, чтобы разглядеть нечто, приближающееся со стороны юга, шебурша листьями и ломая своей тяжёлой поступью ветки. С затуманенным ото сна и усталости зрением Джон насторожённо вытаскивает револьвер и направляет его на звук.       — Кто идёт?       На миг воцаряется тишина, затем его приветствуют сухим и глубоким смешком.       — Это я, тупица.       Голос Артура освобождает Джона от мер предосторожности, помогает ему вновь расслабиться и убрать оружие в кобуру. Тон — грубый и дразнящий, но в то же время твёрдый, отдающий безопасностью. Впервые с тех пор, как он взялся за работу с поездом, у него есть кто-то, кто прикрывает ему спину, и облегчение, которым его от этого накрывает, попросту невыносимо. Джон трёт лицо; щетина, едва успевшая отрасти за неделю без бритья, царапает ему ладонь. Он наблюдает, как Артур, спокойный и невредимый после своей части аферы, въезжает на поляну и направляется туда, где привязана Леди.       Он спешивается и закрепляет поводья вокруг спицы колеса. Останавливается на секунду, вперяя взгляд в то место, куда Джон несколько часов назад бросил своё седло. На лице у него отражаются неодобрение и укор, потому как им обоим известно, что Джона учили обращаться со снаряжением гораздо лучше. Тем не менее, то, что его вот так бросили, — знак, который должен насторожить. Когда Артур подходит ближе к самому Джону, его глаза быстро подмечают полоски ткани, обмотанные у него вокруг руки, но пока он ничего не говорит. Просто присаживается на корточки возле костра и окидывает взглядом никудышно устроенный, пустующий лагерь.       — Только ты?       Принятие слов Артура в штыки делу не поможет, но Джон ещё не до конца переварил, что двое его друзей погибли, и потому каменеет от заданного ему вопроса.       — Лин застрелили. Вэнс тоже мёртв, — цедит он сквозь зубы, уставившись в огонь.       Пляшущие языки пламени не предлагают ему утешений. Не оспаривают вздымающееся внутри него злое чувство собственной никчёмности, сопряжённое с разговором на эту тему. Слабый, алчущий дров огонь горит да потрескивает, не обращая на него внимания.       — Чёрт, — Артур откидывается с корточек назад и плюхается на землю, немного смещая согнутые в коленях ноги к костру, из-за чего на почве остаются бороздки от каблуков его сапог. Он протягивает руку и выхватывает пару кривых веток из неаккуратной кучки дров рядышком, начинает подкладывать их в огонь, чтобы тот разгорелся вновь. — Ты, похоже, на редкость удачливый сукин сын, — добавляет он, уговорив оживление и тепло вернуться обратно в воздух вокруг.       Джон горько смеётся и начинает снимать повязку с руки и плеча.       — В меня тоже стреляли, — бормочет он.       Его лицо морщится оттого, что полоска ткани прилипла к краю раны практически намертво. Он отрывает её вместе с кожей и продолжает работать дальше. Закончив, Джон обматывает использованную повязку вокруг ладони, образуя грязный комковатый моток ткани.       — Всякий раз, когда тебе удаётся вернуться живым, — это счастливый раз, это значит, что тебе повезло, — вот что он получает в ответ, чистую правду, хотя и сказанную бесцеремонно и резко. — Уйти с пулей — не так уж и плохо.       В течение следующих нескольких минут Артур молча следит за неуклюжей вознёй Джона поверх костра.       — Тебе помочь?       В вопросе больше веселья, чем предложения, вероятно потому, что Джон выглядит дураком из-за того, сколько усилий ему приходится прилагать.       Растравленный и раздражённый, он качает головой и с гневным вздохом швыряет измочаленную повязку в огонь. Начинает стягивать с себя остатки порванной рубашки. Она заляпана грязью и изношена до такой степени, что её уже не спасти, так что он отправляет в разгорающееся пламя и её тоже.       — Сам справлюсь, — говорит он.       Его чувствительное, покрасневшее плечо затекло и теперь отказывается поддаваться, когда он пытается отвести его назад. Он чувствует давление инфекции, запертой в недрах раны. Кожа, удерживающая её внутри, натянулась до побеления. Ожог начал понемногу заживать и уже затянулся хрупкой плёнкой.       Джон чувствует, как за ним наблюдают, пока он пытается справиться со всем этим. Остановившись, он бросает на Артура, чьё лицо омрачено смесью негодования и беспокойства, испепеляющий взгляд.       — Что? — рявкает он, устав от страданий, сытый ими по горло.       — Чего ты, чёрт возьми, рассчитываешь добиться одной действующей рукой? — спрашивает Артур, напустив на себя прежний спокойный вид, и это допекает Джона ещё больше.       В чужих словах сквозит вызов, так что он вскидывает голову и упрямо стискивает челюсти.       — Вырезать эту чёртову пулю, — говорит он сухо, как факт.       Лихорадка подсказывает ему, что это отличная идея. Пуля сидит там уже неделю, угнездившись возле самой кости. Давно пора её выгнать.       — Господи, Джон, ты же не хирург.       Артур поднимается на ноги, и хотя он выглядит уставшим после поездки, в его взгляде читается смирение, которое портит впечатление от умышленно брошенного упрёка. Смирение, свидетельствующее, что он собирается помочь, как бы ни цеплялся к Джону за его методы по решению этой проблемы.       Джон чувствует, что раскраснелся, и винит в этом лихорадку.       — Ты тоже, — фыркает он.       Вспомнив про самогон, он отрывается от плеча и тянется за бутылкой. Вытаскивает пробку, чтобы сделать глоток, притупить боль и хоть ненадолго утолить жажду, от которой у него пересохло во рту. То, что алкоголь размывает границы восприятия, — несомненно плюс: благодаря нему он не попытается убить Артура, когда тот начнёт промывать рану.       — Дайка-ка это сюда, — приказывает Артур, однако Джон вместо этого лишь отпивает демонстративно большой глоток.       — Ты же не собираешься вылить мне это на плечо? — протестует он, крепко сжимая бутылку здоровой рукой, чтобы её нельзя было использовать против него.       Прижигание уже причинило ему достаточно боли; он знает, как сильно алкоголь жжёт открытую рану, так что будь он проклят, если допустит ещё и это.       Артур издаёт смешок и кладёт возле себя на бревно флягу с водой и собственный ящичек с медицинскими принадлежностями. Потом без всяких усилий забирает у Джона бутылку. Хватка у него крепче, сосредоточенность — выше.       — Конечно, нет, — говорит он, поднимая бутылку вверх, чтобы самому сделать большой глоток. — Ты же не собираешься выхлебать всё в одиночку?       Джон смеётся, и это снимает часть напряжения у него в шее, в спине. Привычное добродушное поддразнивание успокаивает. Между ними нет никаких неприкосновенных границ, нет уже очень давно: слишком долго они знают друг друга, чтобы колебаться перед тем, как хлестать спиртное из одной бутылки. Почти половину своей жизни он помнит Артура рядом с собой. Джон настолько привык к нему, что даже не представляет, что стал бы делать, если бы Артура больше не было. На него накатывает тошнота при одной только мимолётной мысли об этом. Или, может быть, это всё из-за лихорадки. Он плавает словно в тумане, сосредоточиться сейчас — задача не из лёгких.       — Выглядишь ты дерьмово, — говорит Артур, усаживаясь на бревне верхом, чтобы работать с его плечом было удобнее.       Он вытаскивает нож из ножен на поясе и протягивает его Джону. Тот вытирает лезвие о свою штанину с обеих сторон, а затем подносит его к огню, чтобы выжечь любые остатки загрязнений. Это не первый раз, когда они занимаются полевой хирургией, и не последний, так что оба знают, что делать.       Джон вскрикивает и чуть не роняет нож в костёр, когда Артур сильно надавливает ему на плечо, обследуя и проверяя. Прикосновение к воспалённой плоти не приносит ничего, кроме боли.       — Да я и чувствую себя дерьмово, — выдавливает он, хватая ртом воздух и сжимая пальцы на рукоятке ножа так крепко, что белеют костяшки. Когда вслед за этим повисает пауза, а чужие руки отпускают его, Джон оглядывается на Артура и замечает тревожную морщинку у него на лбу. — Что?       — Пока пулю не вытащишь, рану прижигать нельзя, — сердито отвечают ему. Как будто у Джона были время и возможность поступить как-то иначе, кроме как пойти по пути идиота, и от этого у него по шее расползается жгучий румянец. — Теперь мне нужно это разрезать.       — Не то чтобы у меня был большой выбор, — парирует он, насупившись.       Джон рассказывает Артуру о поезде, о том, как его подстрелили, как Эвелин перед смертью бросила ему седельные сумки, как Вэнс упал на твёрдую землю. Он чувствует, как их смерть давит на него своим весом, пока он говорит. Они оба были моложе него. У них были свежие лица, и они были почти друзьями, и часто собирались за покерным столом, и у Вэнса был способ считать костяшки, что делало его непобедимым в домино. Они не были так тесно связаны друг с другом, как он и Артур, но и чужими не были тоже. Голос Джона скрипит от чувства утраты, захлёстывающего его под конец, требующего раскаяния за всю ту неделю, которую он провёл, не думая ни о чём, кроме сиюминутных забот.       — Такие, как мы, гибнут постоянно, — говорит Артур, только это хреновое утешение. — Они знали, на что идут.       — От этого не легче, — шепчет Джон, подтягивая ноги к груди.       Ему на макушку опускается рука, чужая ладонь ласково проводит по его волосам до затылка, а затем Джона пробивает острая боль, когда Артур задевает корку засохшей крови, оставшуюся после того, как поезд вылетел с рельсов вместе с ним внутри.       — Чёрт, осторожнее! — вырывается у него прежде, чем он успевает подумать, и дёргается прочь.       — Совсем ты себя расхреначил, Джонни, — бормочет Артур, осторожно кладя руку ему на здоровое плечо и притягивая его обратно к себе.       Извинений в чистом виде в тоне Артура нет, но причинять боль людям, которые ему дороги, всегда для него неприятно, и в его словах это прослеживается.       Джон фыркает и протягивает ему нож.       — Давай уже, — говорит он, прежде чем успевает передумать и решить, что лучше привезти сюда доктора. — От ожидания легче не станет.       Он обхватывает свои ноги здоровой рукой, прижимается лбом к коленям и изо всех сил старается не шевелиться. Ему не удаётся полностью подавить дрожь предчувствия, не когда он знает, что лезвие скоро коснётся его кожи, но он крепко стискивает зубы и прикусывает губу.       Артур говорит ему, что будет резать на счёт “три”, и начинает считать в обратном порядке.       Три...       Два...       Один...       Отсчёт завершается, секунды идут и идут, но даже лёгкий ветерок не касается его кожи.       Джон не чувствует ничего, кроме раздражения, и открывает рот, чтобы потребовать объяснений, почему Артур всё ещё не начал:       — Какого чёр-...       И тут же захлёбывается задушенным всхлипом, когда сталь дважды резко и глубоко взрезает обожжённое входное отверстие раны.       Заражение, давившее на кожу изнутри и пытавшееся её прорвать, теперь вскрыто лезвием и жадно стремится вырваться на свободу. Он слышит, как Артур ругается, когда мутный гной пробивает себе дорогу через эти быстрые надрезы и вытекает наружу. Его плечо обливают водой из фляги, холодной настолько, что даже после нескольких дней, проведённых в мучении от ожога, это слишком больно.       Плотина прорвана, и неделя, в течение которой он изо всех своих грёбаных сил старался игнорировать рану, кончается.       Джон утыкается лбом в колени, содрогаясь всем телом и пытаясь унять судорожные вздохи — безотчётное сопротивление волнам захлестнувшей его боли, дезориентации от лихорадки. Он плачет и скрывает это за позой, потому что не может остановиться, вынужденный проглатывать приступы тошноты, пока его тело реагирует на боль, вносимые изменения и неспособность контролировать ничего из этого.       Воду вытирают лоскутком ткани, а вместе с ней и остатки гноя. Лезвие снова врывается в рану, остриё отыскивает пулю. Она смещается. Джон пытается сдержать скулёж, но терпит неудачу, когда Артур начинает копошиться в ране ножом, силясь расшатать пулю, прежде чем вытащить его и отложить в сторону. Пальцы аккуратно надавливают на чувствительную, воспалённо-горячую кожу, продвигаясь от края к центру, чтобы пододвинуть пулю ко входному отверстию и вытолкнуть её наружу. Тёплая кровь начинает струиться по гною, и он слышит облегчённый вздох Артура, когда с третьего раза пуля всё-таки выходит.       — Ты держишься молодцом, Джон, — отрешённо говорит Артур, откладывая в сторону кусочек использованного свинца.       Затем выясняется, что он солгал, сказав, будто собирается самогон пить.       Джон кричит, когда жидкость выливают ему на рану, и громко костерит Артура за то, что он такой лживый ублюдок. Он пытается ударить его по голени здоровой рукой, но угол и поза не позволяют, и Артур лишь хмыкает.       — Это нужно обеззаразить, — вот какое у него оправдание, и Джону ненавистна скрывающаяся там доля истины.       Он не теряет сознание, когда самогон промывает разрезы. В первый раз, по крайней мере. Во второй он едва не отключается, стискивает зубы и прикусывает язык, чтобы сосредоточиться на этой маленькой точечной боли, которую он способен контролировать. Когда по коже возле раны принимаются распределять прохладную целебную мазь, — одно из снадобий Хозии, — чтобы вытянуть инфекцию, он наконец-то начинает чувствовать облегчение. Его рука обмякла, он не сопротивляется и почти не помогает, пока к его плечу прикладывают чистую вату, а вокруг руки и торса обматывают марлевую повязку.       Артур бросает тряпки, испачканные гноем, в огонь, затем тщательно осматривает его затылок и плещет туда холодной водой, чтобы смыть засохшую кровь. Джон морщится. Покончив с этим, он кладёт ладонь Джону на затылок и приглаживает его волосы.       — Хороший мальчик, — приглушённо говорит Артур, вставая и обходя Джона, чтобы сесть рядом с ним с другой, здоровой стороны, где его можно приобнять за плечи, не причиняя вреда; мужчина предпринимает осторожную попытку развернуть его из того маленького защитного кокона конечностей, в который он сжался. — Ну же, Джонни. Ты хорошо справился.       Слова эти немедленно вызывают в нём тепло, осознание, что он это пережил. Джон скашивает голову набок и приоткрывает один глаз, чтобы посмотреть на Артура.       — Хочешь, я пойду дежурить первым? — выдавливает он; его мысли путаются, пока он пытается понять, каким должен быть их следующий шаг, что надо сделать дальше, чтобы здесь было безопасно.       Артур фыркает и качает головой.       — Тебе нужен отдых, идиот, — говорит он, но в брошенном оскорблении нет настоящего яда; беспокойство никуда не делось из его тона, впрочем, как и раздражение, которое всегда вплетается в настроение Артура, когда Джон лажает и попадает в беду, но здесь опасность им не грозит, так что он, пожалуй, простит его. — Я посторожу.       — Ты был в пути весь день, — глухо напоминает Джон.       Он ненавидит, когда с ним обращаются как с чёртовым стеклом, или как с бесполезным, или как и с тем, и с другим одновременно. Да, его подстрелили, но это не значит, что он не может держать ружьё и быть начеку.       — А ты был в пути неделю, да ещё и с такой раной, — возражает Артур, легонько встряхивая его за плечи, но не сердито, а с тем усталым терпением, которое расстраивает Джона больше всего.       — Это не первый раз, когда я нарываюсь на пулю, — бурчит он, сбрасывая с себя его руку.       Джон прикидывает, что ему, по крайней мере, стоит надеть новую рубашку, и, пошатываясь, поднимается на ноги. Прогулка до Леди занимает больше времени, чем он ожидал. Ноги сами тащат его по тропинке, когда он предпочёл бы остаться сидеть, так что в конце концов он добирается до того места, где валяется её седло.       — Первый раз, когда ты позволил ей загноиться, — парирует Артур со своего места у костра, на что Джон только отмахивается.       — Всё не так плохо, — настаивает он, неуклюже расстёгивая ремешки своего скрученного спального мешка и вытаскивая оттуда поношенную рубашку; она старая, досталась ему от Артура, когда начала теснить того в груди и в плечах, и она до сих пор велика Джону, но так её значительно проще натянуть, пусть это и выходит у него со второй попытки.       Равновесие то и дело ускользает от него прочь.       Леди не помогает; её очертания то расплываются у него перед глазами, то наоборот становятся чётче.       Мир начинает кружиться, в голове начинает стучать, желудок скручивает.       До ушей доносятся пылкие проклятия Артура и звук скребущих по грязи сапог.       По крайней мере, Джон не чувствует удара о землю, когда падает.

...

      Ему требуется больше дюжины попыток, чтобы прийти в себя, и все они разные. Некоторые сливаются в одну кучу, другие — нет. Большинство из них он не может вспомнить после того, как они произошли.       Первый раз случается несколько минут спустя: Джон обнаруживает себя вновь прислонённым к бревну, голова у него раскалывается, перед глазами по-прежнему плывёт. Он слышит, как Артур возится над чем-то, и, полуобернувшись, видит, что тот устанавливает возле дуба их палатку. С этим деревом связано что-то важное. Он не помнит, что именно, но что-то связано, и ему нужно...       На третий раз он уже внутри палатки, перенесённый с земли на раскладушку Артура, накрытый сверху его одеялом и пальто, и тем не менее — Джон зверски замёрз. Снаружи он видит отблески костра, который дразнит и провоцирует источаемым теплом, оставаясь вне досягаемости. Джон пытается встать, чтобы пересесть поближе к огню и впитать в себя его жар, но не успевает сделать и пары шагов, как оступается. Из-за шума в палатку влетает Артур. Он хмурится, поднимает Джона на ноги и укладывает обратно на койку. Ублюдок не внимает его жалобам на холод, говорит, он слишком горячий, но это глупо и...       В четвёртый раз Джон просыпается весь в поту, его повреждённая рука пульсирует в такт голове, и ему кажется, что он снова в поезде, снова прижигает себе плечо, снова видит, как они умирают, а потом появляется Артур, толкает его обратно на постель и уверяет, что это был сон. Он сопротивляется, говорит, сон — это то, что с ним происходит сейчас, а всё остальное — такое яркое, но он утомлён и не может долго продержаться в сознании, прежде чем...       В седьмой раз он слышит, как Датч и Артур обсуждают добычу, и это снова наводит его на мысль о дубе, но он не может вспомнить почему. Снаружи палатки какая-то суматоха, он улавливает голос Гримшо, её разговор с Бесси о припасах. Хозию, объясняющего что-то про бриллианты. Банда собирается вместе, и у него возникает ощущение, что все остальные справились. Но тот дуб...       На десятый раз стоит поздний вечер, а у него на лбу лежит влажное прохладное полотенце. Ему еле-еле удаётся разлепить глаза. Хозия сидит в палатке и разговаривает с Датчем, стоящим снаружи и отодвинувшим в сторону брезентовый полог. Джон пытается приподнять голову, сказать что-то про дуб, но движение отдаётся в черепе словно удар, и он охает.       — Смотрите, кто проснулся, — произносит Хозия с притворной беззаботностью, чтобы не волновать его лишний раз. — Как ты себя чувствуешь, Джон?       Джон умудряется указать в направлении того места, где, по его мнению, растёт дерево, и произнести что-то про дуб. Затем неотлучное изнеможение охватывает его вновь, и он...       На двенадцатый раз в палатке царит кромешная тьма, и он слышит рядом тихое, знакомое похрапывание Артура. Лихорадка спала, а в голове прояснилось, хотя её всё ещё ломит, как суку в течке. Плечо болит примерно так же, но повязку на нём меняли, по крайней мере, один раз точно. Он лежит на спине, постепенно приходя в чувства и собираясь с мыслями, когда к нему приходит воспоминание о том, почему этот дуб так важен.       — Артур, — зовёт он слабым, охрипшим после долгого молчания голосом.       Похрапывание продолжается. Когда они оказываются под безопасной сенью лагеря, разбудить этого человека просто невозможно.       — Артур! — шипит он настойчиво, и на сей раз его слышат: раздаётся шуршание шерстяных одеял, затем скрип сапог, шаркнувших по земле.       — Джон?..       Несмотря на то, что голос у Артура сонный, в нём сквозит облегчение, и это глупо, его же всего лишь подстрелили и... Нет, ему нужно сказать то, что он вспомнил.       — Добыча, — настаивает Джон, убеждённый, что если не разберётся со всем сию же минуту, то опять потеряет нить собственных мыслей, как терял её уже одиннадцать раз.       — А что с ней? — спрашивает Артур невнятно, сквозь зевоту.       — Я её спрятал. В кроличьем садке под дубом.       — Чёрт, ты ради этого меня разбудил? — раздражённо бормочет Артур. — Деньги — это не то, что сейчас имеет значение, Джон.       — Для меня это важно, — парирует Джон, и это чистая правда.       Эти деньги — плата за то, что он потерял, компенсация за смерть двух человек, когда его впервые оставили за главного.       Артур вздыхает.       — Ложись спать, — рычит он, вслед за чем слышится шуршание одеял, когда мужчина вновь ложится и переворачивается на бок, устраиваясь поудобнее, а затем раздаётся ворчащее: — Я всё равно их уже нашёл.       Конечно, нашёл. Артур всегда находит то, что Джон пытается спрятать, и как же ему неловко слышать, что это произошло снова. Он хмурится и опускает голову обратно туда, где она, пожалуй, будет болеть не так сильно. Проходит минута, а он всё ещё не спит, остро переживая последствия, нанесённые его телу лихорадкой и пребыванием в отключке на протяжении... сколько бы он там так ни провалялся.       — Чертовски хочется пить, — жалуется он.       — На ящике рядом.       Джон вслепую протягивает здоровую руку и нащупывает край деревянного решётчатого ящика. Шарит по нему ладонью, пока не натыкается на флягу. С трудом приподнявшись, он умудряется осушить половину, из которой ему в горло попадает лишь несколько глотков, остальное — расплёскивается. Он кладет флягу обратно и снова ложится, исчерпав все свои силы выполнением такой простой задачи.       — Спасибо, — бормочет он, вновь проваливаясь в забытье.

...

      Такое ощущение, что он не мочился с тех пор, как той ночью Артур показался из-за деревьев; Джон знает, что это не правда, но ощущается это именно так, когда он просыпается снова через несколько часов. Он знает, что, скорее всего, справлялся пару раз, пока был в плену лихорадки, и ему, скорее всего, с этим помогали, но он ничего такого не помнит, и от этого желание помочиться становится только сильнее.       Джон, пошатываясь, умудряется выкарабкаться из палатки, не споткнувшись об Артура. У него кружится голова, но никто не просыпается, чтобы его остановить, так что он беспрепятственно выбирается за пределы лагеря. Вскоре его вконец одолевает нужда, заставляя определиться уже с местом, где он сможет опустошить свой мочевой пузырь — у Джона такое ощущение, будто сам процесс занимает не меньше часа.       По окончании он испускает долгий, облегчённый вздох, после чего неуклюже застёгивает пуговицы на брюках обратно. Недалеко от него журчит ручей, текущий с поляны, и он, спотыкаясь, идёт к нему, чтобы вымыть руку, потому как провернуть подобное дело опрятно и чисто только одной рукой — задача не из простых.       После этого Джон таращится на своё отражение в воде. Лунного света достаточно, чтобы заметить, что даже обилие сна в последнее время так и не стёрло теней у него под глазами. К тому же он исхудал, а ведь у него и без того никогда не было лишнего веса, который можно было бы позволить себе сбросить. Гримшо непременно устроит ему разнос, а потом будет выдавать тройную порцию, возмещая все эти убытки. При одной только мысли о еде у него скручивает живот. Его аппетит остался в Кардинал-Кроссроудз.       Он вздрагивает, когда отражение Артура возникает позади его собственного. В бледном свете луны тот выглядит взбешённым.       — Что? — вопрошает Джон оборонительно; он понятия не имеет, чем заслужил такой гнев.       — Почему ты здесь?       — Отлить захотелось.       — Надо было меня разбудить, — ворчливо командует Артур, а затем сгребает его в охапку и перекидывает через плечо, словно мешок с зерном, вызывая тем самым у Джона громкий протест. — Тише, — глухо рокочет он. — Ты не одет для прогулок.       Джон готов жаловаться ещё громче, разбудить остальных, лишь бы с ним обращались достойно, но потом он понимает, что у него замёрзли ноги. Спина, в общем-то, тоже. Затем до него доходит, что они ничем не прикрыты. Он вышел в одних брюках, без сапог и рубашки, только с повязкой на плече, которое всё ещё пульсирует и горит достаточно сильно, чтобы он не обращал внимание на всё остальное.       — Чёрт, — ругается он, чем зарабатывает смешок Артура.       Наполовину свисающий с чужого плеча и крайне возмущённый этим обстоятельством, Джон скрещивает руки на груди и смотрит на проплывающую мимо землю, пока Артур несёт его назад в палатку. Внутри его без церемоний бросают на раскладушку.       — Разбуди меня, если тебе что-то понадобится, — приказывает Артур, укладываясь обратно на свой спальный мешок и зевая. — Тебе чертовски повезло, что кто-то за тобой приглядывает.       “Повезло” — явно не то выражение, которым Джон описал бы, в каком свете он начинает всё это видеть, но он слишком раздражён тем, что его перекладывают с места на место, будто какой-то мешок с товаром, чтобы подобрать слова для ответа.