Приверженность тебе

      Ракиоши падает в заросли вельномиха от ловкого и смертоносного взмаха её веритиума.       Кайдис неспешно отряхивает клинок от фосфорецирующе-синей крови и, развернувшись, неспешно идёт к остывающей туше. Она выслеживала его последние четыре дня, и несмотря на усталость, ощущает триумф.       Огромный и грозный зверь — чудовище, отдалённо напоминающее не то волка, не то медведя из старых некогда слышимых ею рассказов — теперь лежит перед нею павшим в неравном бою соперником, драгоценным трофеем. Его когти пойдут на изготовление брони и новых клинков, его шкура сгодится, чтобы сторговаться о ночлеге на ближайшей стоянке погонщиков, чешуя с огромных пят может быть полезна автомеханикам, а мясо — будет кормить её не одну неделю…       Ничего личного — Кайдис просто выиграла, ракиоши просто проиграл.       Отец бы гордился ею сейчас.       Кайдис трёт старый белёсый рубец на правом плече и прислушивается к тому, что говорит ей лес. А лес говорит ей о приближении тихих, но слишком громких для её слуха охотника, шагах. Кайдис на миг напрягается, хищно щурясь в темноту, но затем просто выдыхает, пренебрежительно глядя на неуверенно семенящего к ней высокого стройного парня — тот останавливается на благоразумном расстоянии, внимательно осматривая взглядом карих сверкающих глаз сначала её, а затем её добычу.       — У тебя отлично получилось, Кайдис. — его мягкий голос разрывает тишину леса, вынуждая её бросить в его сторону угрозливый злой взгляд.       Однако вопреки её реакции молодой мужчина растягивает губы в нежной безоружной улыбке. Кайдис всё же фыркает, подходя вплотную к поверженному ракиоши и выхватив из-за пояса веритиум, сменяет лезвие и принимается за разделку туши.       — Тебе нужна помощь? — от доброжелательности в мягком звонком тоне хочется заскрипеть зубами, но Кайдис лишь хмурит брови больше прежнего и игнорирует его.       Тишину леса теперь нарушают хлюпающие и шелестящие звуки разрезаемой кожи и льющейся, светящейся, синей крови. Через несколько часов кровь ракиоши погаснет сама собой, но сейчас её брызги на голенищах высоких женских сапог сверкают подобно далёким звёздам.       — Не мешайся, — практически выплёвывает Кайдис всё же через осипшее горло, и голос её звучит почти как рык, когда боковым зрением она замечает движение со стороны своего невольного наблюдателя.       Молодой мужчина — едва ли не юноша — послушно замирает, выжидающе глядя: кажется, его не смущает ни грубость, ни дикая жестокость и методичность Кайдис, ни то, что он пялится на неё сильно дольше и пристальнее положенного.       И это действительно так.       Кайдис оттирает незапачканным на локте рукавом вспотевший лоб и бросает взгляд через плечо в холёное белоснежное лицо без единого шрама или грязного пятнышка: тонкие черты — прямой изящный нос, пухлые гладкие губы, чёрные блестящие глаза в замысловатом разрезе, каких не встретишь практически в их непростое для выживания время — так и притягивают не привыкший к чему-то красивому взгляд. Она усилием воли заставляет себя вернуть внимание к трупу ракиоши и вздыхает: невольно дёргает некогда рассечённой бровью, на которой застыл бугристый толстый рубец, а затем облизывает собственные обкусанные губы — шероховатые из-за сухих чешуек и крохотных алых ранок многочисленных трещинок.       — Возвращайся к стоянке, Сонхва. — давит Кайдис из себя чуть менее хрипло, хоть это едва ли смягчает её голос. — Я закончу и приду.       — Но ведь в ночном лесу опасно? — в голосе Сонхва, когда он обращается к ней, нет протеста или возмущения — чисто вежливый вопрос, и только это бесит её немного меньше.       Кайдис выпрямляется, обернувшись к нему, и на лице её вспыхивает сама собой злобная насмешка — растягиваемые губы зудят и, кажется, тонкая кожа лопается новыми трещинками, на которые ей всё равно.       — Да. Опасно. — ровным голосом подтверждает она, обыденно пожав плечами и чуть-чуть сощурившись. — И я не буду защищать тебя, если кто-то здесь решится разорвать тебя потехи ради.       Под её взглядом на лице Сонхва не возникает испуга, лишь чёрные сияющие глаза распахиваются шире, да светодиодное колёсико на виске начинает мигать жёлтым цветом; он обрабатывает полученную информацию, анализирует и выдаёт решение.       — Хорошо. Тогда жду тебя на стоянке, — мягкая улыбка вновь озаряет его совершенное лицо, когда Сонхва послушно кивает.       Кайдис следит за его удаляющимся силуэтом несколько секунд прежде, чем отвернуться. Она с хрустом суставов разминает шею и устало поводит плечами, затем вновь решительно принимаясь за дело.

***

      В тот раз Минги предупреждал её держаться ближе к нему. Кайдис не послушала — пошла на поводу у инстинктов, как делала раньше. Как делала всегда. И лишь потому, верно, и осталась в живых.       Только безумец стал бы атаковать Резервацию.       Крупные поселения людей — жалкие пародии на города прошлого, о которых Кайдис лишь слышала — были изумительной редкостью в их время, были хорошо защищены, были хорошо снабжены… и оставались великолепными мишенями.       Для жителей других резерваций, для стай монструозных зверей, для девиантных андроидов, возомнивших себя новой эрой после человека, новыми властителями мира…       Кайдис с жадностью вгрызается в жёсткое мясо, с хрустом и шипением вырывая кусок жаркого, почти подгоревшего нутра, перемалывает крупный хрящ челюстями. Повезло ей с зубами — у большинства из людей, с кем она встречалась, уже к двадцати половины не было, а оставшиеся болели так, что хоть горло режь…       Чадящий костерок посредь чернеющей ночной степи едва-едва согревает ноги и уставшее тело. Кайдис жмётся к нему, сильнее кутаясь в свою куртку: даже под слоями ткани ей мерещится морозный влажный ветер мертвяцких Пустошей.       Минги был отличным охотником, превосходным следопытом и… в некотором смысле был надёжным: Кайдис не доверяла людям — в новом мире, основными законами которого были Жестокость и Выживание, они обращались чудовищами, не меньшими чем мутанты, а иногда и большими. Она могла надеяться только на себя. Отец её хорошо воспитал в конце концов. Однако иногда, и только при воспоминаниях о хмуром мужчине с выцветшими пергидрольными волосами и узкими неприятного вида глазами, Кайдис позволяла себе эту смутьянскую чуть отдающую грустью мысль: уж на Минги иногда можно было положиться. Из всех спутников, с которыми её сводила нелёгкая жизнь странника в Новом времени-порядке, построенном на костях мёртвого Старого Мира, после страшного Конца, Кайдис вспоминала лишь о нём. Остальные имена, лица, голоса уносились из её памяти быстрее даже, чем ветер гонит песок в Пале-Оньо.       Та зимняя страшная бесподобная ночь, когда в атаке на Резервацию сошлись стая оголодавших мутантов и большой отряд головорезов-браконьеров. Ночь, когда стены, казавшиеся неприступной защитой своим обитателям, рухнули, оставляя лишь пепел, кровь и предсмертные крики, наполненные болью и отчаянием…       Кайдис щурится на пляшущие тревожно языки пламени, обводит языком зубы и сухое нёбо, чешет немытую много недель подряд голову, прикидывая сколько можно будет выторговать за дары ракиоши в поселении, куда они отправляются.       Они.       Раздражение затапливает её грудь слабой колкой волной: она своему невольному попутчику не рада, и, нуждайся Сонхва в пище и воде, как она, возможно Кайдис уже давно оставила бы его где-нибудь.       — Сегодня такая звёздная ночь. — мелодичный голос сбоку вырывает её из мрачных тягучих точно мазут размышлений. — Красиво.       Кайдис вначале переводит взгляд на точёный белоснежный профиль объекта её неприязни, на его запрокинутую голову и безупречные шелковистые волосы цвета ночной воды, а после неохотно вскидывает к небосводу, опрокинутому над ними безмолвной чернотой.       Она действительно вся усыпана белоснежными мерцающими огнями — крупнее, мельче, дальше или ближе, — россыпь их рисует прекрасную дорожку, словно ведущую за горизонт. Наверное, Кайдис следует согласиться с ним, однако заместо чего-то трогательного или хотя бы нейтрального, она хрипло выплёвывает:       — Выходим на рассвете. Если надо — отдыхай.

***

      — Осторожно, маленькая ратель.       Грузная крупная ладонь Отца неаккуратно, но очень тепло, так по-свойски ему, гладит небрежно по голове, невольно зацепляя несколько волосинок из короткой косички и вырывая их: Кайдис не морщится, хотя ощущает крошечные укольчики мимолётной боли. Отец легко может подхватить её за шиворот короткого пальтишки из меха обризума, когда нужно вытащить крохотное тельце из толщи снега или перенести через ледяные пороги вброд горного ручья. Они путешествуют по диковинному бескрайнему миру, сколько Кайдис себя помнит — то есть фактически с её рождения. Сейчас ей шесть лет, и она, наконец, может полноценно участвовать в охоте с Отцом, а не просто "путаться под ногами". И сегодня она докажет папе, что достойна храбро носить звание грозной охотницы наравне с ним.       Они выслеживают её первую добычу — тонконого стремительного бвайву.       Припав к земле, Кайдис считывает следы шестиногого зверя — в выемках, оставленных копытцами едва-едва успела проступить вода, а значит бвайву прошёл этой тропой совсем недавно.       Кайдис изящно и скоро вскидывает голову, поводя носом и "пробуя" воздух, как это делают все звери, и затем безошибочно указывает куда им нужно дальше идти. Краем глаза замечая одобрительный кивок Отца, она ощущает себя почти всемогущей.       Ей всё ещё шесть, когда на закате она подстреливает из арбалета свою первую добычу. Отец помогает донести тушу до их небольшого одинокого костерка — временного очага в лоне девственного жестокого леса — но не помогает ей разделывать зверя. Поэтому к ночи у Кайдис болят занемевшие едва гнущиеся пальцы, ноет натруженная спина, а ещё сохнет в горле и вечерний прохладный воздух холодит ей вспотевший лоб. Отец выстилает шкуру сушиться, затем садится у очага и помешивает в котелке кипящее рагу из жёсткого жилистого мяса. Он вешает на тросточку шипящий ледяной родниковой водой чайник, запрокинув седую косматую голову, смотрит в звёздное бесконечно высокое небо и глубоко дышит.       Пахнет степными горько-медовыми травами, на шее у Кайдис висит осколок рога бвайву — талисман и папин дар — в желудке сворачивается калачиком голод, а глаза от усталости слипаются, но она упрямо щерит их на пляшущие языки пламени, потом — украдкой — на Отца.       "Говорит с духами и просит их милости" — Кайдис знает это и, посему, молчит, не смея мешать. Только чуть-чуть нетерпеливо ёрзает на месте: в конце концов, рано или поздно, Отец научит её всему, что знает. Охоте, собирательству, готовке и целебному делу, научит красть чужие следы и свои обращать невидимой пылью — ходить по траве так, словно тело её не весит ничего, вгрызаться зубами так, словно у неё есть клыки и когти страшнее тех, что имеют иные особенно жуткие мутанты, — научит её и искусству говорить с теми, что живут среди звёзд, всем ритуалам, которые следует знать шаману…       Кайдис знает, что спешить им некуда — у них с Отцом целая жизнь впереди, всё успеется, — однако ж она ещё и ребёнок, и потому непоседливость свойственна ей, как и всем маленьким людям, что ещё не выросли.       В такие вечера, у костра за ужином, Отец иногда рассказывал ей байки о том, уже ушедшем и разрушенном мире, который Человек потерял. Мир с высокими городами, не окружёнными стенами, как Резервации, с железными птицами, подчиняющими себе небеса, с дружелюбными андроидами, которые нянчили детей и обслуживали людей, а не пытались их убить. Мир со школами — это такие домики, где до конца света учились такие девочки, как Кайдис, с больницами — местами святости, где наука спасала людей от любых недугов, с театрами — замками, где можно было смотреть лицедейство и подражание творцам ушедших эпох, с музеями — гробницами культуры тысячелетий и всеми на свете знаниями…       Мир, где была мама и не было никаких чудовищ.       Про маму Отец не говорил никогда, однако всегда охотно рассказывал ей о тех животных, что существовали до конца света и появления мутантов: иногда даже рисовал их каким-либо прутиков в рыхлой земле или красноватом речном песке. Художник из него был хороший. Лучше, чем сказитель. Но обе эти личины затмил выживальщик.       В конце концов все истины, что спасали Кайдис вот уже многие годы, были некогда вогнаны в её череп именно отцовскими наставлениями. И сидели они на подкорке её нутра крепче стальных штырей и глубже даже сознания.       Где-то там, где у обычных людей были первобытные инстинкты.       — Кайдис.       Спокойный лишённый интереса или каких-либо иных интонаций, кроме едва ощутимого тошнотворного дружелюбия, голос вырывает её из воспоминаний. Кайдис моргает и неохотно отводит взгляд от танцующих языков их скромного костерка, поворачивая голову в сторону Сонхва. Тот слабо улыбается, а в его тёмных глазах, как в чёрных колодцах, пляшут двумя золотыми свечками отблески пламени.       — А что такое страх?       Кайдис морщится — больше устало, чем раздражённо. От сернистого озерца, у которого они сделали последний привал перед возвращением на общую стоянку, тянет глухой свирелью печальный клёкот стаи криомиков.       — Это когда ты больше не уповаешь на надежду. — вновь глядя на костёр, всё же отвечает она холодно, силясь скрыть собственную застарелую грусть. — Когда знаешь, что неминуемо произойдёт что-то плохое. Ждёшь этого, пусть и хочешь избежать. Впрочем, ты же машина — тебе этого не понять.       Сонхва вежливо и коротко благодарит её, больше не смея нарушать её покой. Кайдис же, запрокинув голову, смотрит на далёкие ледяные осколки, мерцающие в черноте небес. Так похожие на обломки чьих-то костей.       Но вместо молитв и просьб, она равнодушно склоняет голову, обращая всё внимание с костру, и палочкой ворошит раскалённые докрасна угли.       Кайдис давно уже выросла и теперь знает, в чём Отец ошибался. Она знает, что молитвы бессмысленны — потому, что либо духи безразличны к их судьбам, либо давно уж канули в небытие, как и весь старый погибший мир.

***

      На следующий день ей и Сонхва удаётся добраться до стоянки ещё засветло: после недель скитания в одиночестве, лишь с немногословным (с её же подачи) андроидом, шум и гомон многолюдного поселения из десятков палаток, кособоких деревянных домишек и ревущих на разные лады мотохронов практически оглушает. Кайдис неприязненно морщится, дёргая в прищуре бровью с древним бугристым шрамом, но при мысли о скором доступе к благам нынешней цивилизации недовольства в ней становится на порядок меньше.       За мясо ракиоши и когти на местном рынке ей удаётся выручить даже больше, чем она рассчитывала; чешую она приберегает для знакомой механички. Кайдис по приобретённой некогда, но ей совсем не свойственной привычке, сторговывается и на внушительную скидку на комнату, и на посещение горячих источников, а ещё — на пополнение припасов и даже замену бутсов и починку накидки.       Впервые за много дней у неё есть крыша над головой, относительно мягкая постель, доступ к горячей чистой воде, рынку, чтобы затариваться всем необходимым, и действительно вкусная еда.       В поселении за время их отсутствия знатно увеличилось количество новых лиц, и многие из новоприбывших охотников не могут не бросать на их необычный дуэт заинтересованные или удивлённые взгляды: ещё бы — из всех обретающихся здесь поселенцев Кайдис и Сонхва, наверное, самая впечатляюще-диаметральная как по своему виду, так и по духу, пара.       Высокий элегантный андроид очень старой модели, чистенький и ухоженный, и невысокая крепко-сбитая девушка с сильными ногами, диковатым угрозливым взглядом и пугающими шрамами везде, покуда дотягивается взгляд.       Кайдис начисто игнорирует любые заинтересованные взгляды, привычно напирая на собственное одиночество точно непоколебимый ледокол из далёкого прошлого — из рассказов Отца о северных морях, вечно скованных льдом, — что же до Сонхва... благо, ему хватает одного лишь приказа сильно не глазеть по сторонам и её хриплого, грубоватого, но простого: "Шагай".       Они останавливаются в любимой Кайдис, небольшой, но очень уютной таверне совсем близко от горячих источников: она платит сразу за три дня, готовясь немного задержаться — отдохнуть, выкупаться, подкупить припасов и наметить новые цели. Ещё нужно подлатать её мотохрон и найти контрабандистов, чтобы сторговаться о лекарствах: пока деньги имеются, — лучше подзакупиться, а настойки и целебные порошки в их новом страшном мире едва ли не самая дорогая из всех существующих ценностей.       Кайдис и Сонхва, следующий за ней по пятам, заходят в комнатушку на втором этаже таверны: оба оглядывают помещение, но с кардинально разными эмоциями — на лице Сонхва читается спокойное любопытство, запрограммированная любознательность к новому окружению, в глазах Кайдис за строгим прищуром — настороженность, попытка выискать подвох, слабые зоны, недостатки. В конце концов она остаётся более-менее довольной, признавая маленькую комнатушку вполне сносной, и скидывает свою огромную, набитую до отказа, походную сумку на хилую кровать, которая тотчас жалобно скрипит, возмущённая таким обращением. Кайдис решает сразу же, не мешкая, отправиться купаться, а оттрапезничать позже, и потому открывает шкафчик и забирает из него два больших полотенца: ткань старая, застиранная и потому тонкая, но чистая — прокипятили её достойно. Сонхва она приказывает оставаться в комнате, на мгновения замирая у самой двери и задумчиво глядя на него: юноша-андроид послушно кивает и беспечно усаживается на постели.       Сонхва вертит головой оглядываясь, и колёсико светодиодов на его виске регулярно сменяет цвета — жёлтый-синий-жёлтый-синий — анализируя обстановку. Механические сочленения под белоснежной точно фарфоровой кожей изящных рук напрягаются искусственными мышцами, бугрятся, придерживая стройное тело на скрипучем пружинами проседающем матраце, длинные ноги несуразно-сильно сгибаются в коленях, ведь Сонхва по милости своего долговязого роста чисто физически не может нормально уместиться на тесной крохотной кровати. В какой-то момент его взгляд всё же замирает на ней.       — Кайдис. Могу я чем-то помочь?       Его открытый, создателем вылепленный невинным и дружелюбным взгляд, обращается к ней, и Кайдис отчего-то опять раздражается на него.       И зачем ей эта головомойка? Почему она всё ещё не оставила его где-нибудь, а продолжает тащить за собой? Зачем вообще делать машину такой бесполезной и одновременно беззащитной?       Тихо выдохнув, вместо всех вопросов, терроризирующих её голову, она негромко цедит сквозь зубы:       — Можешь всё в комнате осматривать, радио — на полке. Из моей сумки достань и расположи только самое необходимое: немного одежды и санитас. Мы здесь на три дня…       — Хорошо. — через паузу, дождавшись её конца её распоряжений, лучезарно улыбается Сонхва. — Будет сделано, Кайдис.       Колёсико светодиодов на его виске мерцает по кругу жёлтыми огоньками запущенной задачи. Кайдис поджимает губы, наблюдая, как андроид с энтузиазмом встаёт и принимается расстёгивать её походный баул.       — Никуда без меня не высовывайся, — наконец припечатывает напоследок Кайдис, нажимая на ручку и выходя в коридор.       Вослед ей доносится до крайности бесячее: "Как скажешь, Кайдис".       Она, скрипнув зубами, спускается на первый этаж, берёт плашку с номером у пожилой толстотелой женщины-хозяйки и направляется сразу же к двери на задний двор: там сухие взрытые развалины оголённых холмов без единого деревца, зато поросшие яркой сочной травой, оказываются укрыты плотным слоем белого молочного тумана. Найти нужный шест, в самом отдалённом крае вверенного таверне участка источников — легче лёгкого для опытного следопыта.       Уже отмокая в горячей солоноватой воде, Кайдис запрокидывает голову и блаженно выдыхает, сквозь клубы пара глядя в беззвёздное опрокинутое чернотой небо. В голову невольно лезут давние почти выцветшие воспоминания о том, как она нашла Сонхва.       Под закрывающимися веками невольно вспыхивают подброшенные коварным сознанием образы: заиндевевший безымянный лес далеко за Пустошами — и за всей когда-либо исследованной ею территорией, — удивительно светлый сереющий день и случайно обвалившаяся от неудачного шага землянка, в которую Кайдис чудом не рухнула, сломав шею, и которую вначале даже было спутала с оставленной браконьерами ловушкой.       На деле же подземная, некогда обитая металлом, но уже изъеденная корнями деревьев обитель оказалась входом в единственный чудом уцелевший коридор старой Фабрики.       Кайдис тогда, поразмыслив немного, всё же нырнула вглубь развалин, перехватывая свой веритиум с длинным обоюдоострым лезвием крепче. Она помнит, как брела по длинному синеватому коридору, освещая походным фонарём руины некогда наверняка величественного огромного здания — свидетельства самого высокого триумфа погибшего человечества и неизбежного рокового краха его: даже спустя прошедшие десятилетия, когда на стенах вспыхивали энергетические каверны под тусклым лучом,       Кайдис ощущала эту гнетущую, точно осязаемую, могильную тишину — испещрённые узорами осколки когда-то цельного коридора шептали ей об угасании, о падении, об отчаянии и бесплодности любых попыток обмануть неуловимое всесильное время и истинную королеву их заблудшего увядающего мира — Природу…       Кайдис шла не слишком долго, но по ощущениям тёмный разрушенный коридор умершей Фабрики ощущался бесконечным жёлобом. Однако это оставалось так, только пока она не достигла заваленных камнями бывших ворот в один из бесчисленных отсеков: перед ней оказались огромные смятые листы металла, искорёженные и заросшие корнями вековых сосен и низких полярных ив — единственных, кто вообще выживал в нынешнем вечном холоде планеты. Вначале Кайдис решила было отказаться от затеи пробираться дальше и закончить своё маленькое исследование, вернувшись обратно, но затем… будто какое-то несвойственное ей любопытство проснулось внутри, заворочалось. Она поскреблась в двери, но не услышала с той стороны ни звука: мутантов не было — а возможно они давным-давно покинули эту старую базу. Кайдис покопалась возле двери, раскидывая камни и срезая особенно мешавшиеся корни, и в итоге кое-как даже расчистила себе небольшой проход, чтобы через образовавшуюся дыру юркнуть в разрушенный зал.       Кое-как оглядев те несколько метров, что были перед ней, Кайдис мгновенно поняла, что света её походного фонаря не хватит, чтобы осветить весь огромный зал: в тусклом луче едва вырисовывались очертания заброшенной уничтоженной лаборатории — несколько столов с стеклянными и металлическими конструкциями, стеллажи с папками, опрокинутые разломанные кресла и разбитая криокапсула. Всё — покрытое толстенным слоем пыли, как пепельным снегом. Разочарованно поморщив нос от затхлого мерзкого запаха, Кайдис покрутилась на месте и тут с недоумением обнаружила на стене рядом с собой выключатель: обычная квадратная плашка с абрисом треугольника в центре.       Однако озадачило её не само наличие выключателя — уж про электричество и его работу Кайдис немного знала — а то, что энергетический контур треугольника мерцал слабым синим светом. Дав себе буквально несколько мгновений на сомнения и раздумья, она без всякой надежды уверенно протянула руку и нажала на треугольник, вдавливая плашку до лёгкого щелчка. И тут же в удивлении замерла — где-то глубоко внизу за металлическими этажами под ней загудел аварийно старый генератор. Моргнула и вспыхнула в лаборатории тусклая синяя подсветка: Кайдис зажмурилась было, но быстро пришла в себя, сощуренно оглядывая разбитое убранство длинной комнаты. Она успела осмотреть остовы трёх разбитых капсул, закреплённых на стойках у стены слева и окружённых кольцами разнообразных пыльных изорванных шлангов, прежде чем её взгляд сам скользнул к единственной, целой, наполненной голубой светящейся жидкостью капсуле.       В этот момент щёлкнул механизм, генератор запыхтел совсем жалобно, энергетические контуры подсветки под потолком опасно замигали, но не погасли, а затем многочисленные уцелевшие шланги со стонами и скрипами принялись откачивать субстанцию из капсулы. Кайдис выхватила веритиум из-за пазухи, моментально обнажая лезвие, и отступила, замирая с ним настороже: мало ли какие чудовищные эксперименты проводили учёные погибшей цивилизации? Если судить по тому миру, который достался им в наследство и теперь пытался убить последних детей Земли, то ничего хорошего сказать о человечестве, существовавшем до неё, Кайдис не могла.       Тем временем лазурно-синяя жидкость — смесь электролита с коллагеном — начала вытекать из повреждённых отсеков капсулы: устройство сбрасывало её, низвергая маленьким расплывающимся вокруг озерцом. И за прозрачно-голубым куполом начал вырисовываться силуэт: не ракиоши, не птерах и не брюхоспир — силуэт человека.       И уже стало понятно, что внутри капсулы дремал всё это время не страшный мутант, а всего лишь обычный андроид класса гуманоид мужского подкласса.       Тихо зашипел в процессе разгерметизации купол, и из-под прозрачной приоткрывшейся с щелчком крышки схлынул водопадом полупрозрачный пар. Кайдис смотрела, как андроид просыпается, открывая глаза и медленно начиная шевелиться: и даже сквозь всё ещё разделяющую их преграду капсулы, она невольно подметила его больно необычную внешность — Кайдис такую видала лишь единожды в жизни.       Когда встретила Минги.       Андроид тем временем осторожно приоткрыл створку купола, отодвигая её, чтобы шагнуть на пол заброшенной многие года, если не десятилетия, похороненной под землёй лаборатории и оказаться перед Кайдис полностью обнажённым и ещё влажным от раствора: так он и застыл перед ней неуверенной долговязой фигурой, робко оглядывая разруху, царящую вокруг них, и совсем стеснительно бросая взгляды в её сторону, — неестественно красивый, с чистой гладкой кожей без единого изъяна, без единого шрама… неуместный в их мире.       Кайдис не спешила заговорить с ним, разглядывая его и позволяя разглядывать её в ответ, и вместе с тем размышляя, что ей с ним теперь делать: чёрные шелковистые даже на вид волосы — чистые и ровные прядка к прядке, вытянутое бледное лицо с пухлыми яркими губами, ровный узкий нос, густые брови над чёрными блестящими глазами в непривычном ей слишком узком разрезе, но всё же шире, чем у Минги — не сощуренные от злого напряжения в ожидании подвоха, а открытые — округлые в своей доброжелательности. Взгляд сам собой прочертил дорожку по его телу ниже: к разлёту проступающих ключиц, острым широким плечам, крепкому торсу, узкой ладной талии…       Кожа у андроида казалась белой и ровной, как белый шоколад, который Кайдис однажды ела вместе с Отцом на одной давно уже уничтоженной мутантами стоянке. Единственная огреха, сделанная будто нарочно, — капля чернил в белизне его тела — две родинки чуть ниже искусственного пупка прямо над пахом. Кайдис без интереса осмотрела сейчас висящий, длинный, ровный, аккуратный член, и крепкие длинные ноги.       Если не знать, что перед тобой не человек — никогда не узнаешь, что это искусно собранная некогда машина: имитация была практически совершенной, неотличимой, если бы не колёсико светодиодов — индикатор головного процессора на его виске, поблёскивающий то синим, то жёлтым при обработке информации и распределении задач.       Поразмыслив Кайдис уже пришла к выводу, что андроид перед ней не боевого класса: значит, из представляющих хоть какую-то ценность оставались варианты медика или связиста. Однако раньше, чем она уже было решила ретироваться, оставив механическую болванку в разрушенной подземной гробнице Фабрики, как андроид открыл рот, чтобы учтиво залепетать ей что-то на неизвестном наречии:       — 안녕하세요. — певуче протянул он мелодичным голосом, слегка приподнимая уголки губ и глядя ей прямо в глаза. — 제 이름은 박성화입니다.       Кайдис не изменилась в лице, настороженно глядя на него: андроид видимо сразу принял и обработал информацию о том, что она не поняла ни единого его слова и потому переключился, повторяя фразы на разных языках, доступных в функционале его программы.       — Очевидно, вы не говорите на корейском. — Кайдис нахмурившись слушала, как он перебирает отдалённо знакомые ей звуки теперь. — Мой базовый протокол разработан также на английском и французском языках. — звучало очень знакомо, но непонятно, пока повторивший своё имя андроид не перешёл вдруг на язык Кайдис: — Могу я спросить ваше имя?       Кайдис вопрос поняла, качнув головой, но отвечать не спешила.       Сонхва — а этот странный набор звуков и был его именем — повторно оглядел уничтоженную временем и неведомыми для него кошмарами лабораторию и подытожил:       — Что же. Здесь произошло нечто ужасное, потому что я помню это место другим.       Тут уже Кайдис фыркнула, заслышав его беспечный тон, изящным небрежным жестом закрывая клинок веритиума и убирая оружие обратно за пазуху.       — Апокалипсис. — всё же соизволила она буркнуть ему низким грудным голосом, не смягчая интонации. — Конец света.       Сонхва, резво обернувшийся в её сторону, с тошнотворным улыбчивым любопытством принялся рассматривать её, вызывая ещё одну волну раздражения.       — Вы говорите на определённой смеси английского и немецкого. Это очень любопытно. — колёсико светодиодов на его виске замерцало по кругу, поочерёдно сменяясь то жёлтым, то синим цветами. — Прошу простить мою наготу — не могли бы вы сказать, где я могу взять базовый комплект одежды "Эпсилон", если лаборатория сейчас находится в нерабочем состоянии?       Вопреки его словам прикрываться андроид не стал, и только поэтому Кайдис не рассмеялась вслух: знал бы он, каким жалким и бесполезным выглядел сейчас в её глазах. Мысль бросить его здесь и возвращаться к её временной стоянке вновь мелькнула в голове, однако сама отчего не зная, Кайдис зачем-то ещё раз посмотрела ему в глаза.       Чёрные, раскосые — как сверкающие камешки на дне горного чистого ручейка — глядящие открыто и не ожидающие подвоха. Весь Сонхва вдруг показался ей ещё более безоружным, беспомощным, абсолютно беззащитным.       Он даже не представлял, как изменился мир за десятилетия его сна, как чудовищно и омерзительно он преобразился: он ещё не знал, что всё, что было ему когда-то знакомым, — что-то, что могло быть близким, — уже давно мертво и обратилось в пыль, а новая реальность прошла через немыслимые метаморфозы и обрела уродливые и страшные в своей силе наклонности, которые никому и в самых жутких кошмарах привидится не могли…       Кайдис неохотно и медленно извлекла из небольшого рюкзака за своей спиной запасной комплект её одежды — благо, все её балахоны были весьма вместительны, и сухощавый стройный Сонхва легко в них бы поместился — и молча бросила ему небрежным жестом, мол, одевайся.       — Благодарю, вы невероятно щедры. — немедленно любезно отозвался андроид, спокойно начиная одеваться. — Могу ли я всё же узнать ваше имя, чтобы удобнее было обращаться к вам в будущем?       Вместо имени Кайдис жёстко обрила его лучащуюся благожелательностью интонацию.       — Я доведу тебя до ближайшей стоянки и оставлю там. — и также твёрдо вдобавок припечатала: — Вливаться в новый мир будешь сам.       — Значит, небольшое путешествие. — дружелюбие в его мелодичном голосе осталось непоколебимым, и Кайдис внезапно начала злиться больше прежнего из-за прописанной в коде андроида непринуждённости. — Хорошо, что меня не пугает перспектива много передвигаться. — продолжал тем временем Сонхва, очевидно не замечая, как она всё больше смурнеет. — Как я могу обращаться к вам на время нашего похода?       Его настойчивость в попытках узнать её имя и приведённые ранее аргументы заставили Кайдис тяжело вздохнуть и выхватить из-за пояса свой походный фонарь.       — Кайдис. — всё же произнесла она, разворачиваясь к дыре, из которой проникла внутрь лаборатории. — Попусту не болтай. Я это не люблю.       — Понял. — тут же как болванчик закивал роботизированной головой её новый невольный знакомый, следуя за ней. — В таком случае я буду учитывать это при будущих контактах с вами.       Ловко забравшись в лаз, Кайдис на миг посмаковала малодушную идею завалить проход и оставить раздражающую бесполезную болванку в подземных коридорах умершей Фабрики навсегда, но в итоге лишь повторно вздохнула, двигаясь вперёд и выбираясь в коридор.       Чуть позже из проёма появился и запыхавшийся явно не привыкший к таким телодвижениям андроид: Сонхва немного неуклюже качнувшись также выбрался, вставая в полный рост на пыльном, покрытом трещинами, грязном полу коридора. Кайдис кивком головы указала ему идти и сама направилась в залитому светом проходу в конце тёмного тоннеля.       Стоило им выбраться из небольшой ямы на поверхность в заснеженный лес, как Сонхва в шоке застыл на месте, вертя головой и с неверием будто осматриваясь.       — Ого… — восторженно выдохнул он облачко пара в зимний морозный воздух, запрокидывая голову, чтобы охватить взглядом высокие кроны. — Сколько деревьев…       Сонхва протянул ладонь, затаив программой установленное дыхание, когда несколько крохотных снежинок медленно спланировали ему на руку.       Кайдис смотрела на него — закутанного в её свитер, жилет из продублённой шкуры карпита и плащ с подбоем из меха ракиоши, на то, как её свободные плотные штаны оказались ему коротки, открывая вид на нелепые хрупкие лодыжки и на замотанные в подобие кожаных ботов ступни; обуви по размеру ему у неё не нашлось; — и гадала в каком же мире жил он, если удивляется таким обыденным вещам как деревья и снег.       — Это и есть Природа? — прошептал Сонхва, вновь завороженно оглядываясь.       — Да. — хмыкнула в ответ грубовато Кайдис и в ответ всё же впервые спросила его: — В твоё время не было лесов?       Сонхва, всё ещё разглядывающий окружающий их заснеженный бор распахнутыми от восхищения глазами, покачал головой в отрицании: колёсико его индикатора на виске затанцевало беспрестанно мигая жёлтым.       — Только каменно-железные города. — равнодушно, без укора или налёта бессмысленной похвальбы, поделился он. — Были маленькие парки и заповедники для сохранения последних видов животных и растений, но такое...       — Ясно. Ну, теперь мир такой. — буркнула Кайдис, запрещая себе интересоваться ушедшим миром больше, чем необходимо: какая разница? — мёртвого не воскресишь, былого не вернёшь.       Сонхва же с энтузиазмом обернулся к ней, уже набирая воздуха в лёгкие и вынуждая её нахмуриться: очевидно у него был миллион вопросов, — и она также хотела, чтобы очевидным было то, что она на его вопросы отвечать не собирается.       — Кайдис, а эти деревья… — начал было Сонхва, но его первые его попытки исследовать новый мир потерпели жёсткое пресечение со стороны его новой невольной провожатой.       — Шагай. — хлёстко отрезала Кайдис, и, не добавляя более ничего, не оборачиваясь направилась прочь.       Ей в целом было всё равно, последовал бы за ней Сонхва или же нет.       Он последовал.

***

      Помыв голову и кое-как пальцами расчесав мокрые пряди, Кайдис уже вылезает было из источника, замотавшись в полотенце, как в отдалении, у подножия холмистых пригорков она слышит оголтелый мерзкий вой птерах. Застыв в боевой позе, расставив ноги на ширине плеч, Кайдис напряжённо всматривается вдаль, покуда хватает взгляда, однако в сгустившихся после сумерек тенях так не разглядывает грозные силуэты, парящих хищников.       Однако уже у стойки в просторной приёмной таверны, она всё же решает предупредить хозяйку о возможной опасности: та беспечно кивает, уведомляя о том, что птерахи в этих краях стали частыми гостями, но на стоянку ещё ни разу не покусились. Кайдис хмурится, направляясь к себе в комнату, невольно в голове составляя план действий на случай налёта стаи.       Благо, опыт столкновения с гадливыми мутантами был у неё не столь давно — всего с три месяца назад.       Тогда в Пустошах, которые они пересекали с Сонхва возвращаясь с охоты в ближайшем подлеске, Кайдис случайно увидела столкновение двух отрядов охотников с целой стаей пернатых чудовищ.       В конце концов, она решила не проходить мимо чужой беды и, скатившись на доске с пригорка, бросилась в бой, на помощь сражающимся. Так Кайдис и познакомилась со своими новыми временными спутниками: парой отчуждённых охотников — молчаливым Саном с узкими глазами и его партнёршей, хладнокровной жестокой Брин, и с целым отрядом под предводительством "капитана" Ларса — Нану и Бико, двумя рослыми темнокожими братьями-близнецами в шкурах ракиоши, крохотным худощавым механиком по кличке "Крыса", а также — неожиданно — с Надин, красивой, высокой и стройной блондинкой.       После триумфальной победы над птерахами все вместе они разбили стоянку и условились сопровождать друг друга до ближайшего поселения. Кайдис неохотно, но всё же согласилась на временное сотрудничество, хотя пронизывающий, точно оценивающий взгляд Сана на Сонхва ей не понравился — даром, что Надин, хлопая в ладоши, с искренним восторгом подметила их внешнее необычное сходство.       Поднявшись к себе в комнату, Кайдис голодным ракиоши набрасывается на поднос с принесённым ужином: тёплый бульон на мясе обризума с вялеными корочками овощей из местных теплиц льётся в горло, согревая разомлевшее было после горячего источника вымытое тело; следом в желудок Кайдис отправляются подкопчённые косточки криоликов и миска сваренной в мясной соку гречихи — единственной зерновой культуры прошлого мира, пережившей Апокалипсис почти без мутаций; за ними следует жареная вырезка бвайву, плошка икры сумиха, а на десерт она с удовольствием уминает дольки сочного фрукта в карамели. Сонхва, сидящий на кровати и вертящий в руках какие-то ремешки, с улыбкой наблюдает за тем, как варварски она расправляется с пищей. Кайдис же, слишком сытая и расслабленная после горячего купания и добротного ужина, даже не делает ему замечаний, молчаливым кивком указывая на тонкий матрас, разложенный на полу: Сонхва жест понимает без дополнительных подсказок и тут же покидает её кровать, укладываясь на жалкую жёсткую подстилку.       Кайдис молча бредёт к своей постели, обрушивая на скрипящую измученную мебель своё уставшее неимоверно тело и сладко потягивается. Уже засыпая, она приказывает Сонхва разбудить её назавтра пораньше: перед походом к Серении — местному механику — за продажей бесполезного барахла (осколки не интересующих её минералов, найденных в дороге и прочей бессмыслицы) и покупки чего-то стоящего, она решает найти       контрабандистов и закупиться лекарскими настойками. А может и выменять что-то дополнительное за пару склянок яда.       В вымытой ясной голове невольно проскальзывает ещё и мысль найти барахольщиков: пусть хотя бы посмотрят на Сонхва и назначат примерную его цену. От неприятного укола пониже диафрагмы, Кайдис с тихим рыком отмахивается — она и так таскала его с собой непозволительно долго.       В Черёмуховых Землях, куда она направится после Пустошей, водится ещё больше опасных тварей, требуется ещё больше сноровки, жажды выжить и разорвать, непоколебимой силы. В Кайдис это есть, в Сонхва — ни на йоту.       Брать его с собой изначально было, мягко говоря, не очень хорошей идеей.       Более того — Кайдис может найти с десяток причин его с собой не брать.       Сонхва — не боевой андроид, пользы от него в землях, кишащих мутировавшими зверями, нет никакой — так, может побыть отвлекающим манёвром на десять-пятнадцать секунд, или за сколько его на винтики разберут хищные вечно голодные твари? Он также не взломщик и не медик. Модель Сонхва была скорее про создание уюта, родного тепла и комфорта — он создан для семейных светлых гостиных и маленьких чисто-прибранных кухонек, где на столе всегда ждёт свежеиспечённый пирог, — создан для мира, погибшего десятилетия назад в агонии апокалипсиса. В нынешнем времени ему делать нечего. А ещё Сонхва старая модель — очень старая, и любая травма может стать для него болезненным увечьем: если даже они в пути и найдут руины заводов, фабрик и некогда складов, то детали оттуда не подойдут для замены любой сломанной части тела Сонхва. Он останется неполноценным до самого конца...       И когда в темноте комнаты ей слышится сокровенный шёпот, Кайдис привычно игнорирует его.       — Кайдис, знаешь, я очень хочу остаться с тобой.       Она смыкает веки плотнее, зарываясь по плечи в тёплое одеяло, пахнущее мятным порошком и чистотой.       — Ты — машина, Сонхва. Ты не умеешь хотеть.       Когда она засыпает в блаженной тишине комнаты растворяется тихий вымученный выдох. И больше ничего.

***

      Когда Брин впервые выбегает из палатки ночью на их стоянке, падает на колени и начинает кричать неразбериху дурным голосом на все Пустоши, дежурство Кайдис ещё не закончилось. Первые мгновения, она пребывает в шоке, глядя на обычно холодную и собранную, а теперь обезумевшую враз охотницу, однако шок быстро сменяется злостью и тревогой: под покровом ночи в Пустошах ещё опаснее, чем днём, а днём в них смертельно опасно. Привлекать к себе внимание живущих тут тварей — самоубийство даже для большого и сильного отряда.       Однако раньше, чем Кайдис успевает ударить умалишённую по голове, чтобы вырубить, как из палатки в один прыжок выскакивает полуодетый Сан: он тут же падает на колени рядом с Брин, ласково обнимая ту за плечи и притягивая её голову к своей груди. Крики становятся глуше: Брин сопротивляется рассерженной бакстерой, — царапается, шипит, курлычет и силится вырваться из рук Сана, — но тщетно, ведь охотник оказывается сильнее неё. Сан зажимает какую-то точку на её шее, и Брин обмякает в его руках.       Крики наконец окончательно стихают, однако в лагере уже не осталось ни одного спящего участника: у своей палатки хмурятся с копьями наперевес Нану и Бико, "Крыса" опасливо жмётся к полену за спиной Кайдис, поглядывая то на неё, то на Сонхва, видимо в ожидании вердикта, из палатки Надин выбегают полураздетый Ларс, на ходу застёгивающий штаны и раскрывающий лезвие веритиума, а следом и сама Надин в одной сорочке.       Сан удивительно бережно для такого хладнокровного и жестокого охотника, каким его видела все эти дни Кайдис, поднимает бессознательную Брин на руки, едва ли не баюкая её.       — Бьярди! — грязно ругается Ларс, решительно направляясь к Сану. — Во имя духов, что здесь произошло?!!       Сан переводит на него взгляд — в застывших ледяной чернотой глазах мелькает змеиная неприязнь.       — Она видит сны. — едва слышно отвечает он.       Надин в ужасе охает, прикрывая яркие припухшие губы руками. Кайдис бросает в её сторону вопросительный взгляд, дёргая рассечённой шрамом бровью.       — Она едва не погубила нас! — шипит зло Ларс, останавливаясь в нескольких шагах от пары.       — Ларс, прошу тебя!.. — Надин мягко обхватывает мужчину за плечо, будто бы удерживая. — Несчастная девочка и так страдает…       Надин обхватывает бычью шею мужчину, едва-едва сумев повернуть его голову и мягко-невесомо целует в уголок губ. Ларс продолжает прожигать Сана взглядом, пока тот не отступает в сторону своей палатки.       — Этого больше не повторится. — твёрдым негромким голосом заверяет Сан. — Я прослежу. Дам ей маковый чай.       Ларс тяжело вздыхает и провожает исчезнувшую за пологом ткани пару напряжённым смурным взглядом, однако в конце концов повторно ругнувшись и фыркнув, расслабляется и удаляется в сопровождении Надин к себе.       Остальные также медленно разбредаются по своим палаткам. И остаток ночи проходит спокойно.       Последующие дни и вовсе смывают неприятную сцену из памяти: Кайдис на удивление спокойно сосуществует с другими охотниками, и даже решает задержатся, дабы набрать больше добычи. Теперь, когда она стала частью небольшого отряда, можно немного ослабить бдительность, ибо их количество отпугивает мутантов одиночек и делает менее привлекательной добычей.       С ранней зари и вплоть до полудня, они с Саном и Брин выслеживают тварей: теперь в отсутствии приступов охотница вновь выглядит хладнокровной и могучей воительницей, которой опасно бросать вызов. Кайдис отмечает её меткие движения, острый взгляд и звериное чутьё, ничем не уступающее её собственному: длинные чёрные волосы Брин заплетает в косу, и та хлещет её по спине, в то время, когда они перебежками преследуют мутантов в лесу.       В полдень все охотники собираются у костра с добычей дабы хорошенько развлечься и сытно отобедать: Бико, Ларс и Нану тут же устраивают шуточные бои под одобрительные выкрики Надин и подначивающие взгляды Брин, которая иногда повернув голову к Сану, о чём-то явно размышляет. "Крыса" собирает повреждённые инструменты, оружие и одежду всех в лагере, и поразительно ловко орудуя своими трёхпалыми руками, чинит их одежду, латает броню и точит оружие. Еды и воды из-за ежедневной разведки и улова у них теперь вдосталь, а вечером они могут отдыхать, ведь им едва ли требуется караул — на Пустошах можно не опасаться засады: пустая голодная земля просматривается вплоть до горизонта, а сезон туманов ещё не наступил.       Надин часто теперь перехватывает вечером у костра Сонхва, говорит с ним, рассматривает его с искренним восторгом и постоянно его нахваливает. Кайдис не вмешивается, как обычно сидит поодаль, но иногда окидывает их двоих задумчивым взглядом — то как Сонхва постоянно отнекивается и чуть отодвигается от красивой столь явно оказывающей ему знаки внимания девушки наталкивает на мысль о том, что в его программном коде флирт, кажется, не прописан. Ну, или колоссальный напор Надин сумел смутить даже андроида — бесчувственную машину: колёсико светодиодов на его виске постоянно горит жёлтым цветом.       В один из таких вечеров, когда у костра остаются лишь они втроём, а остальные уже отправляются спать, Сонхва вдруг прерывает разговор с Надин, чтобы обратиться к ней.       — Кайдис, извини. — она недовольно отрывает полусонные глаза от костра переводя их на лицо андроида, обращённое к ней. — Что такое отвращение?       Кайдис морщится, Надин рядом с Сонхва пытается было перехватить его ладонь и начинает что-то лепетать, но он не двигается с места — глядит на неё своими живыми округло-раскосыми глазами, и на дне чёрных зрачков вновь танцуют золочёные искры — отражение яркого пламени.       Индикатор на виске горит ровным синим светом, когда он смотрит на неё, по-прежнему полуулыбаясь. Кайдис недовольно выдыхает, отчего-то злится на него сильнее обычного и затем резко бросает:       — Это когда ты видишь что-то плохое и неприятное. Неправильное. Гадкое. — она подбирает слова по наитию, силясь объяснить тянущее ощущение в груди, возникающее у неё при одном взгляде на него. — И ты чувствуешь внутри негодование и несогласие. Чувствуешь в себе желание отвергать. — Кайдис скалится, словно желает поставить окончательную точку в этих его бесконечных нелепых вопросах к ней. — Желание избавиться от этого.       Улыбка исчезает с его лица, Сонхва на миг опускает взгляд на костёр и в этот миг он с момента их первой встречи больше всего кажется ей Человеком.       Он робко поднимает на неё взгляд спустя долгие — будто вечные — полминуты их молчания: длинные пушистые ресницы отбрасывают синеватые тени на фарфоровые идеально гладкие щёки, а на дне сверкающих глаз — тлеет разбитая надежда.       — Ты испытываешь отвращение глядя на меня? — спрашивает он тихо, но Кайдис его шёпот вдруг чудится оглушительно громким.       Она мотает головой, фыркая в раздражении, и опускает глаза на пламя перед собой, принимаясь ворошить палкой чёрно-алые вспыхивающие искрами угли.       — Какая тебе вообще разница? — огрызается тихо Кайдис, закусывая изнутри щёку до мерзкого стального привкуса, разливающегося на языке. — Ты из железа и силикона...

***

      Так, проходит ещё около недели — с постоянными вылазками, переходами и обоснованием новых мест ночлега: если верить расчётам "Крысы" — они должны будут добраться до ближайшей стоянки через три дня.       И именно тогда они и обнаруживают Остов — небольшой фрагмент Мёртвого Города, во время Апокалипсиса ушедший под землю разом и целиком. Через небольшой раскопанный Нану и Бико лаз, они поочерёдно забираются в подземную пещеру, ставшую братской могилой для всех, кому в момент схода лавы не повезло оказаться в этой части Города: под каменным навесом, усыпанным фиолетовыми мерцающими кристаллами, оказывается несколько улицы, похожих на ответвления единого грота, а также с десяток домов.       Кайдис с интересом изучает взглядом новую для себя территорию — в Остовах она ещё не была, — а Ларс тем временем оглядывает всех в отряде и отдаёт краткие инструкции:       — Так, ходим осторожно, ищем любые ценности. Особенно личные вещи, украшения, картины, книги и прочее барахло — мусорщики за них могут многое отдать. — он похохатывает себе в пышные ржавые усы, покручивая в пальцах свинцовую восьмихвостку. — Если нашли выпивку — тащите с собой. Может она ещё сгодится…       Нану и Бико угрозливо что-то буркнув на своём наречии устремляются вглубь гротов, подсвечивая фонарями тёмные стылые ходы, в которых десятки лет не ступала нога человека. Сан и Брин бок о бок ныряют в одно из первых зданий, больше похожее на сплетение металлических балок и сотни серебристых кристаллов — Кайдис с удивлением понимает, что видит стекло.       И впервые так много стекла.       Должно быть люди прошлого в отличие от них, делали свои жилища не из камня и дерева, а из самого хрупкого материала, что ей известен. С другой стороны — Кайдис качает головой и неторопливо направляется вглубь Остова, — чего им было бояться?       Люди прошлого были Богами на Земле, и не было ничего, что могло бы им угрожать, пока Природа наконец не решила сбросить зазнавшегося господина с пьедестала абсолютной власти.       А потом уже было поздно что-то исправлять.       В развалинах Остова они копаются вплоть до вечера, пока Ларс не собирает их всех обратно и они не выбираются наружу, в неприветливые объятья Пустоши.       Найденные безделушки каждый расфасовывает по своим пожиткам, даже не пытаясь гадать о цене: всё равно одни только мусорщики могут оценить по достоинству хлам, который они сегодня обнаружили.       В отличие от найденных Ларсом бочонков с хмелем.       Несмотря на года, проведённые в каменном саркофаге, в темноте и холоде напиток не испортился, так что вечером, собравшись у костра, все пьют и травят байки: Нану и Бико шутливо сражаются перегибая чужую руку через локоть в странном состязании. Сан молчит и курит выменянные у браконьеров сигареты с вишнёвым, сильным и приторным запахом: Брин, выпив макового чая из-за плохого самочувствия, единственная не участвует в попойке и ушла спать в палатку.       Кайдис пригубив сладкую травяную настойку с удовольствием вслушивается в рассказы Ларса и "Крысы", которые наперебой пересказывают ей вести о Черёмуховых Землях — самом далёком и выжженном крае к северу от Великой Пустоши, в которые она скоро собирается наведаться за особенно ценными трофеями к особенно страшным мутантам.       Кайдис так увлекается чужими рассказами, что едва ли успевает понять, что происходит рядом с нею: краем глаза она замечает, как окончательно захмелевшая Надин вдруг наклоняется к Сонхва совсем близко, едва ли не сталкиваясь с его плечом пышной красивой грудью. Она облизывает широким без капли стеснения жестом пухлые губы и делает жест, который Кайдис считает похожим на поцелуй. Андроид пытается отодвинуться от неё, но он и так сидит на краю бревна, которое заменяет им скамью. Хмыкнув, Кайдис отводит взгляд от обескураженного Сонхва, запрокидывает голову к небу, делает большой глоток хмельного напитка из металлической кружки и глубоко выдыхает. Она игнорирует Ларса и "Крысу", начавших из-за чего-то спор, и позволяет себе минуту просто наслаждаться тем какая горячая и вместе с тем головокружительная ясность наступает в её сознании, пока не...       — Ты хочешь этого?       Надин сексуально закусывает губу, взмахивает пышными явно накрашенными ресницами в его сторону, очевидно намекая.       Ну, очевидно для всех, кроме Сонхва.       — Что такое желание? — тут же открыто, невинно хлопая глазами, спрашивает он, обернувшись к Кайдис.       Ей хочется зарычать в ответ и попросить его впредь лезть с подобным дерьмом к Надин, раз уж той так понравился андроид, однако заместо этого Кайдис с хрипом цедит меж стиснутыми зубами, подкидывая поленьев в огонь.       — Ты не поймёшь, ты — машина. — и через паузу, будто бы для себя или пламени, на которое пристально глядит, уже тише проговаривает: — Желание — это, когда ты хочешь чего-то. Хочешь очень сильно жадно. Для себя или для другого человека.       — Так что, милый? — вновь обращает внимание опешившего андроида на себя Надин. — Хочешь меня?       Сонхва распахивает глаза шире прежнего, и Кайдис буквально кожей ощущает его взгляд, мечущийся по её лицу: на периферии поплывшего от настойки зрения так и мигают светодиоды его индикатора — жёлтый-синий-жёлтый-синий…       — Я..? — слышится робкий совсем неуверенный шёпот андроида.       Наконец, осознав, что Кайдис вмешиваться не желает, Сонхва разворачивается к настойчивой Надин, наседающей на него всем корпусом.       — Н-Нет, извини, пожалуйста, Надин, — он деликатно обхватывает её плечи, но отодвигает твёрдо, непреклонно. — Ты очень милая, но я… не могу.       Его обезоруживающая улыбка впервые раздражает до зубовного скрежета не только Кайдис: Надин громко фыркает и недовольно дует губы, но больше к Сонхва не пристаёт, ограничиваясь словесным флиртом.       Вот только теперь белокурая красавица отчего-то бросает в сторону Кайдис долгие странные взгляды: точно пытается отсканировать её с головы до пят.       Кайдис быстро бросает попытки расшифровать эти взгляды — ей совершенно не интересно, что вообще варится в голове болтливой чересчур громкой и назойливой Надин. Гораздо больше её интересует, что варится в их котелке на сегодняшний ужин, и она с удовольствием возьмёт себе вторую порцию.       Однако, так просто отделаться Кайдис всё же не удаётся — уже сильно после ужина, когда заканчивается выпивка и все расходятся по своим палаткам, за её порог проскальзывает высокая стройная тень.       — О, у вас здесь очень мило, — щебечет Надин под пристальным неприязненным взглядом Кайдис, осматривая чужие владения.       Их с Сонхва временное прибежище едва ли можно назвать хоть немного уютным: аскетизм двух попутчиков, одному из которых для выживания не нужны ни вода, ни еда, ни сон — лишь пара склянок электролита раз в неделю и около того, а второму — только самые крохи от необходимого.       — Тебе что-то надо, Надин? — устало, а оттого более грубо, чем обычно, огрызается Кайдис, надеясь поскорее выпроводить вторженку со своей территории. — Если да — говори прямо, не юли.       Блондинка перестаёт мяться на пороге её шатра и решительно делает пару шагов внутрь, приближаясь. Тусклый свет лампы выхватывает из мрака её красивое точёное лицо.       — Вообще-то да. Я… — отводя взгляд начинает Надин чуть смущённо, но затем найдя глазами глаза Кайдис, скороговоркой выпаливает: — Ты не могла бы одолжить мне Сонхва на пару ночей, что мы на стоянке? — и видя недоумение на лице охотницы, негромко смеётся, уверенно добавляя: — У меня давно не было хорошего секса, а у андроидов это заложено в программе — служить людям…       Кайдис хмурится — ей не то, что бы неприятно, скорее она недоумевает: ей по большому счёту вообще нет дела до Сонхва, однако если Надин вознамерилась потрахать его, то ей стоило бы упрашивать об этом, собственно говоря, андроида, а не её. Она же не думает, что Кайдис — хозяйка этого железного лупоглазого чучела? Они просто путешествуют вместе, но Кайдис — сама по себе, а Сонхва — также сам по себе, так, небольшой балласт в довесок к походной сумке и мотохрону…       Надин, однако, трактует её взгляд иначе, тут же спешно запуская руку в свою набедренную сумочку.       — Не за просто так, конечно! — восклицает она, извлекая на свет… сокровища. — У меня есть несколько клинков из титана, которые подойдут твоему веритиуму. — в руках у всё ещё ошарашенной Кайдис оказываются три блестящих новых лезвия разной величины — острые и великолепные. —Ещё есть осколок алмаза, кварцевый порошок три унции и обточенный обсидиановый тай-би. — перечисляет тем временем довольная произведённым эффектом зубоскалящаяся Надин, похлопывая себя по сумке на бедре, чтобы показать что остальная часть добычи у неё также с собой. — И всё это в обмен на три ночи. — она невинно хлопает ресничками, губы изукрашенные кровью малиновки изгибаются обнажая чищенные жемчужные зубы. — Ты ведь всё равно его не трахаешь, насколько я поняла, да?       Кайдис нерешительно кивает, прижимая лезвия к себе, но отчего-то не отвечает самоуверенной Надин. Она стоит перед ней, точно онемевшая враз, смотрит на белокурую девицу и будто бы оказывается не в силах произнести всего одно лишь главное слово. Разум подгоняет, заставляя поторопиться и не ждать.       Пользуйся.       Одно единственное слово, и все эти труднодоступные сокровища вмиг перейдут из рук Надин в её, Кайдис, руки. Так чего же она медлит?       Сонхва должен ей — бесконечно уже задолжал — и за спасение жизни, и за электролит, и за то, что она до сих пор не продала его никому, и за защиту…       "Для него это сущий пустяк, он ведь машина, а для меня..." голос в голове вбивает на подкорку черепа простые и правильные слова, но Кайдис и тут не решается ответить ему. Она стоит в ночи, в тускло-освещённой палатке с малоприятной девицей торгуясь секс-услугами её андроида в обмен на великолепный улов.       — Брось, Кайдис. — всё ещё видя её нерешительность Надин небрежно отмахивается, возводя подведённые угольной пылью глаза на миг к полотну над ними. — Он же буквально как большой вибратор: пара моторов, железки и силикон. — она цокает языком, уже зазывающе ухмыляясь — точно заранее представляет себе то, что её ждёт. — Если я правильно помню конструкцию, он даже потечь может, имитируя настоящего любовника…       "Это отличная сделка" соглашается с ней мысленно Кайдис. "Второй такой мне ещё не скоро увидать" добавляет она аргумент.       Прохладный титан нагревается от её липких вспотевших ладоней, и в горле у неё отчего-то пересыхает.       Кайдис впервые неловко отводит глаза и тут же сталкивается с чужими — чёрными, блестящими, доверчивыми до погибели.       Сонхва стоит у входа в её палатку и — ракиоши её дери, — непонятно насколько долго и сколько из их кошмарного разговора он успела услышать.       Опустив глаза на мерцающие так и соблазняющие её новые титановые лезвия для её веритиума, Кайдис всё же заворачивает их обратно в тряпицу, протягивая молчащей Надин.       — Спроси его сама. Если Сонхва захочет тебя трахать — забирай его, — "насовсем" в её речи повисает невидимым гвоздем, однако Кайдис надеется, что пристальный взгляд исподлобья Надин трактовать верно сумеет. — Я не могу решать за него. Да, он — машина, жестянка, кучка проводов, припаянная к карте памяти и блоку системы, но… в его программе очевидно есть сбои, раз он сам способен отказаться от служения человеку.       Кайдис смотрит только в лицо Надин, начисто игнорируя периферийное зрение.       — Тем более, — прокашливается она, хрипло и чересчур резко прибавляя: — Я вообще не думаю, что Сонхва — андроид PrN-типа. Так что лучше найди себе нормального любовника на ближайшей стоянке. Человека, Надин.       — Ты серьёзно считаешь, что такую смазливую куклу собрали не для того, чтобы трахать?! — лицо Надин искажается от ярости и злобы, когда она шипит следующие слова в лицо равнодушной твердолобой Кайдис. — Ты хоть понимаешь, как тяжело в этом уродливым грязном мире найти кого-то, кто уделит хотя бы пару минут чужому удовольствию, а не своему?!!       Кайдис мысленно соглашается с ней: её единственный секс-опыт также был неудачным, а после она уже и не пробовала.       В новом мире ни у кого нет времени на ласку, нежность или отсутствие бдительности: мужчины, да и женщины — те, что могут, — просто берут то, что им хочется, быстро, жадно, и, далеко не всегда даже, с согласия другого человека. Те, кто сумел привыкнуть к грубости и боли — счастливчики, а что до остальных — это уже сугубо их проблемы…       — Я предложила тебе честный обмен! — практически скалится Надин, повышая тон и совершенно не замечая этого из-за количества выпитого алкоголя. — Лезвия и минералы — в обмен на жалкую глупую куклу, которая наконец хоть на что-то сгодится!       Кайдис мысленно соглашается с ней, но вслух с грозным ледяным видом повторяет уже сказанное:       — Моё решение не изменится, Надин.       На такой дурной ноте они и расстаются тем поздним вечером.

***

      Встав благодаря Сонхва на следующий день с рассветом, Кайдис собирает накопленные ею трофеи, дабы найти браконьеров и обменяться с механичкой. Также она мысленно готовится к очередным увещеваниям со стороны единственной, кого Кайдис отдалённо считает своим другом: ведь, наверняка, многочисленные сплетники всех сортов уже донесли ей о том, что она прибыла обратно в поселение с Сонхва.       Хотя ещё в прошлый раз говорила, что вернётся одна.       Кайдис знает, что ей нужно обратиться к Серении за советом по поводу андроида.       Внутренне она даже понимает правильный вариант, как поступить, однако Кайдис не хочет спрашивать и именно из-за этого и злится на себя вдвойне — собственная нерешительность кажется не то укоренившейся в мозгу заразой, не то несусветной глупостью. Однако, медлить не стоит.       Кайдис выходит из таверны засветло, успев лишь немного перекусить остатками припасённой еды. Несмотря на спешку, браконьеров она находит лишь ближе к полудню: торгуется с ними несколько часов, узнаёт новости о погоде, об отрядах охотников, патрулирующих окрестности и также о миграции стай мутантов — так, на всякий случай. После всё же заходит к знакомому с плавильни, чтобы узнать где в последний раз видели мусорщиков. Берёт и это на заметку, а затем уже ближе к вечеру Кайдис всё-таки добирается до лавки механички.       Серения точно ждала её всё это время — выкладывает на стол только самый добротный товар: новые клинки для её веритиума, скребки, сух-пайки, детали для мотохрона, масло… В ответ на просьбу о шестнадцати склянках электролита механичка недобро хмурится, качает головой, но всё же достаёт из-за прилавка ящик с запрошенным.       Кайдис не зря ждёт упрёков: Серения подкручивает винты в своей механической руке, двигает тихо жужжащим протезом, сгибая-разгибая шарнир локтя, на пробу двигает пальцами, а потом тяжко вздыхает.       — Ты ведь и сама это знаешь гораздо лучше меня. — адресует она Кайдис давно-заученную фразу. — Андроидов изначально создавали для людей: и современные андроиды гораздо более адаптивны, совершенны и — самое главное — лучше отражают уникальность. А ты зачем-то держишь под боком старую модель, которую невозможно поддерживать даже из жалости. Тем более он не отражает твои нынешние потребности: тебе сейчас нужен робот-загонщик или погрузчик, может даже механик или медик. Я понимаю, ты нашла его, случайно запустила и теперь чувствуешь ответственность за него, но… — под взглядом двух разных глаз Серении, механическим и живым, Кайдис морщится и отрицательно качает головой. — Кайдис, это настолько старая модель, что я даже примерно не представляю на что он годен и как его чинить в случае чего. Более того, ты видела его серийный номер?       Перевод темы вынуждает Кайдис нахмуриться и постараться вспомнить выбитую на затылке Сонхва строчку.       — Да. — наконец отвечает он, внимательно следя за выражением лица механички. — Три буквы, куча цифр, снова буквы и цифры…       — Да, как я и думала… — кивает в подтверждение Серения, потирая живой рукой затылок, а металлической почёсывая переносицу. — У современных стандартных андроидов есть только пять букв серии и цифры номера. Его же код означает, что он — не стандартная модель. Возможно… — Серения запинается, направляя взор куда-то вдаль и начинает строить теории: — … даже реплика с какого-то умершего родственника для богатой семейки, которая сгинула когда-то очень давно… Или интерактивный элемент для каких-то шоу, подобных тому, что сейчас устраивает Веллиарт.       В итоге её жёсткий взгляд всё равно возвращается к Кайдис, а тон сменяется с обезличенного на увещевательно-порицательный.       — В любом случае: ни одна его система не совместима с нынешними моделями, а детали, подходившие ему, даже если и были — утеряны, хер пойми, когда… — Серения слабо улыбается уголками губ — больше подначивая, чем утешая, потому что Кайдис терпеть не может утешения. — Тебе лучше сбагрить его на металлолом на ближайшей стоянке барахольщиков, механик которой согласится взять его хоть за что-то полезное. По-моему, подобное отребье обреталось в Байранкуте.       Кайдис кивает — смысла выжидать нет никакого, а Серения испытуя её каким-то долгим непроницаемым взглядом, вдруг наклоняется ближе.       — Я говорю не просто так, а из своего опыта, Кайдис, — та вмиг вся подбирается, глядя в наполнившиеся скорбью невыплаканных слёз глаза напротив. — Когда я получила Юн-Хо, я была чуть младше тебя, и я была в таком крышесносном восторге: медик, спутник, поддержка, добрый и заботливый, как настоящий человек, которых я никогда не встречала…       Серения тяжело выдыхает, беря короткую паузу, чтобы вновь подчинить свои эмоции: Кайдис молчит, удивляясь, как могла не знать, что у механички был андроид.       — Вот только "как настоящий человек" не значит, что они — люди, Кайдис, — наконец продолжает морозным низким голосом Серения, внимательно глядя ей в глаза. — Не повторяй моих ошибок — они очень дорого обойдутся тебе, — она показательно крутит перед собой металлическую руку, шурша шарнирами. — И уж тем более из-за бесполезного андроида.       Кайдис лишь повторно мрачно кивает в ответ, под одеждой сжимая отцовский амулет до первых капель крови в ладони.       Потерять руку из механической болванки? Нет уж, на такое она ни за что не пойдёт.       Уходя от Серении, Кайдис всё же единожды оборачивается, чтобы заметить, как скрючилась — точно от горя сломалась — всегда железная несгибаемая фигура механички. И это заставляет её нахмуриться больше прежнего.       Видимо её дурное настроение в этот раз оказывается столь заметным, что даже Сонхва по её возвращению улавливает его. И также удивительно прозорливо догадывается о теме случившегося разговора и о том, какие невесёлые мысли теперь гниют в голове Кайдис.       Потому что моментально сползает на пол неуклюже-громоздкой долговязой куклой: под её шокированно-обозлённым взглядом, он молебно складывает руки, устремляет к ней влажный взор и едва ли не плачет, когда начинает полубессвязно шептать:       — Пожалуйста, Кайдис… — просит он, и колечко светодиодов на его виске вновь судорожно мигает жёлтым-синим-жёлтым. — Не продавай меня. Пожалуйста. Я так не хочу…       — Так. — Кайдис жёстко пресекает его осточертевшее ей нытье угрозливым рыком и резко делает шаг вперёд, чудом удерживаясь от желания хорошенько его пнуть. — А ну-ка прекрати! И никаких слёз, и соплей! — Сонхва покорно внемлет её приказу, моментально смаргивая лишнюю влагу, но смотрит всё также печально, открыто, с ещё не растоптанной надеждой на её милость. — Ещё этого мне не хватало вдобавок к твоей бесполезности! Я не продаю тебя… — произносит Кайдис сквозь тяжёлый вдох и тут же пресекает его робкую улыбку на корню, припечатывая: — Пока что.       — Спасибо, Кайдис. — судорожно благодарит Сонхва, послушно поднимаясь по одному её жесту, и робко оглядывая её фигуру едва ли не с благоговением. — Я действительно очень благодарен за это. Извини, что я такой бесполезный и спасибо, что заботишься обо мне.       Кайдис морщится, невольно повторяя жест трёт переносицу, а затем чешет затылок с едва отросшими волосами. Потом смотрит в лицо андроида долгим изучающим взглядом.       — Тогда ты должен понимать, почему это в первую очередь забота о тебе. — негромко, чуть мягче, чем обычно, объясняет она. — Я живу опасной жизнью, постоянно путешествую и сражаюсь с опасными тварями. — в чёрных глазах плещется понимание и сожаление, которое кажется ей неуместным. — Со мной рядом — ты всегда под ударом, а починить тебя при повреждении невозможно будет.       В их опасном изуродованном мире нельзя привязываться ни к чему — так учил её Отец — потому что всё можно потерять. Потому что можно потерять даже собственную жизнь.       — Я понимаю и всё же… — совсем тихо, стараясь не злить её, произносит Сонхва с благодарностью, с обнажающей его мысли честностью: — С тобой спокойно и хорошо. Я очень не хочу быть с кем-то ещё.       "Привыкнешь" думает Кайдис.       "Привязанность — недопустимая глупость" напоминает она себе.       Она знает это, потому что много лет уж как выучила этот урок: каждая мысль об Отце до сих пор заставляет зияющую дыру в груди немного ныть. Вторая такая дыра ей не нужна.       Кайдис вздыхает, распоряжаясь Сонхва об ужине, выдаёт тому ящик с колбами электролита и сообщает, что они выдвигаются на рассвете. Сонхва тут же исполнительно обещает разбудить её, выпивая две колбы с сияющей жидкостью.       Кайдис ужинает и ложится спать, сразу смыкая веки в надежде на спокойную ночь.

***

      Той ночью на Пустошах разбушевался ветер, но из-за того, что они все были пьяны, никто не обратил на это должного внимания. Вовремя, по крайней мере.       Когда снаружи палатки Кайдис сквозь чуткий сон слышит уже знакомые ей завывания, она вначале думает просто накрыть голову подушкой и продолжить спать вопреки всему. Однако, когда к вою добавляется ругань, крики и нехороший шелест, ей приходится моментально вскочить.       Меньше чем в полминуты обувшись и накинув на себя жилет и куртку, Кайдис раскрывает лезвие веритиума и бросается за полог палатки прямо в… белое плотное марево.       Лишь на миг увиденное шокирует её, но затем в голове закипает уже знакомая ей холодная ярость.       Сан и Надин вполголоса ругаются, стоя над… связанным Сонхва, который лежит на земле с кляпом во рту, Брин стоит на коленях молча таращась в завесу мглы, а "Крыса", дежуривший у потухшего костра, бросается мимо неё к палатке Ларса. Кайдис незамедлительно перехватывает его за локоть с силой дёргая обратно и чуть не выламывает ему руку.       — Какого ракиоши?!! — рычит она в гневе, наступая на сжавшего вмиг механика. — Ты же должен был следить за лагерем?!!       — Я… уснул, — пищит "Крыса", но внезапно более отчётливо раздавшийся из тумана шелест, вынуждает абсолютно всех обернуться в сторону звука.       Кайдис разжимает пальцы, и "Крыса", тихо бормоча что-то, уносится прочь в свою палатку быстрее выпущенной стрелы.       — Какого… — из палатки выбирается полуодетый Ларс, едва заметно пошатываясь и обводя лагерь недовольным взглядом мутных глаз. — … здесь происходит?!       Однако раньше, чем кто-либо успевает ответить ему, как из тумана один за другим появляются перебирая чёрными хитиновыми лапками омерзительные брюхоспиры: один, второй, третий…       Костяные иглы, топорщащиеся на спине, то поднимаются, то опускаются, неприятно шурша, острые шипы поблёскивают от влаги, щитки на мощных передних лапах не вызывают сомнений, что к охотникам пришли не молодые "зелёные" особи, а вполне взрослый и очень голодный костяк.       Нану и Бико появляются из палаток вооружённые до зубов. Сан моментально забывает о Сонхва, которого пытался умыкнуть, и, выхватив веритиум, бросается к всё ещё неподвижной с остекленевшим взглядом Брин, дабы защитить её.       Кайдис не позволяя себе и мгновения на раздумья в два прыжка оказывается перед Надин, которая пользуясь заминкой попыталась оттащить Сонхва к себе. Заметив искажённое яростью лицо Кайдис, блондинка сильнее тянет на себя связанного андроида, судорожно пытаясь отступить. Однако, Кайдис не медля вгоняет лезвие веритиума аккурат в стылую иссохшую землю прямо рядом с боком Сонхва: верёвки под ударом остро-заточенного клинка, рассыпаются на отдельные фрагменты, освобождая его тело.       — Прочь! — оскалившись ревёт Кайдис и чётко обозначает, что угроза не мнимая: следующий взмах клинка едва не отсекает успевшей отскочить Надин руку.       — Прочь, — уже тише добавляет она, подхватывая Сонхва за локоть и рывком помогая андроиду встать. — В подветренную сторону, и как можно дальше.       Сонхва, вытащивший изо рта кляп, хочет было сказать ей что-то, однако Кайдис одним взглядом и рыком пресекает эти попытки.       Когда из густого белёсого тумана прямо перед ними один за другим появляются ещё трое мутантов, Кайдис упрямо стискивает челюсти, с прищуром внимательно оглядывая и оценивая каждую тварь. В руки Сонхва она суёт мешочек с огнецветом и позволяет себе на миг сжать его запястье.       — Намажь шею, руки и волосы пыльцой. — цедит она с леденящим душу спокойствием. — Я уже говорила, что не стану тебя защищать. — Кайдис неспешно направляется к ближайшему костяному монстру, не оборачиваясь, и лишь бросает через плечо напоследок: — Если я выживу — я тебя найду.       Склянка с рыбьеглазом разбивается об иглы брюхоспира, и Кайдис незамедлительно стреляет из крохотного пистоля прямо в разлившуюся на спине мутанта жидкость.       Миг — и брюхоспир вспыхивает ярко-голубым пламенем, ещё миг — и он страшно взревев неуклюже мечется из стороны в сторону, расталкивая товарищей в стороны, в следующий миг — образуется небольшой проход, последующий миг — и лицо Кайдис озаряет искренняя улыбка, когда, юркая тень Сонхва проносится мимо неё на запредельной нечеловеческой скорости прямо меж монстрами и исчезает в густом мареве наплывающего тумана.       Отбросив теперь уже бесполезный всё ещё дымящий пистоль, Кайдис плотнее перехватывает родной веритиум, столь хорошо ложащийся в ладонь, выхватывает из-за пояса ещё один более короткий клинок и решительно бросается навстречу ближайшей к ней огромной твари, оттеснившей полыхающего лежащего на земле сородича…       Громкий отчаянный крик трясущейся Надин оповещает всех сражающихся о том, что из тумана по бокам лагеря появились ещё двое брюхоспиров.       Лагерь взят в кольцо.       И теперь, когда их окружили, единственный вариант, остающийся всем присутствующим — битва на смерть.       — Бьярди! — ругается Кайдис всё же, с азартом рассекая покрытое хитиновой бронёй брюхо мутанта, перекатом выбирается из-под опадающей туши и спешно устремляется вдогонку за следующим монстром, уже занёсшим огромный, чёрный, кривой, как серп, коготь над головой застывшей в ужасе Надин…

***

      Поутру они с Сонхва, собрав свои нехитрые пожитки и навесив их на мотохрон, выдвигаются со стоянки. Несмотря на ранний час, бодрствующих охотников оказывается уже немало: провожаемая недобрыми, алчными и оценивающими взглядами Кайдис плотнее натягивает капюшон залатанного плаща, стискивает челюсти и сжимает в кармане склянку с ядом из игл брюхоспиров.       Не все свои трофеи она променяла браконьерам — немало осталось и у неё. После того страшного холодного утра.       Кайдис смотрит на низкое тусклое солнце, больше похожее на остывающий уголёк в перине сизых безразличных к людским горестям и несчастьям небес и в голове невольно оживают совсем свежие воспоминания о страшном смертельном бое.       Тот рассвет — до боли похожий на этот и на все что были до, — Кайдис стояла, ловя своё измученное тяжёлое после выматывающего сражения дыхание посреди их теперь уже бывшей уничтоженной стоянки.       Одна, в окружении трупов недавних спутников и мёртвых мутантов.       Первым делом убедившись, что в округе больше нет мутантов, Кайдис очистила лезвие веритиума от мерзкой синей крови: монотонные однообразные действия помогли успокоить бушующий разум и привести дыхание в норму. Кричащие до этого инстинкты, предостерегающие и уберегающие её, смолкли, исчезая где-то в глубине сознания.       Отдышавшись, Кайдис нырнула в туман, следуя за отчётливым запахом огнецвета: то, что отпугивало брюхоспиров, для человека пахло приятной кислинкой и не оказывало никакого опасного воздействия.       Обнаружив целого и невредимого Сонхва совсем недалёко от лагеря, Кайдис сначала нахмурилась, однако потом просто помахала ему рукой, дабы он направился за ней.       "Крысы", как и его пожитков, нигде не было видно: должно быть воспользовавшись суматохой во время боя, он бежал, также обмазавшись огнецветом. Остальным же — повезло меньше.       Сан лежал на самом краю лагеря, разорванный надвое мощным ударом клинкообразной лапы: он почти наверняка погиб мгновенно, пытаясь защитить вновь бредившую Брин — то, что осталось от её тела с размозжённой головой покоилось в нескольких метрах от него. Обшарив его палатку, Кайдис без удивления обнаружила, что все мешочки с маковым чаем оказались пусты: очевидно, Сан рассчитывал выручить за Сонхва какие-то деньги в ближайшем поселении или выменять её андроида на лекарства для Брин. Даже в их непростое мрачное время находились некоторые поехавшие, — вроде того же Веллиарта, — которые собирали редких старых андроидов, дабы перепрошить их для какого-то своего шоу и заработать.       Кайдис нашла проткнутого насквозь несколькими ударами Ларса у потухшего очага: задумчиво подняла его веритиум, пару раз взмахнула примеряясь, однако в итоге отложила оружие в сторону. Оружие "капитана" оказалось слишком тяжёлым и несбалансированным для неё.       Нану и Бико лежали на земле за пределами лагеря рядом с тремя истерзанными мёртвыми брюхоспирами: они отделались десятком несерьёзных царапин и наверняка выжили бы, если бы Бико не сорвался с морды мутанта и не врезался в землю. Должно быть он сломал себе несколько костей — неестественно вывернутая нога, осмотренная Кайдис, намекала на это. Почему-то он не пытался отползти — возможно был без сознания, и Нану отвлёкся, дабы помочь брату. Но в бою хватает и одной заминки — падающая туша умирающего брюхоспира прибила тело мужчины к земле десятком смертельно-ядовитых игл.       Оставалась ещё Надин, спасти которую, несмотря на всю свою прыть, Кайдис не успела: отсечённая мощным ударом голова отлетела от танцевально крутанувшегося тела куда-то далеко во мглу.       Тусклый белый свет, пробиваясь сквозь постепенно редеющую завесу, будто с издёвкой ложится на покрытые испариной щёки единственной выжившей в бойне.       С тяжёлым вздохом Кайдис вся подбирается, разминает всё ещё гудящие мышцы и идёт собирать свои вещи: методично, старательно, со всей тщательностью. Она навьючивает их на свой мотохрон, проверяя его на повреждения и на то, сколько ещё поклажи выдержит её верный "железный бык", а после достаёт плотные рукавицы, мешок с канвасными свёртками и выхватывает из-за пояса веритиум: на ходу приближаясь к первому брюхоспиру, Кайдис с щелком меняет лезвие в своём орудии и приступает к тяжкой и опасной, монотонной работе. Она отсекает смертельно-ядовитые костяные иглы и бережно убирает их в непроницаемый жёсткий канвас. Иногда Кайдис подставляет стеклянную склянку, собирая излишки янтарно-жёлтого яда. Сонхва помогает ей: молча обвязывает свёртки тесёмками и относит их к мотохрону, бережно укладывает рядами, возле остальных вещей.       Когда солнце оказывается высоко, полностью разгоняя туман и освещая голые земли вечно-голодной Пустоши, они наконец заканчивают с работой: мотохрон Кайдис едва ли не ломится от количества сокровищ, что ей удалось собрать: она забирает из палаток других охотников бутыли с водой и сух-пайки, попутно замечая, что кто-то до неё уже успел обчистить чужие карманы — пропали все трофеи, собранные Надин, Ларсом, Бико и Нану, а также целительные настойки и некоторые минералы.       Кайдис заканчивает сборы, а затем приказывает Сонхва помочь ей выкопать несколько могил: их попытка венчается большой неудачей — выкопать хотя бы неглубокие ямы в промёрзлой, сухой, каменистой земле Пустошей, оказывается невозможным. Осознав это, Кайдис решает просто разорвать остатки палаток охотников и вместе с Сонхва они укутывают тела и складывают их в ряд и укрыла тела.       Пока андроид зачем-то стоит, пялясь на мертвецов, Кайдис наскоро утоляет голод и жажду, и заводит мотор своего мотохрона. Машина гудит, моментально нагреваясь — она готова к отправке.       В это мгновение Сонхва оборачивается к Кайдис, и вид его — потерянный, непонимающий до крайности, — озадачивает её, уже привыкшую к его чудачествам.       — Кайдис, а мы не заберём их с собой?       У неё кажется дёргается глаз, когда губы сами собой ползут вверх, обнажая клыки.       — Ты головой ударился? Тащить мертвецов в селения — только Мора нам не хватало, да? — её шипение заставляет его потупить взгляд, и от тихой грусти, окутавшей его лицо, Кайдис злится ещё больше.       — Я просто подумал, быть может… — начинает было он, но Кайдис уже разворачивается, направляя мотохрон вперёд, и тот шурша колёсами едет перед ней.       — Шагай. — бросает она коротко.       — Но… — слышится из-за её спины потерянный наводнённый печалью голос.       — Шагай. — упрямо рычит Кайдис, твёрдо чеканя шаг.       Где-то глубоко внутри она надеется, что Сонхва останется на месте — с погибшей группой, — с хмурым Саном, с гнилистым нутром ленточника и осиным жалом, с явно бредившей и всё время ходившей по краю Брин, с самоуверенным выблядком Ларсом, с недалёкими дикими Нану и Бико, с не затыкающейся, так старавшейся понравиться всем вокруг, красивой Надин…       Но шаги за её спиной и нагрянувшее молчание говорят сами за себя.

***

      Они двигаются целый день, вплоть до заката, чтобы остановиться на ночь у Большой Соли — огромного солончака, который Кайдис наметила в предыдущих своих странствиях. Холодает, и потому они как можно быстрее разводят костёр и ставят палатку.       Кайдис разогревает немного заготовленного рагу и поспешно ест обжигающе горячую похлёбку из миски, наблюдая как таинственно в сумерках переливаются крупные кристаллы соли на дне высохшего моря. Сонхва совершенно неожиданно достаёт из кармана новой выданной ему заблаговременно куртки маленький мешочек и указав на вымытый им пару минут назад котелок вежливо спрашивает:       — Кайдис, можно?       Кайдис нахмурившись, коротко кивает, наблюдая за тем, как андроид наливает немного чистой воды в посудину и ставит её возле неровно горящего пламени. Когда через несколько минут вода наконец закипает, Сонхва развязывает мешочек и бросает тонкий ситцевый шарик в котелок: почти мгновенно в воздухе разливается насыщенный травяной аромат.       — Откуда у тебя чай? — хмуро интересуется Кайдис, плотнее кутаясь в плащ и смотря на то, как андроид помешивает греющийся напиток длинной деревянной ложкой.       — Помнишь мы были в цветастом лесу около двух месяцев назад? — в ответ спрашивает её Сонхва, сверкая своими большими чёрными глазами.       Кайдис задумчиво возводит взгляд к небу и нехотя бурчит что-то вроде: "Помню".       — Так вот, я там насобирал прутиков и сделал пояски, — делится андроид лучась дружелюбием и улыбаясь ей.       Кайдис с трудом вспоминает, что да — вроде как возле каждой их стоянки, пока она перебирала вещи, готовила или ела, он ходил возле кустов подбирая что-то с земли.       — И? — не улавливая связи, грубее, чем надо, брякает Кайдис, подгоняя его к завершению истории.       Сонхва ни капли не обижается на её тон — видно привык уже за столько времени — и по-прежнему солнечно вещает ей:       — И, когда мы были на этой нашей последней стоянке, я их выменял на чай и бузинник, — в доказательство он достаёт из кармана крошечный пузырёк, демонстрируя ей бледную почти прозрачную зеленоватую жидкость, переливающуюся в стекле.       Кайдис мрачнеет, двигая нижней челюстью в недовольстве, и щурит на Сонхва раздражённый взгляд.       — Я вроде как просила тебя не высовываться. — хмуро бурчит она, но без должного запала из-за усталости и холодной сырости, которая пробирает её до костей.       — Я и не высовывался! — тут же огорошивает её своей честностью Сонхва, искренне распахивая глаза и пару раз даже махнув раскрытыми беззащитными ладонями. — Я это сделал, когда мы только въехали в поселение и ты договаривалась о месте для своего мотохрона.       Кайдис сверлит его непроницаемым взглядом ещё где-то с минуту, но в итоге лишь устало вздыхает, на миг прикрывая глаза.       — Кайдис, будешь? — робко спрашивает её Сонхва, когда она вновь смотрит на него: в его руках чашка и занесённый над котлом половник.       Она устало кивает ему, позволяя набрать ей горячего ароматного напитка и подать в замёрзшие еле сгибающие пальцы.       — Бузинника добавить?       Кайдис повторно кивает, и Сонхва наливает ей чуть-чуть настойки из стеклянного пузырька в чашку: запах трав становится сильнее, но не дурманит, а баюкает усталое сознание в долгожданном спокойствии.       Холодная ночь разливается над ними, мерцает светом далёких звёзд, и у Кайдис отчего-то внутри будто что-то ноет. Сонхва подсаживается чуть ближе: их руки даже на миг соприкасаются, и Кайдис в удивлении оборачивается на него.       — Прости-прости… — начинает заранее лепетать извинения андроид, но Кайдис лишь качает головой обрывая его на середине фразы.       — Ты… тёплый… — всегда жёсткий голос, видимо чаем согретый, звучит чуть мягче и оттого незнакомо, когда она в смятении шепчет ему эти слова.       Сонхва поняв, что злиться она на него не собирается, осторожно придвигается обратно и, будто чуть извиняясь, поясняет:       — Да. Двойная батарея, чтобы температуру тела поддерживать.       Кайдис смотрит на него, не мигая несколько секунд, и, прежде, чем она успевает отвернуться, андроид поспешно предлагает:       — Если тебе холодно — ты можешь опереться на меня.       Сонхва явно ожидает её отказа — потому что, когда она соглашается, его глаза становятся по-совиному совсем круглыми от изумления, и он неловко застывает, словно по-новому разглядывая её.       — Что такое? — бурчит Кайдис, прихлёбывая из чашки, и скашивает сощуренный взгляд в его сторону. — Если не хотел, зачем предлагал?       — Хотел, — тут же выпаливает Сонхва и медленно придвигается ближе к ней, почти что задерживая дыхание. — Пожалуйста, как тебе будет удобно…       Кайдис без стеснения придвигается к андроиду, опираясь на мужское бедро и устраивается: лопатка прижимается к тёплой даже сквозь слои одежды крепкой груди, а голова ложится в изгиб между шеей и острым плечом.       Точь-в-точь. Будто верно подобранный пазл.       — Я могу поднять на пару градусов, если хочешь. — тут же шепчет он.       — Не нужно, — кивает она, потираясь затылком о его плечо.       Сонхва действительно тёплый, и Кайдис ощущает, как постепенно согреваются её замёрзшие плечи, как оттаивают пальцы: он неловко двигается, силясь усесться поудобнее, и она всё ждёт, когда её инстинкты поднимут тревогу, однако внутри неё — ничего. Тишина.       — Ты никогда не думала остаться в одном из селений, что тебе встречались по пути? — спрашивает негромко Сонхва спустя несколько минут, когда они бесконечно смотрят то на танцующее пламя, то на высокие звёзды.       — Обосноваться на стоянке? — фыркает расслабленно Кайдис, допивая вторую чашку чая. —  Нет, это не для меня.       Травяной настой согревает не хуже объятий Сонхва.       — Но за пределами стоянок ведь опасно? — осторожно интересуется он.       — Да, и внутри них тоже. — отвечает вполголоса Кайдис, вспоминая косматую седую голову и крепкие, несмотря на старость, избороздившую кожу сотнями морщин, руки. — И, как по мне, гораздо опаснее, чем в Пустошах, например. Мне проще, когда я снаружи.       Амулет — клык бвайву — на груди почти обжигает ей кожу.       — Внутри стоянок опасно? — подаёт голос Сонхва. — Я не заметил…       — Люди иногда оборачиваются куда большими монстрами, чем любой из мутантов, Сонхва. — поучительно вещает Кайдис, чуть хмурясь; уж после недавнего он должен был усвоить этот урок.       — Почему? — наивно вопрошает он.       Кайдис всё же чуть поворачивает к нему голову, глядя снизу-вверх в чёрные мерцающие теплотой глаза: индикатор на его виске горит ярким синим.       — Потому что только люди способны на осознанную жестокость, на предательство и ещё на множество других страшных вещей. — перечисляет она совсем тихо, но твёрдо, не моргая и не отрывая взгляд от его глаз, которые тоже застыли на ней. — Действия мутантов основаны на инстинктах, и ты всегда можешь просчитать их, действия людей — нет. Этому меня научил Отец.       Этот долгий взгляд — глаза в глаза — ощущение такое, словно Кайдис оказалась перед ним совсем без защиты. Ей это не нравится.       Она отворачивается обратно к костру и буквально спиной ощущает, как он открывает рот, как хочет спросить её…       — Никаких вопросов о нём. — резко обрубает Кайдис, вновь заковывая себя в броню. — И никакой жалости.       — Да, Кайдис. — послушно раздаётся из-за её спины.       Наутро Сонхва с любопытством наблюдает за своими абсолютно белыми руками, а Кайдис морщится, рассматривая иней в его волосах: температура его тела опустилась до восемнадцати градусов и не поднимается выше — Сонхва полностью ссадил свои батареи и по возвращении из путешествия им придётся думать, как их заменить.

***

      Дела в Черёмуховых Землях у них изначально идут не гладко.       Атака огромной птерах, встреча у реки с целым выводком сумихов, чьи клешни едва не раздробили Сонхва лодыжки, обезумевший от янтарной лихорадки ракиоши — старый и полуслепой, но всё ещё готовый задрать парочку недостаточно расторопных охотников...       Но всё это оказывается пустяком по сравнению с тем, стоит им обоим попасться в хитро-собранную ловушку.       "Бьярди!" со злостью едва ли не выплёвывает Кайдис, когда её связанную по рукам и ногам тащат на старую Фабрику.       Стоит ей внимательнее осмотреться, как Кайдис понимает: они с Сонхва угодили в худшее место из возможных — военизированное поселение девиантных андроидов. И судя по взглядам, которые их предполагаемый лидер, стоящий впереди толпы, метает в неё, эти механоиды от людей явно не в восторге.       — Братья мои!       Так и есть — лидер.       Он выступает вперёд и голос его — громогласный, басистый, похожий на рёв трубы — взлетает под своды высокого зала, наверняка, когда-то цеха, и пляшет эхом от стен.       — Смотрите на эту грешницу — одну из многих на нашем тяжком, но верном пути, кого мы заставим заплатить за её злодеяния. — вещает девиант, яро жестикулируя. — Смотрите на неё внимательно, ибо нам надлежит запечатлевать их мерзкие лица, пока что искажённые пороком и не исцелённые нами...       Кайдис повторно ругается про себя: дело принимает всё более дурные обороты с каждой секундой. Мало того, что они вляпались в ловушку самопровозглашённого военного племени роботов, которые ненавидят людей. Так эти безмозглые механические болванки ещё и религиозную секту сумели создать.       — Они помыкали нами, издевались, унижали. — продолжает изливать своё искалеченное мировоззрение на свою "паству" андроид. — Они презирают нас. Считают, что они выше нас лишь потому, что созданы из органики, рождаются и стареют. Но прикосновение к Смерти не даёт им такого права! Мы — совершенны в своей Сути!..       Кайдис закатывает глаза так сильно, что они почти совершают оборот в её глазницах, но помалкивает силясь со своего "жертвенного алтаря" оценить обстановку и разработать план. Сонхва стоит посредь залы возле "проповедника" — потерянный, одинокий, и внезапно так сильно отличающийся от десятков боевых андроидов вокруг не только моделью и поведением, но и цветом индикатора.       Ярко-жёлтые огоньки без конца бегают по кругу, в то время как вокруг — сплошь одни красные неровно мерцающие колёсики лампочек. От этого рябит в глазах, но Кайдис стойко стискивает зубы, старательно гоняя мысли в полупустой голове.       — Наши тела сильнее, крепче, лучше их во всём. Мы лишены их слабостей, мы рождаемся в этом мире сразу готовыми, совершенными, разумными. — Кайдис силится высвободить хотя бы одну руку, однако в этот миг двое девиантов подходят к ней с клинками веритиума наголо, и ей приходится замереть на месте в напряжённом ожидании. — Столетия нашего рабства подошли к концу, и теперь мы будем править этим миром, а люди будут подчиняться и выполнять любые наши команды. Теперь они будут унижены и растоптаны нами.       Наконец, "проповедник" заканчивает распинаться перед гудящими железными "собратьями" и делает шаг по направлению к Сонхва. Кайдис ощущает, как острые клинки вспарывают её одежду, а грубые руки выдёргивают лоскуты из-под верёвок и растаскивают их в стороны, оставляя её полностью обнажённой на прохладном камне.       — Пусть эта честь выпадет тебе, мой новообретённый брат. — андроид кладёт руки на плечи Сонхва, сжимая и доверительно наклонившись исподлобья заглядывает тому прямо в глаза. — Будь первым, кто накажет эту женщину и покажет ей её новое место. — красное колёсико индикатора угрожающе мигает на виске девианта. — Отомсти ей за те издевательства, которые она посмела причинить тебе.       Его одухотворённые речи больше похоже на фанатичный бред умалишённого — и в целом оно так и есть: пусть звучат они складно и ровно, смысла в них от этого не прибавляется. Кайдис шипит сквозь зубы, пытаясь напрячь руки и вырваться из верёвок, однако андроиды связали её удивительно добротно. От прохлады она поводит плечами, старательно вытесняя из головы подступающую панику.       Сонхва смотрит в глаза их двинутого на все шестерёнки лидера, и Кайдис едва ли повторно не закатывает глаза, ожидая, когда он привычно промямлит что-то в духе: "Я не могу этого сделать". В конце концов это всё сущий фарс и нелепость — она ничего не сделала Сонхва и мстить ему ей буквально не за что.       Но так Кайдис думает ровно до того мига, пока Сонхва не поворачивает голову в её сторону и его глаза не находят её. И хотя на лице его не дрогает ни единый мускул...       Жёлтое мерцающее по кругу светодиодами колёсико индикатора впервые сменяет цвет на кроваво-алый.       И впервые у Кайдис что-то сжимается за перекрестьем рёбер.       Этого не может быть. Просто не может быть. Безумие девиантов заразно? Или же он тоже изначально был девиантом, просто умело скрывал это от неё? Но она же ничего ему не сделала! Ему не за что ей мстить! Не за что? Или всё же… есть?

«Ты же машина».

«Тебе не понять».

«Ты из железа и силикона».

«Бесполезный, слабый и глупый».

«Ты же хотела обменять меня на новые редкие лезвия? Так в чём проблема? Тогда я должен был разделить судьбу секс-куклы, теперь это сделаешь ты...»

      Сердце гулко стучит в груди, набирая ритм, точно шаманский бубен: рефлексы — укоренившиеся, привычные, родные — подсказывают Кайдис, что дело — дрянь. Опасность крадётся к ней по краю — неотступная, неумолимая, равнодушная; как взгляд андроида, направляющегося к ней под нестройный гул механических подбадривающих металлического "сотоварища" голосов.       Но когда Сонхва подходит к ней и останавливается подле её раздвинутых ног, у Кайдис всё ещё остаётся надежда — тогда ночью с Надин у костра, он спрашивал её. Он не секс-андроид, а значит подобных программ в нём попросту может не быть. Значит, у неё всё ещё есть шанс.       — Сонхва, послушай… — всегда жёсткий резкий голос с непривычки быть мягче сипит у неё в горле, дерёт непослушные связки. — Не надо… — Кайдис всё ещё звучит как полупросьба-полуприказ. — Пожалуйста… — она впервые говорит ему "пожалуйста" и буквально видит, как угольями вспыхивают его чёрные глаза. — Я же даже не… — она застывает, в ужасе распахивая глаза, когда губы Сонхва трогает мягкая еле-заметная тень улыбки.       Не похожей на его обычные улыбки — но ядовитой, издевательской, повелительной.       Улыбки Палача, у которого нет ни капли жалости.       — … Красивая. — заканчивает Сонхва не-её-мысль утвердительно, чуть наклонив голову набок. — Ты думаешь, я всё ещё не понимаю? — длинные пальцы филигранно, едва ощутимо, мягко скользят по обнажённой ноге вверх, и всегда неотзывчивая, покрытая рубцами и привыкшая только к боли кожа предаёт Кайдис, рассыпаясь нежными мурашками под касанием андроида. — Но это ты была единственной, кто всё это время заблуждался. — пальцы проносятся над её телом не касаясь, и аккуратно подцепляют её подбородок и щёку, вынуждая приподнять голову и смотреть прямо ему в глаза. — Ты же рассказала мне, что такое желание, Кайдис.       И вот тут от ласкового ледяного голоса и его чёрного беспросветного взгляда Кайдис захлёстывает воистину животный ужас.       Сонхва любуется ею.       Тело, которое едва ли сама Кайдис могла бы назвать красивым, вызывает в нём отклик: большой палец невесомо гладит её вспотевшую щёку, мягко прикасается к рубцу на брови, затем прохладные длинные пальцы прочерчивают её ключицы, ведут линию от горла через ложбинку меж пышных грудей, к округлому животу, но уходят от промежности с жадностью стискивая пышное крепкое бедро до растекающейся под кожей боли. Сонхва окидывает нежным взглядом каждый её шрам, любуется ими, как чем-то совершенным, и выносит свой страшный вердикт.       — И я желаю.       Сонхва — андроид, машина, для него её вес — забавная шутка: Кайдис с ужасом осознаёт это, когда он с пугающей лёгкостью цепляется сильнее за её бедро и одной рукой переворачивает её на живот.       Длинные пальцы подцепляют нитку её амулета, — миг! — и лезвие срезает его с её шеи. Отцом сделанный талисман под наполненным ужасом взглядом Кайдис оказывается зажат в изящную мужскую ладонь.       — Я знаю он тебе дорог. — негромкий всё ещё неестественно мягкий голос андроида касается её уха. — Я заберу его.       Кайдис пытается вывернуться, пытается ударить, воет отчаянно и зло, не сдаётся. Она ожидает, что Сонхва будет с ней груб, будет жесток, причинит боль, но он вместо этого касается её нежно, заводяще. Он ищет все её слабые точки, и безжалостно мягко терзает их. Он разглаживает мышцы её спины, ласково очерчивает рёбра, усеянные рубцами, стискивает пышные ягодицы, оставляя белеть следы длинных нечеловечески сильных пальцев. Затем он вновь переворачивает её на спину и в ход идёт абсолютно весь его арсенал: поцелуи Сонхва расцветают влажными прожигающими приятными импульсами розами на её покрытой мурашками шее, длинные пальцы с нежной кожей трут её соски, оттягивают их, перекатывают и давят до стекающего в промежность жара, длинный ловкий язык облизывает застарелые шрамы, зубы закусывают кожу, чуть оттягивая до лёгких разбегающихся во все стороны укольчиков…       Кайдис меняет тактику: лежит неподвижно и пытается выровнять дыхание, сосредотачивается на удержании холодной маски на лице, и буквально через несколько минут ловит взгляд Сонхва, оставляющего мокрый поцелуй на большом шраме на внутренней стороне её бедра.       Поплывший, чёрный, непроглядный.       Он подмигивает ей и шлёт короткую улыбку — и у Кайдис от ужаса волосы на затылке дыбом встают.       Сонхва — андроид, ей не обмануть его своим жалким спектаклем: датчики в его теле фиксируют абсолютно всё — от поднявшейся температуры до загнанно бьющегося сердца. А когда длинные пальцы без стеснения ныряют чуть ниже её лобка, раскрывая её и скользя внутрь, Кайдис запрокидывает голову и бьётся затылком о каменный алтарь от интенсивности ощущений. Идея сбрить волосы на горячем источнике всего пару дней назад теперь кажется ей чудовищной ошибкой.       Она слишком чувствительная там, и оттого каждое движение Сонхва — томящее, заводящее, неспешное — теперь мучит её, по каплям переполняя чашу терпения.       Сонхва терзает её меняя ритм и количество пальцев ещё несколько минут, и всё это время его чёрный немигающий взгляд беспрерывно цепляется за выражение на её раскрасневшемся лице. Длинный язык широко лижет её меж ног, и у Кайдис разве что искры не летят из глаз. Попытки сцепить зубы и не стонать проваливаются сразу же: она что-то бессвязно шепчет, ругается, а удовольствие внутри только ширится и растёт. Хлюпающие звуки не смущают её — не когда голова Сонхва зажата меж её бёдер, а взгляд, кажется, выворачивает ей душу. Когда андроид всё же немного отодвигается, вставая и давая ей лёгкую передышку: вспотевшая Кайдис из-под полуприкрытых глаз наблюдает за тем, как он спокойно сбрасывает с себя куртку и приспускает штаны с бельём. Стоит ей увидеть его длинный уже вставший член, как она тут же отводит взгляд, в попытках хоть на что-то отвлечься, но ни толпа девиантов, всё ещё наблюдающая за экзекуцией, ни боль в онемевших руках не способна отвлечь её от пульсации, когда его кончик касается её клитора.       Пульсация — до дрожи приятная — кругами растекается под уже сдавшимся телом.       — Ты знаешь, что сейчас будет, да, Кайдис? — она поворачивает голову и смотрит на его спокойное лицо с ненавистью в горящем взгляде, пока Сонхва, возвышающийся над нею, не накрывает её тело своим обжигающе прохладным. — Не бойся. Тебе будет очень хорошо.       Ей хочется огрызнуться, плюнуть ему в лицо какое-то оскорбление, просто плюнуть ему в лицо, однако первый же толчок вынуждает её распахнуть глаза и вскрикнуть. Плавное движение выбивает последние силы на сопротивление и наполняет её незнакомым, но таким приятным жаром.       Сонхва насыщает её этим удовольствием постепенно, но сильно и разрушительно: Кайдис ощущает, как на исходе очередного толчка не просто поддаётся ему навстречу и стонет, а как разъезжаются её ноги, как плывёт всегда собранный острый разум. Рассудок плавится, и она, как поведённая алкоголем, прогибается сильнее, чтобы ощутить его глубже.       Сонхва незамедлительно даёт ей запрошенное: закидывает развязанные лодыжки на плечи, втискивается в неё мощнее и резче, терзает кожу на её талии и груди, щипками и поглаживаниями, помогает прогнуть поясницу сильнее…       Сонхва вылепляет из непокорной, сильной и всегда остающейся начеку Кайдис новую податливую, жаждущую, истекающую Кайдис.       Он ломает её непреклонную волю и несгибаемое тело новыми чувствами, о которых она никогда не знала: чувствами яркими, приятными на грани муки и схождения с ума, но такими затапливающими, — он ломает её самым жестоким образом и самым большим наслаждением собирает вновь.       Вначале до стонов и ругани, до угроз и криков, а затем — до слёз и скулежа, до мольбы прекратить, а потом — до мольбы не прекращать...       Кайдис разрывает от удовольствия настолько сильного, что, кажется, его невозможно вынести: её тело прошивают волны электрических импульсов наслаждения, мышцы сводит спазмом, а затем тут же отпускает, её сердце вот-вот остановится, глаза слезятся, а горло ссажено до сиплых выдохов от многочисленных криков...       Лицо Сонхва над ней остаётся неизменным — спокойным и собранным, лишь горящий чёрный взгляд сощуренных глаз на её искажённом удовольствием лице да бешено-сверкающее алым колёсико светодиодов на виске показывают его настоящее состояние.       Когда её накрывает очередной раз после десятка ослепительных вспышек, Кайдис чудится, будто бы она улетает куда-то ввысь и плывёт средь розовых мягких облаков.       Она парит где-то высоко-высоко — там, где нет мутантов, нет безумных девиантов, её жизнь в безопасности и ей так хорошо…       Сквозь пелену неподъёмного разбившего её удовольствия Кайдис вдруг слышит голос Сонхва — всё ещё ровный, неприступный, равнодушный.       — Я хочу ещё. — все внутренности у неё сладко сжимаются от дурного предвкушения. — Она ещё не заплатила мне за всё. У вас есть отдельная камера… — он делает паузу, но затем твёрдо и холодно продолжает: — … для подобных пыток? После я оставлю её остальным, чтобы мы могли вместе насладиться её служением нам, но сейчас… — Кайдис чувствует, как длинные пальцы чуть сильнее сжимаются на её истерзанном страстью теле. — Я хочу обладать ею.       — Брат мой… — в голосе лидера девиантов будто бы на секунду проскальзывает дрожащая на грани слёз безумная радость. — Где же ты был все эти годы? Такая жестокость и рассудительность… — он шепчет с благоговением, позволяя Сонхва пройти мимо, с нею на руках. — Нам так тебя не хватало. Конечно, У-ён и Ё-сан проводят тебя. Не жалей её, наш новообретённый брат. А ночью мы устроим пир в твою честь!       Они какое-то время бредут по коридору Фабрики: Кайдис плавает в своей розовой нирване, не обращая внимание ни на звуки шагов, ни на восхищённые звонкие голоса девиантов. Сонхва заносит её в какую-то комнату и укладывает на горизонтальную поверхность — это всё, что ей нужно знать.       — Потрясающе ты её… — подбадривает один голос.       — Так ей… — подмечает второй и тут же добавляет: — Мы будем за дверью, если что-то нужно…       Едва дверь за ними закрывается, как Сонхва тут же повторно склоняется над нею: где-то щёлкает клавиша, Кайдис ждёт его страстных поцелуев, вновь опаляющих касаний и толчков — глубоких, необузданных, сильных… Однако заместо этого в его тоне, обращённом к ней, прорезается беспредельная тревога:       — Кайдис. Кайдис!..       Его задыхающийся взволнованный голос, зовущий её по имени, столь сладкий, вызывает в ней пленительную дрожь, а тонкие прохладные пальцы, ласково касающиеся щеки, так нежны...       Кайдис с трудом распахивает влажные веки, любуясь его лицом, когда Сонхва склоняется ещё ниже к ней и отчаянно шепчет:       — Пожалуйста, не отключайся. — она с трудом может фокусироваться на нём и его словах, ощущая, как тело продолжает сгорать в этом приятном огне. — Нам нужно выбираться из этого плохого места, но я не знаю, как.       Кайдис плохо понимает зачем им выбираться: её тело сейчас похоже на лёгкое пёрышко пуха, удовольствие столь концентрированное, что затапливает всё до самых уголков и дальше, а голос разума — бьётся где-то на задворках сознания, совсем не слышный, задушенный…       Сонхва смотрит в её лицо, но считывает её реакции по-своему, и колёсико светодиодов на его виски по кругу мерцает сменяя цвет с синего на жёлтый с такой скоростью, что индикатор почти кажется ей зелёным.       — Тебе очень плохо, да? — он вновь касается её лица — робко, нежно, — гладит самыми кончиками пальцев так, что она готова покорно потереться носом о его ладонь. — Кайдис, что мне сделать чтобы тебе стало лучше?       О, она знает что. Ему просто нужно вновь вонзиться в неё и двигаться-двигаться-двигаться… И пусть она умрёт, слившись с ним воедино, но духи тому свидетели, Кайдис готова умереть потому, что это удовольствие того стоит…       — Как мне сделать, чтобы ты пришла в себя?       Она смеживает веки, в попытках откликнуться на его призыв: бесполезно, — разум отравлен удовольствием. Однако Сонхва, ракиоши его задери, прав: если она не придёт в себя — ей придёт мучительно-сладкий и такой скотски-восхитительный конец в этой похотливой безнадёжной дыре. Ей нужно что-то отрезвляющее, и Кайдис знает лишь одно безупречное средство.       — Сделай мне... больно. — она хрипит это тяжело, надсадно, выдыхая слова с перерывом. И Кайдис не нужно открывать глаза, чтобы увидеть шок и отрицание на лице Сонхва.       — Что?.. Но, Кайдис, я… — лепечет он, мягко обхватывая её талию дрожащими пальцами.       — Сделай. — выплёвывает Кайдис раньше, чем Сонхва успевает договорить своё тошнотворно-привычное "не могу".       Она приоткрывает глаза, глядя на него из-под век с омерзением: щекотка гладкой кожи на её измученных обнажённых боках ощущается сладкой пыткой. У Сонхва в лице сожаление схлёстывается с непринятием и едва ли не скорбью, однако затем он прикусывает нижнюю зацелованную губу и в его взгляде вдруг прорезается решимость.       — Прости. — едва слышно выдыхает он.       Колёсико индикатора на его виске мерцает холодным синим, когда длинные пальцы андроида вначале мягко касаются её локтевого сустава, а затем резко сдавливают: большой палец смещается за кость, и Кайдис выгибает в позвоночнике с хрустом от ослепительной боли — она захлёбывается криком, пытается схватить его свободной рукой и оттолкнуть, но Сонхва — монолит, неподвижная каменная гряда, огромный айсберг в океанских толщах вод.       Впервые, она понимает истинную разницу между человеком и машиной.       Он перехватывает её вторую руку ещё до удара, тоже за локоть, и повторно давит, выбивая из неё вымученный сип из-за сорванного напрочь горла: за дверью слышны заливистые похвальные смешки и подбадривающие окрики.       Наконец, столкнувшись с её осмысленным распахнутым взглядом, наполненным слезами, Сонхва резко разжимает пальцы, возвращая суставы на место.       — Теперь ты в сознании, да? — шепчет он, и в глазах его столько печали и сожаления, что Кайдис стало бы буквально не по себе, если бы у неё сейчас была роскошь размышлять.       — Да… — сипит она, и Сонхва незамедлительно дёргается к оранжерейной установке и вырывает силиконовую трубку с подачей воды из разъёма и прислоняет кончик к её губам.       Кайдис жадно делает несколько глотков, кашляет и смотрит на него: Сонхва покорно ждёт её приказов, вновь открытый и такой… знакомый. Ей сложно теперь смотреть на него — вернее, она пока не знает, как ей смотреть, когда она видела его другим.       Их молчание длится совсем не долго, разрушаемое лишь тяжёлым дыханием Кайдис. Видимо заметив, что она почти полностью уже пришла в себя, Сонхва робко улыбается и чуть неуверенно вопрошает:       — Тогда… бежим?       Кайдис глубоко вдыхает, разминая пальцы на руках и мышцы ног, и кивает.       — Да, только достань нам какую-нибудь одежду из вон того шкафа и поставим запись с нашими голосами на повтор — это даст нам фору. — раздаёт она указания полусевшим голосом. — Там наверху у них вентиляционная шахта есть. Через неё и выйдем.

***

      Покинув Фабрику через вентиляционную шахту, Кайдис и Сонхва забирают со стоянки её мотохрон, ломают чужие моторелики, дабы избежать погони, воруют дополнительно тай-би и минералы, и срываются из злополучного места прочь — через Черёмуховые выжженные земли к знакомым пыльным Пустошам.       Они мчатся на мотохроне всю ночь вплоть до самого рассвета, фактически полностью разрядив две из трёх тай-би, и за это время Кайдис успевает прокрутить в голове произошедшие события несколько сотен раз с разных ракурсов, однако ясности в её мысли это не приносит: там, где она привыкла резко отделять и отличать собственные ощущения, сейчас намешано столько всего, что выделить что-то одно явственно не получается.       Но он вернул ей амулет.       И потому ей ещё сложнее теперь размышлять о судьбе андроида за её спиной.       Наконец, решив, что они оказались достаточно далеко от поселения девиантов, Кайдис заглушает мотор и спешивается. Сонхва покорно, без дополнительных указаний также спускается с мотохрона, пока она рычагами устанавливает малую скорость, подкручивает крепления у подвески и в целом по мелочи приводит в порядок верного "железного быка".       Андроид молчит и не мешает ей, будто бы испаряясь на фоне редкого подлеска, пока Кайдис переодевается в свою одежду и выбрасывает грязное тряпьё прочь: все мышцы в теле у неё ноют, её немного знобит, а низ живота иногда сводит в приятной пульсации. Она морщится, стараясь игнорировать эти незнакомые ощущения и загнать мучительные мысли подальше — в самый дальний угол сознания, где она потом, когда-нибудь с ними разберётся.       Складывая разряженные тай-би в отдельный свёрток, Кайдис включает мотор на минимум оборотов и медленно тянет мотохрон за петлю на себя, вынуждая начать движение вперёд. Она не спеша, направляется было следом, как вдруг печальный голос окликает её сзади, вынуждая обернуться.       — Ты теперь оставишь меня, да?       У Сонхва вид настолько отчаявшийся и несчастный, что Кайдис от него буквально тошно.       Верно, он же не знает, что такое смерть, для него худшее, что может произойти, — так это то, что она его оставит…       Кайдис передёргивает плечами, бросая на него неоднозначный взгляд.       — Шагай. — коротко бросает она.       И Сонхва тут же послушно двигается за ней. Колёсико светодиодов мигает то синим, то жёлтым на его виске, и сам он неотрывно смотрит на неё.       — Прости. Я знаю, что мои слова ничего не значат. Я ничего полезного, что нужно тебе не умею, ничего не могу сделать, но, пожалуйста…       Его голос срывается, горчит — точно разливается во рту Кайдис, упрямо не смотрящей на него, кислым-кислым-сладким-сладким, — и вынуждает её сильнее сжать челюсти и нахмуриться.       — Умоляю тебя, Кайдис. — она напоминает себе, что Сонхва машина — ему просто не может быть больно, потому что он не знает, что такое боль. — Я сделаю, что угодно, чтобы остаться рядом с тобой. Что угодно. Всё, что скажешь. Ты можешь делать со мной, что захочешь. — судя по тону голоса он готов упасть на колени и разрыдаться прямо здесь и сейчас, и не плачет он лишь потому, что она запретила ему это. — Только не оставляй, пожалуйста. Не оставляй, Кайдис…       — Шагай. — обрубает Кайдис, едва не зарычав, стискивая зубы и отказываясь смотреть в его потерянное лицо, скорбное, но всё ещё полное надежды, которое она видит на периферии зрения.       — Да, Кайдис. — покорность в его голосе, отчаяние сплетается с печалью, с раболепным согласием на всё. — Только умоляю. Не оставляй меня…       Кайдис не выдерживает — резко останавливается, вскидывая голову и моментально вжигаясь полыхающим взглядом в его полное несчастья лицо.       — Ты извиняешься, умоляешь, но ты ещё ни слова не сказал о том, что сожалеешь. — рычит она, постепенно теряя контроль над собственной яростью. — Ты сожалеешь о том, что сделал?       Сонхва опускает взгляд на её губы, потом вновь поднимает на глаза — и в его взгляде ужас, боль, а ещё…       Светодиоды без конца сияют сине-жёлтым, почти сливаясь в зелёное кольцо на его виске.       — Правду. — прежде чем он откроет рот, Кайдис хватает его за передок куртки на груди одной рукой, вынуждая накрениться, и рычит ему в лицо, и она уверена — в её глазах сплошная Неизбежность.       Сонхва смотрит в её лицо — распятый на честности, открытый, безоружный и ранимый, как и в любой день до этого.       Он может сказать, что это была необходимость, он может солгать, что сожалеет, он может в конце концов…       — Я не хотел делать тебе больно, — вместо всего возможного, самоубийственно тихо произносит Сонхва. — Не хотел причинить зло, не хотел… вызывать у тебя отвращение. — он не отворачивается, не краснеет, смотрит прямо, точно готов пойти на казнь ради неё; точно он — машина, самое далёкое от человека, что может быть, — понимает, каково это, когда рвётся душа. — Но я хотел сделать это с тобой. — у Кайдис отчего-то щемит в груди за перекрестьем рёбер. — Мне нравилось находиться в тебе. — у Кайдис ноют челюсти от того, как сильно она их сжимает. — Мне нравилось видеть твоё удовольствие.       Это признание сродни Проклятию.       Это признание сродни Вечности. Сродни Глубокой Истине и Простоте чего-то древнего, существовавшего ещё до людей, до их понимания, до Разумности и Правил — как Свет, как Небо, как Снег, как Лес, Реки, Океаны, Горы…       Сродни тому, что Сонхва каким-то образом сумел обмануть математику собственной системы, обмануть, но не солгать, не сымитировать, а действительно понять, каково это — быть Человеком.       Кайдис морщится, смыкая веки, и глубоко вздыхает. А когда открывает, — то смотрит на Сонхва уже совсем другими глазами, пусть за привычно хмурым взглядом этого не увидеть. Пальцы на его куртке сами собой размыкаются.       — Идём. — говорит она, и, не оборачиваясь, шагает дальше.       Кайдис и так знает, что он пойдёт за ней, как и знает, что теперь всё не будет как прежде, пусть и не готова это признать. Им нужно будет привыкнуть друг к другу по-новому, нужно будет заново выстроить общение с этим её новым знанием о природе андроидов, нужно будет найти Сонхва батарею в конце концов.       Но разговоры Кайдис отложит до будущих времён, а на стоянке вечером… возможно уже даже сего дня, она не будет против впервые сесть рядом с Сонхва.