Каэру

      — Пришёл, значит. Выглядишь на миллион эдди, — говорит Ви вместо приветствия, навалившись локтями на панель и равнодушно придерживая пальцами сигарету во рту, моргает и щурится в сторону мигающих сквозь вечернюю дымку огней контрольно-пропускного пункта. — Ну, что теперь?       — Нам надо поговорить. С глазу на глаз, — взвешенно, как на церемониальном приветствии, отвечает Такэмура, положив ладонь на опущенное стекло: он в куртке, похожей на дорожную, и с рюкзаком, и Ви это настораживает.       — Получил моё сообщение с координатами?       — Ты прямо-таки гений дедукции.       — Я думала, ты взрослый и здравомыслящий. Я бы не пришла… год спустя-то. Ты разве не вернулся к ним?       — Веди, — бросает тот, не глядя в глаза, и забирается на пассажирское сиденье, скинув вперёд себя рюкзак. — Это не твоя вина, но зря ты приехала и дала мне знать. Может, иначе всё бы осталось на местах. Ви докуривает, швыряет окурок в окно, отодвигает щиколотку в дорожном ботинке и, снова моргнув, трёт пальцами протёкшие слезами глаза, вперившись взглядом в ключ зажигания с брелком-лягушкой: нет, он не должен был соглашаться. Самураи не соглашаются на побег от прежнего мира. Инугами пожирает хозяев, когда хочет свободы.       — Иначе? Слушай, Горо, я не шучу. Я просто хотела показать, что жива, ты вообще-вообще ничего мне не должен. Уходи и живи как прежде, не надо.       — Что, откажешь старой собаке в праве впервые попытаться поступить по-своему? Ви шмыгает носом: это не впервые, когда в животе у неё тепло, а на душе тревожно, но теперь эта тревога больше похожа на смешанный с возбуждением азарт охотника, не знающего, что ждёт его там, в пути, — и, дёрнув Такэмуру за ворот куртки, неожиданно для себя по-хозяйски целует его, взвалив ногу поверх колена. Что им делать теперь?       — Валери, — с нажимом замечает Такэмура, взяв её под подбородок аугментированными пальцами, — разве я не предлагал тебе тогда секс по-человечески? Не в машине?       — Так я и не предлагаю сейчас.       — Тогда почему целуешься?       — Потому что я рада тебя видеть, и мне захотелось поцеловаться. Обязательно с тобой, — добавляет Ви чуть громче, поджав щиколотку и поведя ногой. — Если захочу ебаться, то скажу «хочу ебаться».       — Значит, только поцеловаться, и всё? Ничего больше? — уточняет тот не без недоверия.       — Нет-нет. Только вот так.       — Не так, как в прошлый раз, в Найт-сити, когда после того, как мы поцеловались, ты сняла штаны?       — Долбозвон ты, Горо, — ругается Ви. — Может, мне ещё плакат нарисовать?       — Знаешь, иногда тебе приходит в голову что-то по-настоящему умное. Ви прыскает от смеха: уж очень у Такэмуры забавное выражение лица, когда он серьёзен, — ещё раз коротко целует в подтверждение своих слов, — на этот раз в аугментационный шрам поперёк скулы, — обнимает, жмётся щекой к шее и молчит, глядя на пропускной пункт и вслушиваясь в стук под горловыми сочленениями. Им пора ехать, — но, боги, можно ли ей ещё подождать и обдумать случившееся? Год назад Ви думала о матери и о том, как непривычно та, мёртвая и величавая, выглядела без своих кос, и о том, что её тоже вскоре остригут и сожгут дотла, — но год прошёл, и Ви жива; у неё почти нет денег после до какой-то дикости дорогого экспериментального лечения, — только машина, ружьё, винтовка, канистра горючего, кошка и надежда прожить ещё два-три десятка лет, — но для Валери Баккер, кочевницы, всего этого вполне достаточно, и рыжие волосы по-прежнему при ней, — отросшие, собранные в узел над обритым затылком. Может, наколоть на шее зубастого нетопыря, растопырившего крылья-пальцы, — память о клане, родителях, братьях и сёстрах, к праху которых ей когда-нибудь придётся вернуться? Или под ключицами, меж грудей, — так, чтобы когти крыльев царапали подмышки? Год назад город хотел пожрать её с костями, пока рядом гуляла тень, порой чересчур уж честная. Ви думает о тёмных глазах и грязных руках в металлических кольцах: наверняка он бы отругал её, отмахнулся и позвал на колени Кусаку, зная, что кочевница из клана оджибве ни за что не станет слушать Джонни Сильверхенда, — и тут же забывает о нём, воскресив в памяти монаха в круглых очках. Интересно, согласится ли Такэмура навестить с ней храмы Тибета, или он по-прежнему верен своим богам синто с собачьими черепами?       — Прошу прощения, — говорит Такэмура, отстранившись и взяв Ви за плечи.       — М-м?       — Прошу прощения за то, что до сих пор не очень-то хорошо понимаю твой язык.       — А ты что говорил? Старого учить — что мёртвого лечить, — флегматично напоминает Ви. — Напомни-ка, тебе шестьдесят уже исполнилось или ещё нет?       — Иди ты, Валери.       — О-о, опять ты ворчишь. Всё будет хорошо, слышишь? Ты ко всему привыкнешь, покажешь мне, как готовить эти ваши… как там их-то, умабоши?       — Умэбоши. Ты снова врёшь? Насчёт того, что всё будет хорошо.       — Может, вру, может, нет. Надоело мне, что у сказок вечно какой-то идиотский конец, — вздыхает Ви, — или вообще открытая концовка. Отстой. Не люблю такое.       — Такова жизнь, — философским тоном замечает Такэмура.       — А я сделаю так, чтобы всё было хорошо.       — Позволь напомнить, что ты не очень-то хороша в планировании, Ви. Ви хочет назвать Такэмуру идиотом и напомнить об угнанном грузовике: разве кому-то нравится слышать о себе такую правду? — но вместо этого молчит ещё дольше положенного и слушает, как тот дышит полной грудью без малейшего упрёка относительно запаха бензола или сигарет.       — И готовить ты меня всё равно научишь, слышишь?       — Можно подумать, сама не умеешь.       — Ну, разве что если тебя устраивает горелое мясо на углях. Проснувшаяся Кусака, вспрыгнув на приборную панель, скребётся когтями и мявкает, требуя от гостя внимания к своей сиятельной персоне: Такэмура неосмотрительно-вопросительно поднимает глаза, вперившись взглядом во взгляд, и та тут же лижет его переносицу.       — Ты точно-точно решил, что пойдёшь со мной?       — Ох, блядь, Ви, а того, что я здесь, тебе недостаточно? Ви неожиданно для самой себя непристойно-громко хохочет в ответ на бранное слово: в устах Такэмуры это звучит ещё смешнее, чем его формально-выдержанная манера речи. Ох, Кусака, — она ведь оставила её вернувшейся в город Мисти, когда уезжала на лечение, и не собиралась забирать: разве дело это, кошке жить с кочевницей, в машине, вечно в дороге? — но Кусака тосковала, худела, чахла и два месяца жила у дверей, вынюхивая всех гостей по очереди и немигающе выжидая хозяйку, и Мисти передала её Ви на руки, как только та вновь переступила через порог.       — Ты, как я погляжу, вообще не меняешься? — упрекает её Такэмура, перейдя на родной японский, и отстраняется, чтобы взять кошку на колени. — Ви, твоё дитя нуждается в грамотном воспитании.       — Мр-р-р, — отвечает Кусака, по-хозяйски сворачиваясь на его бёдрах хребтом к животу.       — Ну-ну, ещё поругайся мне тут, чудовище.       — Отрадно видеть, что и ты всё такой же, как и прежде, — замечает Ви с ухмылкой, хлопнув Такэмуру по плечу.       — В чём же?       — По-прежнему позволяешь моему дитятку делать всё, что угодно. Может, тебе так нравится?       — С вами обеими иначе не сладишь.       — Это потому что мы невыносимы, да? Такэмура привычно закатывает по-рыбьи блеклые зрачки, — впрочем, теперь скорее не без насмешки, чем раздражённо-мёртво, — и Кусака мурлычет под его ногтями.       — Куда нам теперь идти, Валери?       — Пока пойдём вперёд, а там поглядим. Как тебе такой расклад?       — Что ж, не самый плохой план. Ви суёт за вспаханную рубцом-татуировкой щеку кусочек мятной жевательной резинки, со щелчком проворачивает рычажок зажигания и сжимает руль привычной хваткой протезной руки. Им пора ехать.