Глава 1. Carpe angelum
11 марта 2025 г., 05:49
— Индро, значит? — в голосе Гануша не было негодования, как, впрочем, и отвращения, и осуждения. Разве что немного досады.
Встреча с племянником проходила в строжайшем секрете: Гануш позаботился о том, чтобы пустовали даже смежные помещения, а стража патрулировала коридоры — никто не должен был слышать, о чем сегодня шла речь в верхнем этаже ратаевской крепости.
Гануш восседал в главном обеденном зале. Резное кресло, возвышающееся за его плечами, придавало объемной фигуре пана торжественности. В такой обстановке он предпочитал принимать провинившихся крестьян: в меблированной темным деревом комнате непокорные голоса упрямцев сами собой делались тише, речи — почтительнее, а вина — осознанней.
Ян Птачек, вызванный ранним утром на срочную аудиенцию к дяде, стоял перед ним ни жив ни мертв — и виною тому было вовсе не роскошное убранство зала. Сказать по правде, впечатлить его тяжелыми парчовыми шторами, столом темного дуба, заставшим, вероятно, еще прадеда Карла IV или даже зычным дядюшкиным басом было бы трудно. Бессчетное количество раз стоял он на этом самом месте и выслушивал за свои мальчишеские провинности — по первости да по малолетству, конечно, трусил — но с годами уверился в практически полной своей безнаказанности.
Посему последние их встречи с Ганушем в подобных обстоятельствах были чистой формальностью и проходили всегда по одному и тому же сценарию: Ян совершал очередной достойный славного рыцаря подвиг: дрался с крестьянином из-за девки или угонял в разгаре пьянки чужого коня; Гануш разорялся, пеняя ему на недалекий ум, и вслух сомневался в его, Птачека, благородном происхождении. Ян лениво огрызался и, выслушав дядю, отправлялся восвояси — отсыпаться после попойки да бежать от нравоучений подальше, пока тот по второму кругу не завелся: в леса, на охоту — долой с дядюшкиных глаз.
Боевой конь, кстати, в тот раз нашелся: мул с ошарашенными глазами и взлохмаченной гривой вернулся через пару недель скитаний на мельницу: похоже, что использование благородным паном местного тягача в качестве скаковой лошади потрясло того до глубины души. Позволив вытащить из своей шерсти противные колючки репейника, животина гордо встала на дыбы и рысью направилась в сторону конюшен Нойхофа — осознание Божьей тварью своей истинной сущности остановило работу на мельнице еще на два дня. Пришлось выплачивать отступные мельнику — но Гануш готов был бы заплатить еще вдвое, дабы лицезреть племянника верхом на муле и с боевым кличем.
Так и повелось: Птачек косячил, Гануш ругался, поминая Господа, Дьявола и Птачекову мать через слово. Затем дядя принимал просителей, оценивал ущерб, расплачивался по счетам, а Ян, обиженный на весь свет, сбегал из Ратае на недельку-другую: по его возвращении не связанных с племянником забот у Гануша накапливалось достаточно, чтобы махнуть на него рукой — до следующего раза.
В последнюю такую встречу, как ни странно, Ян тоже был здесь из-за Индро.
— Курва, — распинался Гануш, — сколько раз говорили тебе: пить с подданными полезно для их боевого духа, но весьма скверно сказывается на твоем авторитете. И вот посмотри, до чего ты дошел: полдеревни любовалось, как сын кузнеца валяет тебя по земле. Как ты людей своих в бой поведешь? Точно, цыганчонок и есть: на боевом муле да в изгвазданных шоссах.
— Он… этот… деревенщина напал на своего господина! — возмущению Яна не было предела. Индро за его спиной, помнится, промямлил что-то о позднем часе и приказе начальника стражи, но Ян не вникал — вот еще!
Гануш и тогда не сказать чтобы рассердился всерьез. Но наказание для незадачливых драчунов выбрал удачное — ничего не скажешь. Наверняка сейчас себя песочит теми самыми словами, какими раньше покрывал племянника.
Нынче случай совсем иной. Ян осторожно поднял глаза. Если честно, очень хотелось зажмуриться и вжать голову в плечи, а лучше — бежать куда глаза глядят: из крепости, Ратае — да даже из Богемии, если потребуется. Но пан не имеет права на слабость: любые проявления стыда, да и просто ребяческие манеры добрый дядюшка выбил из него еще в детстве — не пристало шляхтичу тушеваться, как простому крестьянину. Накосячил — признай и смотри гордо; да, мол, не прав — но головы не склоняй. Так что встречать любые удары судьбы Ян привык с гордо поднятой головой, глядя собеседнику прямо в глаза.
— Индро. Кто же донес на будущего господина нынешнему? Пожалую удальцу местечко при дворе — или розог, — изобразил он глубокую задумчивость, — не решил еще.
— Нашел время шутить. Дело серьезное. Тому, кто донес, я достаточно заплатил, чтобы ближайший месяц от него было ни слуху. Пока так, но соглядатаи в корчме присматривают: начнет болтать не по делу после кружки-другой самогона — доложат. Тогда придется с ним что-то решать… — он исподлобья посмотрел на племянника, — по-другому. Курва! Видит Бог, не так я помышлял неделю начать.
Ян мрачно посмотрел на дядюшку:
— Надеюсь, гроши ему не настолько оттянут карман, чтобы в первый же вечер напиться до беспамятства.
— Вот и я… надеюсь. Но теперь придется быть начеку.
Молчание. В задумчивости Ян вычерчивал носком дорогого ботинка узоры на дощатом полу. Поймав себя на этом занятии, сжал до боли кулак и усилием воли снова посмотрел на дядю.
— Да какое кому дело, в конце-то концов?! — взорвался он. — Ну найдутся любители пересудов, что поверят пройдохе: в корчме три дня косточки добела перемоют и выдохнутся. А потом жена кузнеца от пекаря понесет, или аптекарь кому под видом календулы пива продаст — и забудут: новости свежестью своею красны.
— Господь милосердный, за что же караешь? — возведя очи горе, вопросил Гануш. — Я требую места в лучшей райской купальне за это недоразумение, — неопределенно махнул он рукой куда-то в направлении Яна, — так и знай!
— Не слышал еще большего богохульства, дядюшка: просите места в раю за укрывательство греха, да еще и смертоубийство замышляете. Ради вашего же блага надеюсь, что Господь глух, — подначил молодой пан. Вообще-то, сейчас не время и не место для словесных перепалок, но очень уж нужно было выпустить пар: на встречу Ян шел как на виселицу — нет, хуже: осуждение и разочарование, которые он ожидал увидеть в глазах Гануша, были бы хуже смерти.
Тем временем, виселица, похоже, откладывается, да и Гануш реагирует странно — будто бы не Птачек только что крупно облажался со своей неуместной привязанностью, не он подставил Гануша перед прощелыгой, который ничтоже сумняшеся (какая наглость!) пришел требовать грошей за молчание и не он поставил под угрозу славный род панов из Липы — а ведь Гануш на могиле отца клялся его сохранить, сберечь от лиха да заставить родовое древо снова цвести буйным цветом!
От странного облегчения вперемешку с благодарностью Ян не способен был оправиться так быстро — и готов был нести всякую чушь, лишь бы разрядить сгустившийся воздух в комнате, лишь бы не возвращаться к смутительной теме, не представлять, что дядюшка должен сейчас думать о нем, молодом господине, который должен вступить в свои владения через какие-то пару месяцев.
— Да и к тому же, — сильнее распалялся он, — про Радцига каждая собака в Скалице лаяла, что неясно, кого он больше любил: Мартина или жену его. А уж когда он совсем жениться раздумал, так вообще слухи один интереснее другого пошли. И ничего, целы были рудники, не развалилась Скалицкая крепость, да и Радциг на своем месте усидел. Выходит, необязательно на виселице болтаться, чуть какой крестьянин сдуру про тебя сказочку выдумает?
— Мал ты еще о Радциге судить, — отвечал Гануш. Он на свете подольше твоего задержался и сказка его посложнее будет. Не хочешь ты себе такой судьбы, поверь.
Такого Ян не ожидал. Радцига он, честно говоря, упомянул наугад, ухватившись за первый пришедший на ум пример. Но теперь он всерьез заинтересовался — как бы вызнать, героем какой сказки был Радциг? Любопытство с детства было его слабостью и с возрастом, несмотря на старания Гануша, только усилилось. Но не придешь же к сиятельному лорду с расспросами: «Прощеньица прошу, сэр Радциг, но кто вам первым по сердцу пришелся: кузнец али жена евонная? Лежали ли промеж супругов на сеновале или в крепости друзей принимали, аки дорогих гостей?» Воображаемая сцена так развеселила Птачека, что улыбку скрыть не получилось.
— Снова смеешься. Будто деревенский дурак, ей-богу! Нет у тебя сейчас ни влияния Радцига, ни средств, а потому слушай меня внимательно — ты должен быть вдвойне, втройне осмотрительнее. Не можешь ты себе позволить таких выкрутасов сейчас — не то у нас положение. Тебе, лоб бестолковый, доверие горожан бы сейчас завоевывать, да родне будущей жены приглянуться, а ты дурью маешься — ускакал за своим кузнецом охотиться, пропал на неделю, вернулся — и снова в корчме засел — опять с Индро; с рихтаржем прилюдно собачишься да с крестьянами в кости играешь весь вечер — тут без доносчика твоей репутации конец! — в волнении Гануш встал и прихлопнул рукой по столу. — За ум нужно браться срочно! Сколько мог, времени я тебе купил, но повзрослеть уж давно пора. На третий день едем в Кунштадт к Житке знакомиться, и приготовления в этот раз на тебе. Я занят — принимаю гостей, да и не помешает тебе хоть немного ответственности. Отдай распоряжения: ехать надобно с дарами, в лучшем наряде и с трезвой — слышишь ты меня? — трезвой — головой. Невесте нужно понравиться, а пуще того — ее родне. Ежели повезет, примет она твою жизнь и твое… увлечение, но особенно на то не рассчитывай. Семейная жизнь — она труда требует: не меньше, чем владениями править.
Примет его увлечение? Это еще как понимать?
— Какая же девица в здравом уме такое примет, — растерянно вопросил Ян, — разве что та, у кого я — последний шанс на замужество.
Внезапное осознание пронзило его стрелой.
— Неужто совсем неказиста? От плотника понесла? Гануш, не томи — скажи, что с ней не так?
— Уже и торговаться готов? — лукаво усмехнулся тот. — А минуту назад и думать о свадьбе не хотел. Растешь на глазах, племянник!
Ян промолчал, прищурившись. Кажется, его опять провели.
— Красавица первая в тех краях; приданого хватит, чтобы три Прибыславицы отстроить, и в порочащих связях сверх приличий не замечена, — успокоил его Гануш.
— Что же тогда? На кой пес ей такой муж, как я, сдался? Лицом вышел, не спорю, но в остальном… — растерянно развел руками Птачек.
— А ты думал, под венец удовольствия ради идут? По любви да от великой страсти?
— Понятия не имею, чего ради вообще туда идут! Моя бы воля — остался бы на свободе, гонял бы разбойников со своих земель да обмывал победы в корчме.
— Молод ты еще, племянник. Открою тебе страшную тайну: невеста твоя нынче те же невеселые думы думает. Однако без семьи никак — это защита двух родов; потомство, которое твои дела продолжит и не опозорится при этом, — Гануш пристально посмотрел на Птачека и усмехнулся, — хотя уж тут как пойдет, не спорю. Что я сказать хочу: необязательно тебе жену любить. Почитать нужно; обеспечить всем необходимым и не слишком, устроить, чтобы всем довольна была — да. Пример крестьянам, опять же, подавать. А любовь — сложная штука. Повезет — будет, но и без нее счастливо живут. Твоя задача — людьми править, жену не расстраивать да родню ее привечать. А сможешь договориться — будут тебе и удовольствия, и счастье вне супружеских покоев — если, пройдоха, время на них найдешь за своими обязанностями.
Вот тут Ян перестал понимать дядюшку окончательно. Какие удовольствия, какое счастье? В воскресных проповедях, посещать которые Гануш счел обязательным для него с малолетства, прямо говорилось — однажды обручившись, супруги были обречены хранить верность друг другу до самой смерти, или пока один из них не преставится — но и тогда для хорошего христианина вариантов оставалось немного: повторный брак допускался нескоро, да и годы обыкновенно бывали уже не те, чтобы девок развлекать или жениться удачно. Так и оставались вдовцы бобылями — и судьба их казалась незавидной даже самым несчастнейшим супругам.
Пожалуй, стоит оставить на время эту тему. И так голова кругом идет — обдумает разговор позже и вернется к Ганушу с конкретными вопросами. Пока нужно сосредоточиться на задании — и хотя бы с ним не облажаться, как с дипломатической миссией в Тросках.
Тогда дядя его не винил: живой выбрался — и то хлеб. Да и неудачи сыпались на делегатов в той поездке как из рога изобилия — успевай только отбиваться от напастей. Однако себе Ян врать не смел: все изначально пошло наперекосяк по его, Птачека, вине. Искупаться в озере — оно, конечно, славно — но ставить под угрозу весь отряд из-за того, что пан соскучился по душистым купальням, было, прямо скажем, совсем не разумно. Audentes fortuna juvat — и Яну, заслышавшему девичье пение, улыбнулась удача: старуха с косой развернулась и ушла, пока он стоял, оцепенев. Что же, значит, соратники его были трусами? Внезапно любимый девиз повернулся совсем неприглядной стороной.
Из воспоминаний Яна выдернул тихий голос Гануша.
— Значит, Индро. Плохо дело, — вздохнул тот.
— Я знаю, грех это, да и…
— Нет, — отрезал он. Задумавшись, свел брови и покрутил в воздухе рукой, подбирая выражения: — То есть да, но не в том дело. Не должно иметь сердечного друга и оруженосца в одном лице. Мешает одно другому.
Ян в задумчивости свел брови: такие мысли его светлую голову до поры не посещали. Индро, поддержка и опора, спасал его бессчетное количество раз, выручал во всех свалившихся на них неприятностях и в легкомысленности не попрекнул ни разу — хоть и поводов накопилось предостаточно. Однажды всего лишь они крупно поссорились — в Тросках, но тогда Ян действительно был неправ: жажда развлечений перевесила здравый смысл, и результат не заставил себя ждать — соратники мертвы, самого помоями облили, из замка выгнали и чуть не повесили за дичекрадство.
Но Индро, его Индро, бросался на защиту своего пана каждый раз: рискуя жизнью и добрым именем, в любой передряге, невзирая на численное и качественное превосходство противника. Вспоминая об этом сейчас, Ян понимал, что только слепой не заметил бы чувств — сильнее чем долг, чем преданность делу.
Взять только Малешов — кто в здравом уме на такое решится? Пролезть под замком, пробраться в самые охраняемые покои да, коли того было мало, перебить всю стражу, когда некий избалованный пан откажется путешествовать темными туннелями. Если отбросить браваду о безусловной любви фортуны к самоубийцам, самый вероятный исход этой истории был совершенно другим: труп Индро на виселице за воротами замка — как предупреждение другим смельчакам, Птачек в колодках да утроенный выкуп, который с Гануша стребовал бы фон Бергов.
Да, наверное, об этом говорил дядя. Безрассудство и горячность, с которыми Индро каждый раз бросался его спасать, сослужили ему хорошую службу, но как долго могла им сопутствовать удача? Что, если в следующий раз вместо продуманного плана тот снова бросится воевать один против армии врагов, да так и поляжет на поле брани, оставив Яна совсем одного? От одной мысли об этом кровь стыла в жилах.
***
Индро Ян застал в кузнице — хмурый и сосредоточенный, тот отбивал одному ему ведомый ритм по наковальне, где под ударами молота уже принимал нужную форму очередной двуручный меч. Индро обыкновенно погружался в работу всецело, не обращая внимания на мир вокруг. Помнится, Яну приходилось окликнуть его трижды, чтобы обозначить свое присутствие — до того тот был увлечен делом. Однако в этот раз, едва заслышав шаги, кузнец вздрогнул и поднял взгляд — затравленный, виноватый, будто защищающийся в своем последнем бою, который знал, что не может выиграть. Смотреть на такое выражение в лице Индро было невыносимо — обыкновенно спокойный и рассудительный, смело встречающий любую напасть, сейчас он казался беззащитным, будто загнанный в угол зверь. Подняв руки в успокаивающем жесте, Птачек промолвил: — Всего лишь я. Не стража, не инквизиция. Только я. Вопреки его словам, беспокойства в глазах Индро только прибавилось. — Вместе на виселицу пойдем? — тихо прошептал он. — Не сегодня. Поговорить надо, но не здесь. Жди меня в винном погребе после заката. Расскажешь, каких ты тут ужасов надумать успел, — ответил Ян с непривычно серьезным для себя самого лицом. Индро рассеянно кивнул — каким-то своим мыслям, не ему. — Решил закончить новый Радцигов меч, пока возможность есть, — зачем-то пояснил он. — Долг есть долг: хотя бы дела нужно завершить, прежде чем… — Не здесь, — тихо, но твердо повторил Птачек. — Позже. Держи себя в руках. И надев на лицо привычную надменно-насмешливую маску, расслабленной походкой стал удаляться прочь от кузни к торговым рядам Ратае — сегодня нужно многое успеть: осчастливить срочным заказом портного, зарезервировать у купца три бочонка лучшего Ратаевского вина (и чтобы ни капли на сторону не ушло!), и — тут Птачек хитро про себя усмехнулся — зайти к мастеру-резчику: заказать у того два набора красивейших игральных костей из молдавита. Последнее было его собственной придумкой, и ей он, надо сказать, гордился: если уж супружеская жизнь так непредсказуема, как сказывал Гануш, то ему и его будущей жене пригодится удача. А она, как известно, сопутствует не только смелым, но и смекалистым — умный человек найдет способ обернуть любые вероятности себе на пользу. Дипломатия, учил его дядюшка, дело тонкое — исход переговоров в равной степени решают и личные таланты сторон, и фортуна. Так что кости будут не только красивые, но и чуточку — самую малость — неровные. Так и молдавит ярче заиграет, и будущая жизнь у супругов — на это у Яна теперь появилась смутная надежда.
