Cura te ipsum (часть 1/2)

      Единственный факел в погребе горел неровно. В театре теней на стене зловещие фигуры отплясывали задорные танцы — будто демоны в преисподней веселятся вокруг котла с грешниками. По помещению, словно раненый зверь, метался Индро: от одной стены до другой — десять шагов, резкий разворот, обратно семь — может, он обсчитался? Или от волнений шаг стал неровен? Разворот, еще разворот, удар кулаком по стене — курва, не слышал ли кто? Нет, звук глуше некуда — за стеной только камень. Одна хорошая новость за сегодня.       От заката прошло минут двадцать, не меньше. Стражник сегодня завершил свой последний обход раньше обычного — уж не будущий ли господин Ратае надоумил? Нет, не будет он так подставляться. Наверное. Хотя предсказать направление мысли в этой глупой голове Индро давно отчаялся.       Где его черти носят? Индро спустился в погреб, как только кроваво-красное солнце коснулось горизонта: в кузне при таком свете делать уже нечего — только пальцы себе отобьешь, а ждать, делая вид, что ничего не происходит, было выше его физических сил.       Когда дверь наконец отворилась, Индро вскинул голову, будто очнувшись от долгого сна, и жадно вцепился взглядом в очертания фигуры, стоящей в проеме: на миг показалось, что та готова вот-вот была броситься — или это все игры неверного света?

***

      Плотно притворив за собой дверь, Ян быстрым шагом направился к другу. Хотелось прижать к себе, успокоить, заверить, что они спасены, и все будет в порядке. Пустые обещания — не мог он этого произнести, не покривив душой. Но вид Индро в подобном душевном раздрае сподвиг бы его и на большую ложь: лишь бы унять этот невыносимый холод в душе, лишь бы не видеть лучшего друга таким.       Но порыву не суждено было осуществиться: заметив приближение, Индро отскочил от него, будто ошпаренный.       — Sakra, какого черта же ты творишь? Мало тебе было вчерашнего? Или надышаться перед смертью захотелось?       Может, и захотелось — но смерть на время откладывается, а значит, придется включать холодный рассудок и думать, прежде чем делать. Ян резко выдохнул, успокаиваясь. В попытке отвлечься подошел к дальней полке: достал серебряный кувшин и в задумчивости проследовал к бочонкам с вином — попытался сосредоточиться на надписанных аккуратным почерком этикетках.       Не получилось: все названия были годами знакомыми и отпечатывались в памяти примерно так же, как подписи к церковным фрескам — исключительно на момент прочтения — чтобы через мгновение выветриться из памяти навсегда. Потребовалась не одна минута, чтобы дыхание восстановилось, а сердце перестало отплясывать безумный ритм в такт дьявольским теням на стене. За спиной царило молчание.       — Ладно. Давай просто поговорим, — с каменным сердцем предложил он. — Готов ли твой меч? — тренированный голос не дрожал, хотя внутри все заходилось от отчаяния.       — Готов, — спустя пару невыносимо долгих секунд отвечал Индро. — Осталось навершие закрепить да баланс проверить. С последними штрихами уже и местный дурак, что у вас тут за подмастерье обретается, сладит.       «Кажется, друг действительно перенервничал», — подумал Ян, медленно наполняя кувшин. Индро, конечно, ревностно относился к профессии покойного отца, но раньше прямых оскорблений в адрес рабочих он от него не слышал. Подначить, беззлобно пошутить над криво слаженной подковой или неудачно изогнутой заготовкой для меча тот, разумеется, мог — и местные мастера платили ему той же монетой: обмен колкостями был у них навроде приветствия или пожелания доброго дня.       Кузнецы относились к Индро с уважением — как-никак, сын и подмастерье самого Мартина. А уж перекованный Индржихом меч Радцига, который он гордо носил на поясе, и вовсе стал притчей во языцех: любому заезжему мастеру тот демонстрировался с благоговением, словно фреска руки итальянского художника: его осторожно держали кончиками загрубевших пальцев, любовались преломлением солнечного света на идеально отполированном металле и передавали из рук в руки, будто корону Богемии — затаив дыхание и чуть кланяясь. Меч окончательно укрепил веру кузнецов в Индро как в Божье дарование — потому его странствия подле юного Птачека воспринимались ими с недоумением и почти даже с упреком:       — Малой совсем не своим делом занят, такой талант просирает! — ударял опустевшей кружкой по столу Макал, — Господь таланты зазря не раздает, у каждого есть свое передза-… предозад-… пред-на-зна-чение, — наконец справился он под оглушительный хохот приятелей. А ежели поперек Бога в пекло лезть — то есть, тьфу, батьки! — жди тогда кары небесной. Уготовано пареньку по мечам молотом бить — так и бей, и радуйся, что дар Божий тебе ниспослан. Негоже ему этим мечом махать, на то другие есть.       Индро над этими нравоучениями только посмеивался:              — Знал бы ты, сколько раз я по половецким клинкам молотом бил, пока своего меча не нашел! — на этих словах он не сдерживался и с нежностью пробегал пальцами по рукоятке надежно запрятанного в ножны меча из толедской стали. — Когда силы в бою оставят, уже и не поймешь, куда машешь: вот и проходишься молотом то по щиту, то по мечам. Сколько я им клинков таким макаром переломал, не сосчитать, — отмахивался он.       — Страсти какие рассказываешь, Индро! Ковать тебе нужно мечи, не ломать их.       — Дак коли знаю, как выковать, и сломать вдвое лучше сумею, — не отступался тот.       — Вот сгинешь в бою ни за грош — посмотрим, кому таланты твои пригодятся. Растратчик, тьфу! — сердито рубил воздух рукой кузнец.       — Не угодишь тебе, Макал, — смеялся Индро, — ну его, айда лучше в кости! Эти дружеские перепалки вся корчма выслушивала регулярно, и конца им не предвиделось.       Теперь же Индро стоял мрачнее тучи, и с языка его срывались злые колкости в адрес приятелей. Похоже, выдержке кузнеца и вправду пришел конец — нужно было срочно поправить дело, иначе беды не миновать.       Осторожно держа переполненный кувшин в правой руке и ловко зажав между тремя пальцами левой два кубка венецианского стекла, Ян неспешно подошел к столу. С ловкостью опытной подавальщицы опустил ношу, жестом предложив Индро занять одну из грубо сколоченных деревянных лавок и сам устроился напротив.       — Разливай, что сидишь?       — Да, мой пан, — тускло и как-то безжизненно. Индро взялся за богато украшенную серебряной ковкой ручку кувшина, и Птачек не поверил своим глазам: на стол моментально брызнула темная жидкость и в свете проклятого факела растеклась, будто кровавое пятно. У Индро дрожали руки — у Индро, который бессчетное количество раз смотрел в лицо смерти, который мечом и молотом в бою положил не один десяток врагов, кто недрогнувшей рукой мог вытащить из раны стрелу да вправить вывихнутый сустав. Этот чужой, незнакомый Индржих сидел напротив Яна в полутьме, без кровинки в лице и с трясущимися ладонями.       — Мой пан? — передразнил Ян в попытке хоть как-то привести того в чувство. — Не «напыщенный индюк», не «бестолковый засранец», не «ебаный распиздяй», а целый пан? Индро, ты меня пугаешь.       — Я тебя пугаю?! Сам словечком не обмолвился о том, что тебе Гануш наговорил — молчишь целый день, меня сторонишься, ходишь по торговцам с таким видом, будто решил обновки себе на казнь приготовить, а пугаю тебя, видишь ли, я! — не сдержался Индро. — Да я весь день голову ломал, донес ли тот мудила Ганушу или сразу к инквизиторам поскакал, да прикидывал отходные пути из замка: из какого окна ловить твою высокородную задницу и как мимо стражи в леса уходить, — в лицо Индро стремительно начала возвращаться краска. — И между прочим, я до сих пор. Ничего. Не знаю!       Ян опешил. Нет, он, конечно, ожидал, что на Индро можно положиться в любых обстоятельствах, но планирование побега от всей Ратаевской стражи, да еще и с ловлей «принцессы» из окна — это что-то новенькое. Прав был Гануш, ох как прав. Нельзя ему Яну служить — натворит сгоряча и из лучших побуждений такого, что вовек потом не расхлебаешь.       — Так, давай по порядку, — умоляющим голосом произнес он, — во-первых, твой план никуда не годится: под окнами стражи тоже полно — ловили бы меня всемером, только вряд ли мою благородную задницу тебе бы потом отдали, — видя, как Индро зло запыхтел и стиснул кулаки, Ян примирительно вскинул руки, — но в остальном хорошо: отсюда до леса рукой подать, а там затерялись бы к вечеру. Только дальше куда? В Моравию? В Венгрию? Там мы почетными гостями будем, ничего не скажешь.       — Да хоть куда, — обессиленно выдохнул Индро, и вся его злость будто разом испарилась. — С тобой — хоть на край света.       Яну вдруг показалось, что просмоленный факел засиял ярче и ровнее, тени отступили, а на смену им пришло легкое покалывающее тепло. Улыбку сдержать он не смог.       — Лыбится, как под сенью Господней, — проворчал Индро, — а что мне прикажешь с тобой делать? Сам мне ту сказочку рассказал: не проживет твой Галехот и дня, если с тобой что случится.       — Я всегда представлял тебя Ланселотом, если уж на то пошло, — счастливо рассмеялся Птачек, — но погоди меня хоронить, Гануш нам другую судьбу уготовил — и неизвестно еще, лучше ли это виселицы.       От этих мыслей Ян снова помрачнел. Днем он с упоением взялся за дело — надо было показать дядюшке, что молодой пан свое слово держит, и коли уж возложена на него миссия — пусть и нехитрая, сборы к невесте организовать — то он не оплошает.       Поэтому он с полной отдачей спорил с портным о цвете дорогой парчи, из которой сошьют его пурпуэн — золотой, разумеется: какой еще ему, пану из Липы, носить?! Для невесты нужно было приготовить в дар платье — конечно же, алое, какой еще зеленый? — в цветах Кунштадта: проявить уважение к славному роду. Портной же соловьем разливался о несочетании этих двух благородных оттенков и все твердил об изумрудном шелке, который на днях ему поставили из Праги и как «это королевское платье» подчеркнет глаза невесты. А откуда ему знать, какого цвета у нее глаза, ежели даже Яну оно невдомек?       — Уж точно не красного, мой господин, — отвечал, потупившись, портной.       Деревенщина необразованная, что он мог понимать в изысканном вкусе господ? Осчастливив портного этим своим соображением и приказав сделать точно как велено, Ян, довольный собой, вышел из лавки.       — Может, и красного, — пробурчал он себе под нос, выйдя за пределы слышимости торговца, — Гануш слишком уж эту Житку расхваливал: кто знает, что это за дьяволица.       Затем следовал похожий спор с сапожником — хвала Господу, тот не пытался подобрать цвет черевичек к глазам его будущей супруги, зато полчаса расписывал Яну преимущества овечьей кожи перед коровьей: мол, и мягче она, и сносу не будет, «особливо если туфельки для изящных ножек пани предназначены». И снова — откуда ему знать, какие там ножки? Что, если копытца? Тогда в какую кожу ни затяни — все одно чертовщина какая-то.       На этой мысли панская воля окончательно оставила Яна и он позорно сбежал из лавки, напоследок успев лишь заверить сапожника в полном доверии, каковое ему панычем даровано, а посему пусть делает, как посчитает нужным — овечья ли кожа, крокодилья ли — пусть только две пары черевичек да три пары сапог изготовит до исхода второго дня.       Резчик оказался сговорчивее, и лишних вопросов не задавал — только лишь посмотрел испуганно:       — Какие же кости из молдавита, пан Птачек? Он твердый, что твой алмаз — рассыпется, если резать, и всю красоту растеряет. Камень дорогой, не возьмусь за такое — вы же меня потом в колодки и закуете.       Сошлись на янтаре. Но главную задачу мастер понял — и то хлеб — думал, азартно потирая руки, Птачек, когда покидал мастерскую.       Сейчас же, когда дела переделаны, и спешить уже было некуда, мысли снова возвращались к предстоящей женитьбе. По всему выходило, что брак счастливым не будет: Житка из Ганушевых рассказов не была похожа на девушку, что покорно примет любую судьбу — первая красавица, умница в придачу — такая не согласится делить мужа ни с кем, а уж тем паче не стерпит такого позора, чтобы муж к оруженосцу питал больше теплых чувств, чем к ней.       И снова в голове прозвучали слова дяди «ежели сможешь договориться» — о чем тут договариваться? «Миледи, не будете ли вы так любезны простить мне мое пристрастие к мужчинам? Точнее, к одному, конкретному. А я вам за то коня подарю, чалого.» На кой ляд он ей сдался? У самой поди конюшня — выбирай на любой вкус. Что он, Птачек, может ей предложить, чтобы пани такое стерпела?       Однако Гануш с какой-то стати был уверен, что может. Почему-то все ведут себя так, будто знают его невесту лучше него самого, раздосадованно подумал Ян. Надо бы снова расспросить дядю при встрече — похоже, что знает он больше, чем давеча решился раскрыть.       Вырвавшись из невеселых раздумий, Птачек поднял голову. Оказывается, все то время, что он гонял по кругу свои невеселые мысли, Индро терпеливо ждал: по всей видимости, ища в его лице хоть какой-то ответ, хоть какой-то намек на то, что их ждет. Кубки были уже наполнены сильванским красным, а на столе появилась нехитрая снедь: поломанный хлеб да нарезанный неровными крупными ломтями сыр из погребных запасов.       Неспокойные пальцы Индржиха тоже дополняли картину: грубый кухонный нож, являвшийся, как видно, виновником неизысканной трапезы, вырисовывал в руках кузнеца рваные абстрактные узоры по поверхности засаленного стола. На костяшках правой руки, будто перстни, красовались наливающиеся с каждой минутой рубиновым цветом крупные ссадины.       Ян осторожно протянул к ним ладонь: взглядом Индро тревожно метнулся к щеколде на входной двери, но руки не отдернул. Кончиками чутких прохладных пальцев Птачек коснулся воспаленной кожи — и где тот только успел? Свет факела замер ровно, а Индро невольно скосил взгляд на кирпичную кладку в метре от них: проследив за его направлением, Ян выдохнул: ну конечно. Если осязаемого врага не находится, Индро и со стеной воевать начнет.       — Болит?       — Ерунда, — упрямо мотнул тот головой.       Под нижней полкой в самом углу стоят банки с соленьями: Птачек вытащил ту, что запрятана глубже других и поставил на стол рядом с другом.       — Брусничное варенье? — от удивления Индро даже растерял всю свою серьезность. Ваше благородие пировать изволит?       — На руку ставь, — фыркнул Ян, — эта — самая холодная.       Индржих посмотрел на него с благодарностью и немым упреком. Не стоило мучить его еще дольше; к тому же, одна голова — хорошо, а две — лучше. Может, Индро и подскажет что дельное, если поделиться с ним думами.       — Гануш по-прежнему настаивает на женитьбе. И отказаться я теперь не могу. Вернее, и раньше не мог, но сейчас я у него в еще большем долгу — и вести себя придется соответственно, — начал он.       Честно говоря, Ян ожидал протестов: что Индро придумает еще один безрассудный план, как сохранить свободу пана, и план этот будет включать в себя поджог городской ратуши пылающими курицами, побег через тайный подземный лаз (его снова передернуло) и самого Индро, сражающегося тремя мечами единовременно.       Однако, вопреки ожиданиям, Индро молчал — лишь слушал, внимая каждому слову.       — Мне приказано собирать обоз в дальнюю дорогу: послезавтра отправляемся в Кунштадт, знакомиться с будущими родичами. Гануш говорит, Житка красавица да разумница, род ее богат… — заметив, как Индро становится все смурнее с каждым его словом, Ян прервался, — но почему-то он уверен, что мы с ней сможем… «договориться», так он сказал.       — Договориться? О чем?       — Да чтоб я знал! — Ян раздосадовано прихлопнул ладонью по столу, — Чтобы не было недомолвок: Гануш знает. Про нас с тобой, в смысле. Этот хрен, которого мы слышали вчера — кто бы он ни был — все-таки ему донес. Потребовал грошей за молчание, скотина.       — И что Гануш? — снова побелел Индро.       — А ничего, — развеселился Птачек, — прочитал мне лекцию о несовместимости личного и панских обязанностей, попенял на безрассудство — в стотысячный раз, и велел убираться с глаз долой: готовить дары невесте. Ах да, и про семейную жизнь напутствие выдал — только такое запутанное, что я теперь понимаю еще меньше, чем до того. Тут-то я и надеялся на твою помощь, Индро: быть может, хоть ты в этом что-то разберешь, как… кхм, непосредственный участник сложных семейных отношений.       Индро в изумлении неприлично вытаращился на Яна:       — Каких отношений? Если память не изменяет, жениться я еще не успел… Или?.. Ян, мать твою, выражайся яснее! Не говори, что меня на какой-то из наших попоек угораздило!       Птачек согнулся пополам от смеха — в следующие за этим пару минут ни одна из его попыток выдавить из себя хоть слово не увенчалась успехом.       — Ох, Индро, какой же ты… — его снова разобрал гомерический хохот. — Неужели ж ты думаешь, что если бы ты пьяным до беспамятства женился, я бы потом не припоминал такое остаток твоей невеселой жизни? Хотя если серьезно, то думаешь, я бы тебе позволил совершить такую глупость? — чуть отдышавшись, отозвался он.       — Какую глупость ты мне только ни позволял, — мрачная усмешка тронула губы Индро, — чего только стоила игра на раздевание со Зденой в купальнях: не то что позволил, сам меня втянул, вообще-то. И между делом совершенно забыл мне сообщить, что кости у нее нечестные! — тут уже Индро и самому стало смешно.       — Ну, положим, это была стратегическая недомолвка, — в глазах Яна заплясали хитрые огоньки.       — Допустим, — осторожно промолвил Индро, — Так все же, о каких семейных отношениях ты толкуешь? Раз жениться я, по счастью, не успел, о чем тогда речь?       — О родителях твоих, дубина! Знаю, тема щекотливая, но Гануш тут на странное намекнул, и я все никак в толк взять не могу, что он имел в виду.       Индро молча смотрел на него, не останавливая, но и не поощряя расспросы. Нет, так дело не пойдет: на трезвую такое обсудить не получится. Бросив выразительный взгляд на накрытый стол, Ян весело предложил:       — Я смотрю, ты уже расстарался: давай-ка выпьем, в горле от болтовни пересохло.       И, не дожидаясь ответа, залпом опрокинул в себя содержимое своего кубка.