Глава 3. Clara pacta, boni amici
16 марта 2025 г., 13:44
— Не помню когда: честно, не помню, — половина кувшина вина, влитого в Индро за последние полтора часа, вернула его лицу краски: теперь он больше походил на себя обыкновенного, и только местами неловкие, рваные движения напоминали о пережитом сегодня ужасе, — пан Радциг частенько гостил у родителей, когда я пешком под стол еще ходил. Я бы его и не запомнил, может — но он через раз приносил мне игрушки — такие, которых ни у кого не увидишь, — улыбается он. — Помнится, однажды подарил расписную лошадку — из липы, кажется — такая умелая работа, что даже ребенку ясно — мастер делал. Грива расписная, крученая, а сама на полукруглой подставке: тронешь пальцем — и закачается. Помню, смотрел на то, как она скачет, и мечтал о дальних странствиях: цок-цок, цок-цок… — голова Индро чуть пьяно покачнулась при движении, — а однажды принес деревянный двуручный меч — крохотный, конечно: малый ребенок поднять мог — ух, скольких разбойников я тогда перебил тем мечом! Отец… Мартин, в смысле — уж больно тогда недоволен был, весь вечер сердился. Кажется, тогда между ними черная кошка и пробежала. С тех пор Радциг к нам заходил нечасто: перебросится парой слов с отцом в кузнице да матери доброго дня пожелает — и дальше ускачет по своим делам.
Индро нахмурился: в памяти всплыл неприятный эпизод. Радциг и Мартин, обычно друг с другом приветливые — больше того, в тесном пространстве скромно обставленной кухоньки перешучивающиеся, как закадычные друзья — кричат друг на друга, не щадя крепких слов. О чем они ругаются, Индржиху невдомек — матушка быстро подхватывает его на руки и ведет во двор поиграть. Как из дому вышел — босой, с деревянным мечом в руке, он сидит на крыльце и дивится их ссоре: минуту назад никто и не помышлял браниться.
Хотя взрослые в этот вечер были непривычно тихи, разговор шел обычно: вот матушка подсыпает травы в котел, где уже весело шкворчит ароматная похлебка, а Мартин да Радциг сидят за столом — у каждого по кружке в руке, на столе промеж ними — двенадцать костей. Смотрят серьезно, кидают по очереди: вот Радциг откладывает в сторону три единицы и победно усмехается. Мартин с досадой хлопает по столу: неудача.
Радциг поднимается, отставляет кружку и встает подле матушки: заглядывает в котел и вдыхает горячий насыщенный пар. Протягивает что-то довольным голосом — матушка смеется и замахивается на него черпаком: не всерьез, для острастки.
Отец меланхолично катает в руке кости: у Радцига они красивые, явно сделаны на заказ — из какого-то золотистого камня, будто медовые: Мартин берет в руку одну, что осталась от партии — та лежит вверх шестеркой. Оглаживает загрубевшими, но чуткими пальцами — кузнечное дело не терпит нерях: любую неровность, любую шероховатость мастер должен заметить на полированной стали. Когда свет от лучины падает на гладкую грань, Индро любуется: тот преломляется, будто в половнике: солнышком в центре и лучами к краям — волшебным свечением он мог любоваться часами.
Увлеченный зрелищем, он не сразу замечает, как Мартин каменеет лицом: так отец смотрел на него лишь однажды — когда Индро спросил, почему тот не носит цветов благородного пана.
— Когда вырасту, хочу ваффенрок, как у Радцига! — восклицал маленький Индро, — С гербами и во-о-от таким вот рубином, — детская ладошка вытягивалась во весь ей доступный размах. Не хочу грязный фартук, как твой!
Тогда отец ничего не ответил — только вдруг помрачнел, как сейчас, и деревянным шагом вышел из кузни.
От матери потом досталось, конечно, за непочтительные речи в адрес родителя — и казалось, что будто за что-то еще. Но вечером про это словно забыли: в гости снова приехал Радциг, и родители вели себя как ни в чем не бывало — разве что неестественно прямая весь вечер спина выдавала обиду отца.
Теперь же Индро смотрит, как Мартин, зажав в руке медовую каплю, поднимается из-за стола с побелевшим от гнева лицом. Тяжелой походкой подходит к котлу и протягивает Радцигу кость. Тот смотрит удивленно, и опускает свой взгляд на ладонь. Усмехается примирительно — ладно, мол, не серчай! Но Мартин не меняет позиции. Тихо, сквозь зубы, что-то бросает и улыбка сползает с лица господина.
Всплеснув руками, пан подвигается ближе — но отец отступает на шаг. Зажимая в руке ту самую кость, поднимает в воздух кулак. Матушка охает, прикрыв рот руками, и бросается на широкую грудь. От этого жеста что-то в Мартине слабнет, и рука бессильно срывается вниз: из раскрытой ладони вылетает янтарное солнышко — закатывается в дальний угол за шкаф и там потухает.
Застыв на лавке с поджатыми к телу ногами, Индро переводит взгляд на отца: задвинув мать за спину, тот подходит к Радцигу ближе и толкает того к очагу. Радциг же, будто забыв защищаться, лишь делает шаг к стене, запнувшись за прислоненную к ней кочергу.
Мартин что-то кричит — кажется, будто на незнакомом наречии, по-родному звучит только «курва». В этот момент, наконец спохватившись, матушка подбегает к онемевшему Индро и быстрым жестом схватив его под руки, выбегает из дома во двор.
— … и меч свой поганый с собой забери! — последнее, что он слышит, когда за ними закрывается дверь.
Стыдно сказать, но в тот момент больше всего его заботит именно меч: уж слишком тот был хорош, и мальчик рассчитывал не расставаться с ним никогда.
Меч, к непреходящей его радости, остался. А вот Радциг с тех пор заходил очень редко и только по делу — дежурные любезности не в счет.
— Игрушки у меня были на зависть всей окрестной ребятне, — тепло улыбнулся Индро: это воспоминание одно из его самых любимых, — Матуш с Фрицеком за место в очереди дрались, кто следующий идет разбойников моим мечом воевать. У детей же все просто — никто не задумывался, почему Радциг его именно мне подарил. Но если подумать сейчас, все в деревне ведь видели, что он Мартину и матушке благоволит. Знали, наверняка. А если не знали, догадывались. Не знаю, чего ты от меня хочешь, Ян: мне самому ведь недавно сказали, хоть каждая собака о том за спиной перешептывалась. Не меня тебе надо расспрашивать.
Ян, все это время внимательно слушавший рассказ Индро, сам себе удивлялся: больше, чем пьяные слезы по несчастной любви, он ненавидел только сентиментальные рассказы о детстве, на которые горазды были подвыпившие знакомцы. Все они описывали своих родителей по-разному: кто-то говорил с нежностью, сожалея об утраченной юности подле своих стариков, кто-то — с ненавистью рассказывал о непростых нравах старших родственников. Но всем им, без исключения, Ян страшно завидовал: у него воспоминаний о родителях было ровным счетом нисколько.
Ни одной истории не было у него, чтобы поделиться с приятелями: ни рассказать о первой охоте, ни о том, как маменька лечила первую в жизни лихорадку — отпаивала снадобьями и читала вполголоса сказки всю ночь. Каждый раз, когда речь заходила о детстве, он с горечью осознавал свою — словно бы — пустоту? Будто его, великолепного ратаевского пана, обделили — там, где нельзя использовать никакие средства, задействовать влияние или просто стукнуть кулаком по столу и властно потребовать украденное. И все, что Ян мог — это кивать, молчаливым жестом требуя у служанки дополнительную порцию горячительного, и надеяться, что история подойдет к концу, и кто-то неуместно громким веселым голосом сменит тему — и не придется чувствовать себя жалким нищим, которому на господском пиру могут бросить лишь объедки с пышного стола.
Но с Индро все было по-другому: слушая его историю, Ян улыбался. Он представлял себе этого непоседливого мальчишку, лихой рукой разящего врагов и атакующего осажденную крепость. Даже тихий перестук основания деревянной лошадки ему будто слышался, когда Индро о нем говорил. Вдруг захотелось пойти покопаться в старом детском сундуке: наверняка у него была такая же — уж игрушками Гануш племянника не обделял. Да, пожалуй, сегодня он ее найдет. И может быть, даже подарит Индро — у того вряд ли осталось что-то на память о Скалице, да и на память о самом Яне, разлучи их снова судьба, ничего не найдется.
История же, которую Индро рассказал… не складывалась. Вот Радциг приятельствует с семьей своего бастарда — причем, что характерно, отношения с Мартином у него не хуже, чем с его любимой женщиной: опустим подробности о том, как должен чувствовать себя муж, вынужденный воспитывать панского отпрыска — но единственная их серьезная ссора происходит, смешно сказать, из-за игрушечного меча. Да, Мартин не желал сыну судьбы убийцы, но деревянный меч — детская забава: да и какой мальчишка не играет в разбойника или славного рыцаря? Неужто выбор неподходящего увлечения для сына был причиной размолвки? Пока вопросов больше, чем ответов.
— А не знаешь ли, часом, как давно Мартин с Радцигом дружбу водили? — задумчиво протянул Ян, нутром чуя, что он на верном пути.
— Не знаю. Отец всегда говорил «с незапамятных времен» — как старики любят сказывать. А что это значит, черт их разберет: с прошлогодней ярмарки или с материнской утробы. Отец все обещался поведать о своих приключениях в молодости — но только когда я сам «в разум войду», с его слов. Интересно вот, вошел ли я в него теперь, или все дальше с каждым днем ухожу, — хмыкнул Индро.
— Быть может, они знали друг друга и раньше. По крайней мере, ты Радцига можешь спросить! — в словах Яна звучало воодушевление.
— Спрошу при случае, чего бы и нет.
— А насчет разума не беспокойся: ни один старик своего сына разумным не признает, будь тому хоть сто лет. Посмотри на меня и Гануша: я год уже, как имею законные права на Ратае: а одобрения опекуна как не было, так и нет. Как по мне, так вся их премудрость заключается в том, чтобы молодым дороги не давать, — насупился Ян.
— Да ты и разум в разных мирах родились и до сих пор умудрились не повстречаться, — теплые искорки смеха в глазах Индро согревали озябшую душу, и Ян чувствовал, как тает, позволяя вдохнуть, замершая внутри него ледяная глыба. Шутит — значит, жить будет: так целители говорят о тяжелобольных да о раненых — и сегодня кажется, что рана в душе Индро однажды затянется: быть может, нескоро, наверняка останутся шрамы, но заживет она обязательно.
— Уж кто б говорил, — легко откликнулся на поддевку Ян, — коли я неумен, то ты так и вовсе безумен: совратить пана — это надо отродясь с головой не дружить.
Похоже, переборщил: чуть было вернувшаяся к Индро веселость моментально испарилась из глаз.
— Ну тут кто кого… — понуро усмехнулся он, — я тоже не так свою жизнь представлял, — поднял на Яна серьезный взгляд, — давай прекратим, а? Сегодняшнее — лишь предвестник того, как все дальше пойдет. У стен есть глаза, да и слух, что у кошки: кто-то завсегда прознает, и не сносить тебе твоей беспутной головы. Я тебя до последнего вздоха буду защищать, не страшись — но против инквизиции и мне не выстоять.
Сердце, лишь минуту назад обнадеженно развернувшее крылья, будто упало камнем вниз. Но панская выучка не подвела — он, Птачек, себе не позволит кого-то рядом насильно держать.
— Прости меня, Индро, — будто запахнувшись в кафтан, надел на лицо непроницаемую маску, — я не стану навязываться. Я думал, ты тоже… — на секунду она дает трещину, но Ян не сдается, — впрочем, неважно. Прости великодушно, я тебя не держу.
С силой опершись руками о стол — только бы не заметил, как ладони дрожат — он поднялся с места. Вечер окончен, и надо прощаться.
— Ты о чем? — округлил Индро глаза. Рука его потянулась вперед и накрыла ледяную ладонь. — За что просишь прощения? И в чем я провинился?
— Я никогда не хотел, чтобы кто-то был рядом из долга, — отстранять руку больно, но совершенно необходимо. — И пред тобою винюсь, что заставил. Верь мне, в мыслях не было. Ежели хочешь свободы, я не встану у тебя на пути, слово пана, — отвесил он легкий поклон. — У Дивиша сотник недавно скончался, замену еще не нашли: как раз по тебе задача. Рекомендацию напишу, да такую, что не в сотники — в маршалы возьмут!
— Окстись, какой сотник, — внезапный официоз в речи пана будто выливает на Индро ушат холодной воды: словно прямо из погреба на прием к маркграфу попал. — Какой, к черту, Тальмберг? Ты гонишь меня?
— Освобождаю, — поправляет Ян, — с наградой и благодарностью, и обещаю, что тайна умрет вместе со мной: напоследок попрошу тебя лишь о том же.
— Зачем? — все никак не придет осознание.
— Затем, что люблю.
Слова, сказанные так просто, отдаются в душе звонким гулом. В голове помутилось — а может, с вина повело? Терпкое, питкое — может, то был тот коварный сорт, что дает в голову не сразу, а спустя два кувшина: когда поднимаешься с лавки вроде бы трезвый, а два шага спустя уже лыка не вяжешь?
Матушка предупреждала его о подобном: «Смотри, Индро, не балуй: напьешься такого — до дома не доползешь. Держи рассудок холодным и пируй только с добрыми друзьями — на себе не понесут, так хоть проследят, чтоб не сгинул».
Добрый ли друг с ним сейчас? Внутри себя Индро знал единственно верный ответ: самый лучший, и другого такого не найти на всем свете. Да и не нужно искать: вот он — стоит перед ним в мрачном погребе и держится будто чужой.
С Божьей помощью, не иначе, оторвавшись от лавки, он падает на колено и смотрит Яну прямо в глаза.
— Не пойду. Коли больше не мил, скажи прямо. Поклянись, что не нужен — тогда отступлю. До тех пор мое место — подле твоей правой руки: другом ли, рыцарем, или слугой. Я тоже люблю, — срывается с губ признание, — только я страшный трус: боюсь, что одного безрассудного пана на воротах повесят за такую любовь.
Не в силах поверить, а может, от накатившего внезапно облегчения, Ян опустился на холодный пол: мертвое дыхание стылой земли от щедрот поделилось толикой спокойствия.
— Не могу в том поклясться, — произнес он так тихо, что почти сам себя не расслышал, — не могу тебе врать. Но я тоже трус: все боюсь, что дружба моя тебе в тягость — что долг заставляет быть рядом со мной.
— Невозможно такое, мой пан, — был ответ. — Я супротив воли поступать не могу. Скорее, умру, чем преклоню перед кем-то колено, если сам того не желаю.
Чистая правда: Ян не раз наблюдал, как Индро, невзирая на титулы и приказы, делал то, что от него требовали совесть и душа. Ну и горячая голова временами. "Хорошо для романов, но плохо для дела," — проворчал непрошенный голос дядюшки в голове.
— Ну, положим, мой страх ты развеял, — поднял голову Ян. — Что будем делать с твоим?
— А что ты с ним сделаешь? Перепишешь Святое Писание? Иль отшельником в лес?
— Знаю я одного священника, который богохульствовать не боится… и однажды даже сошел за посланника Папы, — лукаво усмехнулся он.
— Уже представляю себе эту исповедь, — шутливо закатил глаза Индро. — «Прости меня, святой отец, ибо я согрешил».
— А Богута такой: «не ты, блядь, один», — и чешет в голове, глядя в пустую кружку.
— Ха, да когда ты его видел с пустой?!
— Твоя правда, не так: «мало, сын мой, совсем не старался», — и шлепает девку пониже спины, — передразнивая чуть охрипший от выпивки голос Богуты, развеселился Птачек.
Чуть приподнявшись, стащил со стола винный кувшин и покачал головой: друзья, конечно, не чета ужицкому священнику — на дне еще что-то плещется. Кубок сам прыгнул в руку — Индро уже дотянулся до своего: разлил поровну остатки.
— То девку, а мало ли что мы не знаем, — прозвучало в ответ.
— Об этом, — поморщившись на слишком крупном глотке, — я даже думать отказываюсь, — фантазии все равно не хватит.
— И то правда, — фыркнул Индро, — оставим Богуту с его радостями наедине. — Что ты делать намерен теперь?
***
Пьянка закончилась далеко за полночь: поочередно шикая друг на друга и оступаясь через ступень, друзья добирались до своих комнат в верхней части замка. У самого порога в комнату Яна они, пошатываясь, остановились: — Доброй ночи, пан, — синие, цвета морских глубин, глаза Индро встретились с веселыми льдинками Яна. — Доброй ночи, Индро. И все, ни показать чувств, ни развеять чужих опасений. Но слова им, пожалуй, и не нужны. Одним быстрым движением Ян касается пальцами его скулы: капризные губы изломаны победной улыбкой, в глазах танцуют веселые дьяволята. Он заходит в свои покои и плотно закрывает дверь. Не в силах стереть с лица глупую улыбку, Индро доходит до своей комнаты и валится на кровать прямо в одежде. Он спит беспокойно, как бывает всегда, если выпить чуть лишку. Снова горит Скалица, снова бегут половцы. Средь битвы на главной дороге деревни стоит на коленях знакомый силуэт в золотом пурпуэне, и сзади уже обозначилась грозная фигура латного всадника. Индро кричит, чтоб бежал, полз, спасался — но враг слишком близко. Размахнувшись мечом, он разит пана в спину — и вороной конь под ним встает на дыбы. Всадник поднимает забрало и смотрит прямо в глаза: — За все ваши грехи, — молвит Богута и кидает на тело янтарную кость.
