Глава 5. Debes ergo potes
23 марта 2025 г., 11:20
От резкого движения мышц вонзенная под лопатку стрела прочертила еще одну линию под горящей адским пламенем кожей. Перед глазами поплыли темные пятна. "Нет," — с усилием подумал Ян, "то дядюшкины клоунские одежды рябят в глазах. Не сдаваться!"
Ища глазами укрытия, он резко пришпорил коня и бросился вперед. Чуть резче, чем нужно, снова дернул поводья аккурат рядом с телом Гануша и, не мешкая, соскочил на землю. Избегая смотреть на разодранный кафтан, Птачек присел и быстро оглянулся.
Стреляли, по всей видимости, из леса: узкая дорога была пуста с двух сторон; меткие, но нечастые стрелы летели в путников с фланга. Хвала Господу, закованные в прочный доспех Матеуш и Ульрих успели спешиться и бежали в сторону Яна.
Положение, прямо скажем, плачевное: убедившись в численном перевесе, враг окружит остатки делегации и никакая удача им уже не поможет. Но почему до сих пор так не сделал? Впитанные с младых ногтей, казалось, в самую его суть, познания Яна в науке bellatores подсказывали, что атака спланирована врагом хитрым и подлым, однако, по всей вероятности, немногочисленным. Устроить засаду на узкой дороге — плевое дело: по бокам лучники, путь к отступлению отрезают вооруженные мечами враги. Однако для подобной атаки враг должен иметь хотя бы половину тех сил, что у незадачливых путешественников.
Вывод номер один: враг немногочисленен. Номер два: враг с лихвой компенсирует это умом. Будь жив на свете недоброй памяти изворотливый Тот, Ян пол-Ратае бы прозакладывал, что атака — дело рук венгра: подлость имела весьма характерный почерк.
На дальнейшие рассуждения времени не было: мысленно попросив прощения у любимого коня, Птачек присвистнул и жестом велел поторапливаться: укрытие из обоза и лошади — не Сухдольская крепость: минуты не простоит.
— Как думаешь, сколько? — спрашивает он Матея, как только тот оказался достаточно близко, чтобы различить его шепот.
— Двое; три — максимум, — отвечает опытный воин, — стрелы летят по две, с передышкой в три вздоха: как раз на заряд у умелого лучника. Стреляют странно: на Заха истратили две, но целились — и попали — в яблочко. А боле — ни в кого, только лошадей распугали.
— Согласен, не сходится. Что, если не целились?
На лицах солдат отразилось недоумение. И верно: какой же лучник специально промахивается?
— Сам посуди, — торопливо, проглатывая слоги, продолжает Птачек, — лошади распуганы, моя лишь на месте: ее ратаевский конюх валерианой опаивает после приключений с половецкой охотой: чтоб не сбежала, когда нужнее всего. На вас не рассчитывали: всех должно было в поля унести — да с Ганушем слажали.
— И верно, мы с кляч на ходу спрыгивали, как пана увидели, — пораженно вздыхает Ульрих.
— И это, собаки, не просчитали, — злобно ощерился Птачек, взмахнувши руками и тотчас поморщился от новой вспышки острой боли, — итак: нас трое против двоих, — взгляд на Матея, — троих максимум. Лук мой при мне, мечи ваши с вами. Айда надерем разбойничьи задницы!
Ответом ему был одобрительный рык из-под двух одинаковых забрал. Секунду спустя коротко взоржала и пала на землю, качнув золотою попоной, прекрасная Птачекова лошадь.
— Курва! За мной!
В бой ринулись с гневным кличем. Ян, забирая чуть вбок, придерживал у тетивы подготовленную стрелу. "Лишь бы рука не дрогнула," — тихо молился он небу. "Я все исправлю, Гануш, спасу хоть двоих," — но черно-желтые пятна дядиного кафтана так и стояли перед глазами, навевая тоску и отчаяние.
"Какой же в том смысл, бестолковый ты лоб," — хмурился в Птачековой голове дядюшка, — "воитель из тебя никудышный, а уж полководец — и того хуже. Людей надо было брать боле, облачаться в латный доспех: быть может, и не торчал бы сейчас с голой задницей да стрелой в спине посередь дороги."
"А кто говорил, что на дорогах сейчас безопасно?! Что половцы отступили, да разбойников повывели? Кто запретил мне взять Индро, хоть я чуть не на коленях тебя умолял?" — кричал в голове его собственный голос, — "Да был бы он здесь, враги бы рядком все лежали, а мы с тобой мировую пили из Заховых запасов!"
Индро. Что, если прямо сейчас все и закончится? Вторая стрела прилетит точно в цель и Ян навсегда останется в этом лесу. Не услышит больше, как друг страшно коверкает латынь, не увидит, как скалится, бросаясь в бой со врагом, как смотрит в его глаза — будто Ян — самое дорогое сокровище на всем этом свете. Почему все идет так неправильно? Последний бой в своей жизни он надеялся разделить с другом — сражаясь бок о бок, защищая самое ценное. Ланселот и Галехот не сражались поодиночке. Как он будет без него там, в посмертии?
Заметив одного из нападавших, Ян осторожно поднял свой лук. Тот, видно, обратил на него внимание раньше: уже целился, оттянув тетиву. Расчет — только на скорость. Быстрый вдох отдался немилосердной резью в спине. Выдох, — "я вернусь, Индро," — и стрела полетела точно в открытое горло врага.
Вместе с напряжением из правой руки вдруг вышибло и весь оставшийся воздух из легких: последняя выпущенная противником стрела прилетела Яну аккурат в середину груди. Согнувшись от боли, увидел, как та, заболтавшись в кафтане, выпала из груди да на землю: весь наконечник в янтарной крови. "Я думал, должна была быть голубая," — близоруко моргнув, подумал не к месту. Только цветные круги перед глазами рассеялись и взгляд обрел четкость, присмотрелся: то не кровь, то и вправду янтарь! Хранимая у сердца кость принесла-таки пану удачу — пусть не так, как затеял, но вернее всего.
Кое-как разогнувшись, Ян огляделся. Один противник лежит на земле. Второй, уже с мечом наизготовку, парирует удары Ульриха и Матея. Хорошо парирует, чертяка, выучка явно непростая. "Ну ничего, против троих не сдюжит," — думает Ян и бросается на подмогу, на ходу выхватывая из ножен свой меч. Он успевает сделать три шага, прежде чем его непочтительно толкают в спину, задевая стрелу.
Грязная ладонь правой руки упирается в землю и с заметным усилием отталкивает от нее: от боли под лопаткой — а кажется, будто в сердце — очень сильно мутит и хочется прижаться щекой к прохладной траве да так и остаться. Но третий враг в непосредственной близости — и встретить свою смерть от его рук Ян хочет, глядя ему в лицо.
Грубый латный ботинок придавливает обратно к земле и мерзко хрустнувшее плечо будто разрывается изнутри. Повернув голову вправо, Ян замечает перепачканные в грязи белокурые волосы совсем рядом с собой. Над ухом — едва слышный голос с чудным выговором:
— Где же твой преданный пес, пан Птачек? Неужто сбежал, почуяв опасность?
Эрик. Вот кто мог сравниться по подлости с Тотом — как же он сразу не догадался! "Чего ему нужно?" — и сразу услужливый разум подсказывает очевидный ответ: Индро. В ту же секунду Ян проклинает себя за недавние сожаления: если этот мерзавец явился по голову друга, тем лучше, что Индро в Ратае. У него бы достало ума вызвать каналью на поединок — и плевать, что тот напал из засады: представления Индржиха о рыцарской чести порой повергали Птачека в шок своей простотой. "И пошто я подарил ему тот сборник легенд?" — проносится в его голове.
— Там, где тебе его не достать, сукин сын. А где же твой покровитель? — с трудом сохраняя ровный голос, ухмыляется Ян.
Резкий удар под дых. Ну конечно: упоминания об Иштване гарантировано выводят Эрика из себя, тут к бабке не ходи.
— Закрой. Свой поганый. Рот, — ненавистью в его голосе можно обрабатывать клинок: враг падет замертво от первого удара.
Кое-как восстановив дыхание, Ян заходится в хохоте — и моментально закашливается: на траве алеют горячие красные капли.
Эрик отходит на два шага, только чтобы с размаху пнуть еще раз — теперь он, похоже, вложил всю свою силу: согнувшись пополам на земле, Ян, кажется, на секунду теряет сознание. Но отключаться нельзя, только не сейчас: усилием воли заставив себя открыть глаза, он замечает на расстоянии ладони свой отброшенный меч. Вот бы дотянуться незаметно — но разум подсказывает: резко вскочить на ноги, да еще и с тяжелым мечом в руке, может, и выйдет — но это, пожалуй, будет последним, что Птачек сделает в своей многогрешной жизни: последних оставшихся сил не хватит даже на размах.
— Что же, — несколько резких движений пошли на пользу выдержке Эрика: голос его снова ровнее, хоть и утратил свою обычную вкрадчивость, — раз сам он сюда не явился, думаю, можно и по-другому порадовать выродка.
Резко схватив Яна за волосы латной рукавицей и ободрав поцелованную солнцем кожу на лбу, он приближает его лицо к себе:
— Можно ведь забрать и жизнь друга, не правда ли? — в глазах его горит безумный огонь, — кажется, так даже лучше: пусть прочувствует на собственной шкуре, какова на вкус жизнь в чистилище.
Правой рукой Эрик нащупывает лежащий на земле меч и подводит острие к горлу, протыкая нежную кожу, — Око — за око, — хрипло произносит он, прежде чем голова его с влажным чавканьем разлетается на куски.
От брызнувшего в лицо фонтана грязного цвета багровой крови — и чего-то другого — в висок: острого будто бритва — Яна, наконец, выворачивает: последний съеденный в походе обед болезненными толчками изливается на влажную траву. Опустившись перед ним на колени, Гануш слабо похлопывает его по плечу, не заметив, что то неестественно вывернуто. Очередная вспышка пронзающей боли — последнее, что Ян помнит, прежде чем потерять сознание.
***
— Куда на такой развалюхе спешит? — ухмыляется дозорный с замковых ворот. К крепости Кундштата на всех парах мчится старая телега сенокосца. Запряженная в нее старая кляча подволакивает одну ногу, но возница не замечает и бьет ее плетью, будто безумный, подгоняя вперед. — Совсем ведь загонит, — качает головой второй, — Эй, там, в повозке! Здесь вам не большая дорога, аккуратней ведите! — но обрывается на полуслове, рассмотрев подъезжающих ближе. На козлах сидит закованный рыцарь — кровь на щеке, рассеченная губа и помятый в нескольких местах нагрудный панцирь кажутся ерундой по сравнению с грузом в телеге: двое знатных господ в заляпанных кровью парчовых одеждах и недвижимый латный доспех. Арбалет сам собою лег в руки. Стойка на изготовку, отработанный окрик: — Стой, кто идет? — Посылка, — мрачно заявляет возница, — Житке из Кундштата. Жениха ей привез.***
Следующие пять часов кряду Ульрих терпеливо отвечал на вопросы панов: оруженосец. Напали. В лесу. Двое погибли. Не разбойники, нет — один мерзкий венгр. Нет, больше не потревожит. Не врет. Панов пальцем не трогал, размолвок в пути не случалось. Царапина — не стоит внимания. Голоден, премного благодарен. Выйдя наконец из просторного зала, где пан Бочек принимал нежданного гостя и вызнав, где искать местного писаря, Ганушев оруженосец, ни минуты не медля, отправился по указанному адресу. Надиктовав короткое послание: «В Кунштадте. В трех часах от напали венгерские недобитки. Пан Птачек еле живой, лекари борются. Пан Гануш, обещают, оправится. Двое мертвы, обоз утерян. Прошу прислать подкрепление. Ульрих.» В руку гонца упал увесистый мешочек. — В Ратае, без остановки, — последовал тихий, но твердый приказ.***
Шел третий день, как Ян Птачек лежал на постели в бреду. Смененная лишь полчаса тому назад и уже снова мокрая от пота сорочка пошла мелкой рябью и прилипла к груди. Окна в комнате были распахнуты настежь: прохладный весенний воздух хозяйничал в покоях Яна в Кунштадтском замке. Дверь приоткрылась, и в проеме показалось лицо Гануша: бледный, с повязкой на голове и парой новых седых волос среди темных прядей, он походил лишь на тень себя самого. Осторожно ступая, пан вошел в комнату и притворил за собой дверь. — Снова жар? — поинтересовался он у служанки, перебиравшей склянки на столике возле кровати. — Да, к вечеру разыгрался, — тихо ответила та, меняя влажную ткань на лбу раненого. Гануш осмотрелся в поисках места: по меркам Кунштадта, комната была убрана довольно просто — большая кровать под светлым балдахином стояла изголовьем к стене; два столика сдвинуты к одной стороне; на них громоздятся, тесня друг друга, различные склянки с вонючими снадобьями. Однажды он уже совершил ошибку, сунув свой нос в один особенно интересный флакон — хрустальный, с искусно выделанными серебряной ковкой на поверхности цветочными узорами, он бы привлек внимание любого ценителя изысканной утвари. Пан аккуратно вынул притертую пробку и потянул носом пары травянисто-зеленой жидкости. Резкий запах полыни и чего-то еще, гнилостно-приторного, быстро убедил его в полном отсутствии у себя талантов в области алхимии: отныне он принял решение доверять местным лекарям — и малодушно надеялся, что его собственные раны применения этого ведьминого зелья не потребуют. Заметив в углу комнаты шаткий деревянный табурет, он направился к нему. Порыв воздуха, встретив его на пути, обдал ароматом лаванды и каких-то других цветений с ближайшего луга: окно Яновой комнаты, одно из немногих в замке, выходило наружу, открывая прекрасные виды. "Племянник бы точно оценил, будь в сознании," — подумалось пану. Оторвавшись от больного, служанка кинулась ему наперерез: — Я поднесу, пан, позвольте! — Оставь, займись делом, — Гануш не хотел, чтобы вышло так резко — но отношение к нему, будто немощному старцу, каковое демонстрировали ему в этих стенах, бесило. И то сказать — свалился с лошади, как последний дурак, вот и прыгают все вокруг пана вприсядку, — панычу больше забота твоя потребна, — как можно мягче добавил он. Смутившись, служанка присела в легком поклоне и вернулась к постели. Подставив табурет с другой стороны, Гануш взгромоздился на не внушающую доверия конструкцию и вернулся взглядом к племяннику. Пшеничные волосы потемнели от пота, кровь на лбу запеклась. Учитывая обходительное отношение местной прислуги, можно было с уверенностью сказать, что кровь свежая — значит, рана снова открылась. Покачав головой, оглядел взмокшую шелковую сорочку: чистая — значит, хоть спереди ран не осталось. Проследив за направлением его взгляда, Элишка ответила на заданный только в мыслях вопрос: — На коже лишь синяки от ударов, но лекарь сказал, что главные раны внутри. С ними он борется. Да еще и стрела эта отравленная. Курвино отродье! Прошу прощения, пан, — спохватилась она. — Поганые бляди и есть, — невесело припечатал Гануш, — исподтишка, да отравленным оружием воевать — только на то и горазды, — махнул он рукой. От резкого движения тело изменило хозяину — голова закружилась, перед глазами поплыли круги. — Ох, пан, не сомлейте вы только, — испуганный голос прозвучал совсем рядом и на губах ощутилось горлышко глиняного флакона, — вот, сделайте глоток. — Опять травяные отвары? Увольте! — попытался он отстраниться. Куда там — голову повело еще сильнее. — Родниковая вода. Чистая, никакой календулы, обещаю, — в мелодичном голосе послышалась легкая усмешка, а на затылок легла прохладная женская рука, — пейте, не бойтесь. Гануш послушно сделал глоток и фыркнул, закашлявшись: в воде явственно ощущалась мята и горькая валериана. «Петушок», мать его. Впрочем, сам виноват — глотать неизвестное пойло из рук незнакомки — прекрасный рецепт, чтобы быстро сойти в могилу. — Отравительница! — вскричал он, оттолкнув ее руку, — предательница! Испуганная девушка отскочила на пару шагов: держа флакон обеими руками, будто ища в нем защиты, на всякий случай принюхалась к содержимому и виновато улыбнулась: — Простите, пан Гануш, вам легче ведь станет! — Как травами пропитаюсь, да в бальзамированный труп обращусь? — проворчал тот. Лечебные снадобья он на дух не переносил: быть может, сказывались печальные воспоминания из детства, когда обессиленный, мечась в лихорадке, он только и мог, что уворачиваться на постели от вонючих отваров: само собой, маменька всегда оказывалась ловчее и страдающий паныч был вынужден глотать липкую гадость, будто без того было недостаточно худо. А может, все дело было в ощущении себя больным: немощь Гануш презирал и молил, чтобы Господь благословил его встретить собственную смерть в бою: избавил от медленного угасания в четырех стенах собственных покоев под тяжкие вздохи членов семейства. Когда лекарь запретит ему есть жирную утку да запивать ее добрым красным, Гануш в душе помышлял вызвать на поединок самую отпетую банду разбойников и полечь от меча — если повезет, прихватив с собой пару-тройку противников. Внезапное тепло разлилось по телу — в голове прояснилось, и мир снова обрел четкие контуры. Элишка по-прежнему прижимала к себе флакон и настороженно вглядывалась в его лицо. Заметив, что пан задышал ровнее, а взгляд сфокусировался на ней уже не так натужно, осторожно промолвила: — Изволите съесть чего-либо? Я до кухни и обратно — мигом обернусь. Хотелось ответить что-то язвительное: внезапно вспыхнувшая обида на незнакомую служанку отчего-то отказывалась уходить: но раньше рассудка на знакомые слова отозвался голодный желудок: громкое урчание прозвучало слишком уж выразительно, чтобы вертевшийся на языке ответ мог хоть кого-то убедить. И верно — со вчерашнего дня крошки во рту не бывало — все утро прошло в делах, запущенных за время вынужденного безделья — и ни минуты Гануш не нашел, чтобы посетить обеденный зал: решать накопившиеся вопросы требовалось безотлагательно. Теперь же пан сидел дурак дураком: накричал на служанку, чуть не сверзился с табурета, отказался пить зелья, как маленький, и в довершение этого порадовал девушку звуками потрохов — как есть господин благородных кровей. Терзания сконфузившегося пана прервало движение на кровати: приподнявшись в подушках, Ян начал лихорадочно бегать глазами по комнате. С губ его срывались протяжные стоны, руки метались по простыне, словно ища там кого-то. — Ин… Индро, где ты? — вопрошал отчаянный голос, — я здесь, я с тобой, Ланселот! Прочь, чертово семя! — похоже, в горячечном сне Птачек сражался с напастью, стремясь уберечь, защитить — очевидно, кого. — Знал ведь, что не надо ему тех книг покупать. «Рыцарские романы — прекрасное чтение для молодого господина», — передразнил он с притворным придыханием жеманный голос гувернера, — черт бы побрал этих французишек. Выучил на свою голову, тьфу! — проворчал Гануш, всем сердцем надеясь, что первое произнесенное имя Элишка не расслышала. Служанка, тем временем, была занята — склонившись над Яном, поправляла подушки да вновь прикладывала к воспаленному лбу дурно пахнущую примочку — "снова валериана, избавления нет от нее," — промелькнуло в голове у Гануша. Поняв, что толку от него здесь покамест не будет, он встал и поспешно направился к выходу. На удивление, шаг ощущался бодрее: ноги, еще недавно едва волочившиеся по дощатому полу, будто пружинили, а мысли обрели ясность. Пан закрыл за собой тяжелую дубовую дверь и на пробу вздохнул полной грудью: стены не пошатнулись, тело не подвело. Во рту стояло горькое послевкусие валерианы, которое почему-то он вдруг нашел не таким уж противным.***
С тех пор, как делегация панов покинула Ратае, прошло без малого пять дней. Без непоседливого Яна рядом делать было решительно нечего — Тереза была занята работой на мельнице и почти все время Индржих снова пропадал в кузнице и на ристалище: руки требовали занятия, да непрошеные мысли так держались подальше от его головы. К тому же, в городскую стражу открылся новый набор — после нескольких месяцев беспрерывных сражений ряды доблестных воинов поредели: кто-то, хвала Господу, отправился на давно заслуженный отдых, ну а кто-то — навеки остался в полях. Мрачные думы о павших были верными спутниками Индро: каждый раз, глядя на молодых, зеленых юнцов, нанятых взамен ушедшим, он представлял у распластанных тел на земле все новые лица. Единственным рабочим способом их отогнать, что он для себя нашел, были бесконечные и беспощадные тренировки: авось выучит на пару с Бернардом таких закаленных бойцов, чтоб, случись, вновь беда, ни один не закончил жизнь на поле брани. Так что каждый день, поднимаясь с рассветом, он снова и снова брал в руки деревянный тренировочный меч и нападал, защищался, показывал связки ударов — еще и еще, пока последний выдохшийся новичок не уползет на дрожащих ногах. — Знать технику важно, но куда как важнее — предвидеть удары врага, — как заведенный, повторял он, — будь ты лучший воин, от людской подлости, как ни крути, не защищен. Полагайся не только на зрение: слушай и думай — вовремя услышанный хруст или свист воздуха за спиной могут убить или спасти тебе жизнь, — поучал он солдат. Те слушали с благоговением, ловя каждое слово: личный оруженосец пана Птачека, что сражался с ордою половцев, видел осаду с двух сторон и даже однажды прошел незамеченным мимо всей пражской армии, внушал ужас и трепет. Показаться слабым в бою с таким учителем гордость не позволяла никому: и новобранцы сражались усердно, пусть и к концу дня совсем выбивались из сил. Слава оруженосца самого пана Птачека не сказать, чтоб во всем шла на пользу: не относящихся к делу вопросов сыпалось столько, что только успевай отбиваться: такие бои давались Индро с трудом. К счастью, тут приходил на помощь Бернард: — Пятьдесят отжиманий за дерзость! Не твоего ума дело, как живет господин. — Но ведь нам интересно — про осаду, про крепость — как учиться по книге! — отвечал один из самых смелых юнцов. — Про осаду да крепость — прошу, но еще раз услышу вопрос не по делу — идешь ночью в дозор вне расписания, — тон старого вояки был угрюм и непререкаем. Индро оставалось лишь с виноватой улыбкой разводить руками; как же все-таки хорошо, что сотник — Бернард. Заправляй он сам в Тальмберге, не было б помощи свыше; а здесь он не главный: — Простите, друзья, что мог — рассказал. Давайте за дело! И снова — в тренировочный бой, пока у самых пытливых не останется сил. Ближе к вечеру он присматривал за работами в кузне — да если рабочих рук не хватало, принимался за дело сам. Подмастерье Макал взял всем на зависть: да, ковал поначалу несмело, и немного неряшливо — но талантливый черт! Спустя месяц, с подсказками Индро, изготовил свой первый кинжал: — Все равно не как тот, что для пани ковали, — придирчиво осматривая в свете неяркого факела свою работу, огорченно протягивал он. — Не спешил бы ты, Карел, — осаждал его Индро, — для первого раза очень добротно. Ученик ты способный, то правда, но слишком не зазнавайся — гордыня еще никого до добра не довела. Будешь дальше стараться, будет и как тот для пани, да и лучше стократ: усердный труженик никому не соперник. Сказал и сам не поверил: теми же словами, помнится, убеждал его Мартин — но кто же в семнадцать такое услышит? "Пустые увещевания," — со стыдом подумалось Индро, — "будто сам их послушал, когда был такой шанс. Сапожник без сапог, то и верно." Не зная, однако, что добавить к уже сказанному — как бы не повести несчастного по своей же кровавой дорожке — сослался на поздний час и откланялся. Вслед ему смотрел с недоверием Карел: солнце еще только-только клонилось на запад. На сегодняшний вечер оставалось последнее дело: и, сказать по правде, Индро бы предпочел ему еще одну битву — там хоть исход так или иначе был предрешен — либо твоя голова на земле, либо вражеская — нет ни неловких взглядов, ни встреч опосля; не потому ли так яростно он весь день бросался за каждое дело, что плохо лежит? Но откладывать некуда: сегодня его судный час — и наскоро забежав в купальню: только помыться да в порядок себя привести! — он неспешно отправился в сторону мельницы. К несчастью, дорога короткая — и, трижды обогнув двор по кругу (ничего себе круг — что почти до Ледечко!), он отправился к дому: Audentes fortuna juvat!
