Глава 6. Asa foetida
26 марта 2025 г., 14:25
В любимых зеленых глазах светилось незнакомое чувство: Индро не был уверен, что знает ему название.
Солнце давно клонилось к закату, и сейчас горело пожаром над купальнями, придавая сцене дьявольские оттенки. "Будто демон из преисподней явился ко вратам рая, чтобы увести с собой ангела," — подумалось Индро. Сам себе он казался нечистым созданием, пришедшим, чтобы увлечь невинную деву в свой жестокий мир: полный крови, страха и боли.
Дева же, невзирая на обагрившие ее волосы свет и вонзенный в душу кровавый клинок, смотрела прямо, без страха, без ненависти. Боль была, укоризна — конечно. Как мог он помыслить о ком-то другом — да еще и ее в это втягивать? Индро не был силен в языках, но считать разочарование в этих глазах казалось несложным.
Вдруг, поднявшись и оттолкнувшись от лавки, Тереза отмерила шагом расстояние до домашней двери.
— Всегда говорила, что ты знаешь, как порадовать девушку, — будто избегая смотреть на него, произнесла она куда-то в алое небо, — то про солому в укромных местах, то теперь… — покачала она головой.
— Знаю, остолоп совершенный, — отвечал Индро, смущаясь.
— Совершенный и есть! — бросила в сердцах, — Кто учил тебя делать девушке предложение? Не иначе, по-чешски не говорил! «Люблю тебя нежно, будь вечно моей — а еще и другого люблю, не серчай!» — натурально изобразить низкий голос Индро у Терезы не получилось и на последнем слове она закашлялась.
Подбежав к бадье и зачерпнув из нее стоявшей на краю кружкой, Индро осторожно подошел к ней, протягивая:
— Выпей. И молю, не так громко!
— Ты в той бадье с себя давеча пот и грязь отмывал! — оттолкнула рукой и кружка полетела наземь, расплескав воду колючим серпом.
Точно, остолоп. Нет бы из дома кувшин принести — еще б из бадьи в купальне налил.
— Извини, я…
— Чего уж! Не стоит, — язвительно прошипела она, — раз воды грязной выпью, то и в мужья содомита возьму!
Индржих оторопел. Мысли в голове наскакивали одна на другую, мешая выражаться внятно. Нет, он знал, что любовь их греховна, но в такие слова он ни разу это не облекал. «Содомия» — какой мерзкий термин! От него веяло грязью, вонью придорожных купален и заслуженными мучениями в адском котле — среди таких же отвратительных грешников.
Его мысли о Яне всегда были чистыми — о дружбе, о чести, и больше всего — о любви. Конечно, тут он немного лукавил — на задворках сознания были и те, которых он сам, заметив, стыдился: но до поры их удавалось держать в узде — и на поверхность они не всплывали. Да и если вдруг лезли — на пару с бредовыми образами с той приснопамятной ночи в Сухдоле — он их отгонял: то был горячечный бред, голод, отчаяние и, почти наверняка, тоска по женскому телу.
"Сам себе врешь," — невовремя вклинился непрошеный голос в сознание, "никакая то была не тоска по другому. Сам хотел — так хоть имей смелость признать."
"Прочь, дьявол," — прогнал его Индржих, — "тебя не хватало выслушивать! Сам в своей голове разберусь."
— Слушай, мы никогда… — не зная, что он собирается дальше сказать, начал Индро.
— Никогда — что? Друг к другу не прикасались? — отчаянно краснея, задала Тереза самый страшный вопрос.
— Нет, не это… другое. То, о чем ты говоришь, — потупившись, тихо ответил Индро.
— Ты смотри на него: сказать слово не может, а как свататься к честной девушке — так первый в ряду!
— Я не знаю, как выразить: я Яна и правда люблю, но не так, — качает он головой, — это больше, другое, сильнее. Говорю тебе как на духу как раз потому: я и прежде ведь не лукавил — и тебя я люблю, и ни капли не меньше. Но последнее, чего я хотел бы — обманом тебя получить: потому и стою здесь, с открытым забралом, как есть. Такой, как я, не подходит тебе, это знаю: но какая-то глупость, надежда заставили все же прийти.
Индро даже знал этой глупости имя: пан Птачек — все о честности меж супругами ему толковал. Быть может, у знатных господ все и просто — если невесту выбрал не сам, можно все. А если действительно любишь, то должен выбрать одно — одного. И зачем он пришел, да с кольцом этим дурацким? Неужели и правда на что-то надеялся, идиот?
— Любишь и его, и меня: одинаково сильно? — усмехнувшись, подняла бровь Тереза.
— Не хочу сравнивать, и не буду: сильно, по-разному. Но верь мне, никогда никого не любил, как тебя.
— Вот дурак, — покачала головой и обессиленно опустилась обратно на лавку, — еще и честный, к тому же, — сквозь слезы рассмеялась она.
Нерешительно присев поодаль, Индро произнес полушепотом:
— Не очень-то умный, я знаю. Но врать тебе не хотел. Теперь хотя бы ты знаешь, почему у нас не срослось: не будешь думать себе, что остыл или другую нашел. Прости меня, милая, и пожалуйста, зла не держи: если сохранишь мой секрет при себе, очень буду обязан. Я пойду, — опираясь рукой о скамейку — в свои ноги большой веры нет — Индро поднялся и сделал два шага в сторону.
— Я согласна.
Ему не послышалось?
— Согласна подумать, — продолжала она. Уж коль честность за честность — я последние годы от тебя без ума. Несмотря на… все это, — обводит она рукой силуэт Индро, — сердцу ведь не прикажешь. Хоть мое и явно желает мне зла.
— Сколько потребуется, — горячо ответил Индржих, — я буду ждать, словно преданный пес. Никогда не хотел бы видеть рядом другую.
— А как же другого? — был на это вопрос.
На мгновение представился Ян — в подвенечном платье и с венком из ромашек на голове. С изогнувшей губы хитрой улыбкой: «Согласен?», жеманно, по-девичьи хлопал ресницами. Содрогнувшись от такого видения — уж точно не этого он бы хотел! — и смущаясь, Индро сказал:
— Ведь я уже объяснил, — собравшись было повторить свою речь, он, вдруг прислушавшись, поднял голову: в отдалении послышался топот копыт.
Звук был неправильный — то не усталые путники входят в город, и не стража возвращается с ночного обхода. То был гонец, и весть его срочная. Моментально перед глазами встала та же картина — вот скачет сквозь Скалицу такой же вестник беды: влетает сквозь распахнутые ворота замка, а на горизонте уж армия — несокрушимая, неостановимая, сжигающая все на своем пути. Алые всполохи неба только дополняли наваждение: то не Ратае спать собирается, то родная деревня горит.
Выскочив на дорогу в смятении, он встал на пути, дожидаясь гонца; поспешно вытирая слезы краем передника, Тереза поспешила за ним.
— Стой! Тпру! Куда и зачем? — преграждая путь всаднику, выкрикнул Индржих: собственный властный голос чувствовался чужим, нездешним.
С неудовольствием тот остановился:
— Не видишь, спешу? Дело срочное, из Кунштадта в Ратае приказали везти, — потрясает зажатым в руке свитком пергамента.
Из Кунштадта. Гонец. На скаковой лошади. Сердце вдруг пропустило удар.
— Я пану Птачеку оруженосец! Посмотри на доспех — в местных гербах. Сейчас же давай, мне должно знать новости, — чуть тверже, чем сам в себя верит, требует Индро, и протягивает руку вперед.
— Оруженосец? А что ж ты не с ним?
Вот ведь засада — в двух словах не ответишь: напустив на себя грозный вид, он подвигается ближе:
— Отдавай, если жизнь дорога: церемониться в спешке не стану!
За плечом пораженно выдыхает Тереза:
— Индро…
Очень хочется повернуться и успокоить, сказать, что это для дела, что пустые угрозы — но тогда снова погрешит против уговора: не он ли в подобных этому случаях вполне приводил слова в действия?
— Хорошо, не серчай: вот письмо, — отвечает бледный, в тон бумаге, гонец.
Трясущимися руками — успокоиться, срочно! может, там ничего особенного и нет — ломая печать и чуть не порвав при этом пергамент, Индро, бормоча вслух, пробегает глазами короткие строки, цепляясь за главное имя: «…венгерские недобитки… Птачек еле живой… мертвы… утерян…». Каменея лицом, возвращает бумагу гонцу.
— Иди куда шел: доложись сотнику, Бернарду — найдешь его наверху, в верхнем замке. Разбуди: новости скверные, важные. Скажи, что печать на пергаменте Индро сломал. И что я уехал — в Кунштадт, пусть меня догоняют, — бросает отрывистые фразы, глядя прямо в глаза.
Не желая задерживаться ни секундой дольше подле рыцаря с помертвевшим взглядом, всадник пришпоривает коня и во весь опор продолжает свой путь в Ратаевский замок.
Повернувшись к Терезе, Индро замирает в нерешительности: разговор ведь еще не окончен, но выезжать нужно сейчас же. От паники, ледяной хваткой объявшей все внутренности, выбирать выражения не получается:
— Яна ранили — один недобитый венгерский мудак; я должен ехать, скорее, — боже, хоть бы не подумала, что ей пренебрег.
Прижав руки ко рту, Тереза — милая, умница, все поняла! — выдыхает:
— Поезжай, быстрей ветра! Подожди лишь минуту, соберу хоть чего-то в дорогу.
Спешно бросившись в дом, бросает в походный мешок что подвернется под руку: несколько яблок, сушеную снедь и кинжал: только бы не сгинул в пути.
— Вот, держи: что смогла, положила. Бог пребудет с тобой, поезжай, и возвращайся живым — и с живым!
— Спасибо. Вернусь, обещаю.
Коротко сжав ее руку в своей, Индро впрыгивает в стремена и бросается прочь.
Вслед ему смотрит, забыв как дышать, Тереза: любимый много лет Индро внезапно открылся ей с совершенно другой стороны. Остолоп и нахал — но до грани, которого она знала раньше, исчез: на смену ему пришел грозный воин, что, не дрогнув, мог на месте прикончить врага. Это было тревожно, это было… волнующе? Усилием воли заставив биться в нормальном ритме бешено стучащее сердце, вытирает и так уже подсохшие слезы рукой и отправляется в дом.
«Такая, значит, это любовь?»
***
Путь до Кунштадта неблизкий: три дня — но это с обозом и остановками на ночлег. Если же одному, да на верной Сивке — то всего двое суток, и можно не спать: все равно не получится, так чего терять время? Почти не разбирая дороги, Индро мчится вперед, в черную ночь. "Только б подковы не подвели — ведь давно сменить надо было," — думает он, зарываясь пальцами в черную гриву. И верно: как ковать для других — это сколько угодно, невзирая на усталость и время суток. А себе хоть четыре подковы сладить — ведь надо на то час от силы — на это времени, видите ли, не хватило. "Сапожник без сапог и есть," — мысленно клянет себя он. В темноте ночи взгляду не за что зацепиться — и перед глазами возникают видения, одно хуже другого. Вот Яна разит мечом в живот Эрик: вонзает стремительно, и еще, и еще. Или шальная стрела летит в спину, и Ян падает замертво. Или вот еще: тяжелый молот с размаху опускается на пшеничные волосы. Тут сердце Индро замирает, и, бросив поводья, он с силой бьет себя по щекам. "Нет, забудь, невозможно! Написано было: еле живой. Еле — значит, рана серьезна, но выжить он может. Не может, а должен! Не может погибнуть мой Галехот!" — он не останавливается, и продолжает бить. Кожа горит, на ней какая-то незнакомая влага — до крови, что ли, скулу разбил? Смотрит на руки: в скупом свете луны чуть покраснели, но на них лишь вода. Только сейчас Индро понимает, что плачет — без остановки, и совершенно безмолвно — только ручьями выливается из глаз вся душа. Что там было написано точно? Еле живой? Или чуть живой? Или — страшно даже подумать — с приставкой «не»? От страха, леденящего душу, не получается мыслить здраво, и недавние воспоминания — будто во сне. Точно ли прочитал верно? Может, в странствиях подзабыл все письмо? Может, буквы, как раньше, прыгают со строки на строку, и он их неверно читает? Нет, посланник сказал: «что ж ты не с ним» — значит, жив! Быть оруженосцем подле трупа нет смысла. "Если выжил, то справится — только бы мне успеть! Он совсем один там, среди незнакомых," — полоснула ножом по сердцу новая мысль, — "Что там Кунштадские? Как его примут? Лечат ли, ходят за ним? А вдруг в бреду что сболтнет, и повесят?" — вдруг последняя мысль вышибает из легких весь дух. "Так не доеду, нельзя. Не сдаваться! Он меня, может, ждет — а я посередь дороги, в соплях," — а что, если не ждет? Два дня в пути был гонец — что за два дня может случиться? "Все, что угодно," — мерзко щерясь, подсказывает дьявольский голос внутри. "Заткнись, ненавижу," — и снова в руках поводья: снова Сивка, почуяв страх хозяина, несет того по лесу во всю прыть. Пока мимо проносятся, сливаясь в плотную стену, деревья, память подкидывает предпоследний их разговор. В двух днях пути, погружаясь все глубже в горячечный сон, Ян вспоминает о том же.***
— Что ты делать намерен теперь? — спрашивает его, сидя на полу в темном погребе, Индро. — Жениться, что же еще? Как свадьбу устроим, Гануш будет должен Ратае отдать. Там и посмотрим. А сам что? — продолжает он неоконченную накануне тему. — Да вот, — непослушными пальцами Индро достает из нагрудного кармана кольцо, — мастер утром занес, а я за тревогами забылся совсем тебе рассказать, — протягивает его Яну. Тот подвигается ближе к свету и крутит его под разными углами: даже в свете тусклого факела небольшой изумруд в обрамлении серебра сияет насыщенно: темные грани вбирают весь свет и отдают многократно, сыпля волшебными искорками. — Смелый камень. Как раз ей подходит, — выносит свой вердикт Птачек. Возвращая кольцо, задевает теплую шершавую ладонь — и в этот раз не отнимает руки. Сжимает некрепко, запечатывая кулак пальцами и накрывает второй. — Как думаешь, согласится? — Всенепременно. Я бы точно согласился, — тихо добавляет Ян и, помедлив, — надеюсь, у вас все получится. Девчушка уж больно славная, достойна такого, как ты. — Достоин ли ее я — вот что меня тревожит, — отзывается Индро понуро, — начинать супружескую жизнь со вранья — плохая примета. — Ну как вранье — недомолвка, — подумав, протягивает Птачек, — но согласен, нехорошо. Думаешь, отвернется, если расскажешь? Индржих поднимает на него взгляд в удивлении: — С ума сошел — как об этом кому-то сказать? И зачем рисковать? Без того донесли: что ж теперь, сразу к рихтаржу отправиться, али к Папе, чтобы наверняка? — Наш старик бы сейчас преисполнился гордости, если бы слышал: в один ряд с Папой Римским не каждый день угодишь, — усмехается Ян, — Прости, поспешил: ты ведь толкуешь о Римском? Или о том, что сидит в Авиньоне? — Все шутишь. Совсем жизнь не мила? — Сейчас — очень даже мила, — улыбается Птачек и тянется к столу за стоящей там банкой, — И еще милей станет, если сыра подашь: на голодный желудок мыслитель из меня никудышный. Сейчас покажу, как по-пански тревоги развеивать, — взяв тупой нож со стола, ловко отжимает у банки стеклянную крышку и загребает прямо оттуда ломтем, — речь ведь не о Папах, будь они оба здоровы, и не о рихтарже. Речь о Терезе. Ты же ей доверяешь? — отправляет в рот яство и смотрит прямо в глаза. — Никому я не верю настолько. Себя ей доверю без тени сомнений, но ты — то другое. Не могу я тобой рисковать, и не буду, — качает он головой. Ян не знает, что на это ответить — как развеять чужую печаль. Вдруг хочется обрядиться в белую рясу и мудро промолвить что-то о вере, о том, что супругам не должно друг от друга секретов таить — но он ведь и сам не уверен: как такое поведать невесте? Чем объяснить эти чувства? До этого дня он сам даже не знал, каким словом их называть. Простое «люблю» сорвалось с языка, когда больше не было сил держаться — но только сказав, он признался себе самому. И ведь верно — какой еще дьявол заставит так сильно желать счастья другому, забывая себя? Как еще объяснить, что хотелось быть рядом — и в бою, и в миру? Защитить — от меча, от обиды, от себя самого; слушать, как тот смеется, как дышит — даже то, как молчит. И касаться — касаться хотелось не меньше: то, что казалось помутнением рассудка от голода, да и от отчаяния в последнюю ночь при осаде, в сытом покое никуда не ушло. Ян не смог бы позднее объяснить, как он тогда на это решился: потребовалась вся его смелость и немного взятой взаймы — и фортуна не повернулась спиной к своему любимцу — Индро ответил на поцелуй. Движения были неловкими, скованными — словно каждый боялся, что его оттолкнут — но страх каждый раз не сбывался: только тихие вздохи просили о большем. Временами он все еще думал, что это был сон: горячечный бред истощенного разума. Но Индро вернулся: и теплые руки, обнимающие за плечи, согревающие ледяную ладонь, когда догорает камин — будто напоминали, что все наяву. Никаких слов не нужно — пусть только пронзительные синие глаза смотрят все так же открыто: для счастья Яна довольно и этого. — Не знаю я, что сказать тебе, Индро: самому вскоре такой разговор с невестой вести. Посему поделюсь с тобой лишь Ганушевой мудростью: семейная жизнь — это труд. И не тот, что под супружеским долгом имеют в виду, а моральный: не врать, не утаивать, да жене желать счастья. Быть может, за честность и не такое простят. — Пока я от женщин за честность получал лишь по морде, — отвечает Индро, — Что скажешь не так, сразу — нахал и кобель. А что я могу, коли зубы кривые иль танцует ужасно? — насчет первого он, конечно, погорячился: цыганка, с которой просил его свести Ясак, была вполне симпатичной — вот только количество спиртного, выпитого, к тому же, на голодный желудок, никак не способствовало красноречию. Ян закатывает глаза: в этом весь его Индро — справедливости ради, обходительности его никто не учил, но ведь каждый мужчина, что вырос не в монастырских застенках, должен знать, что такое вслух ни одной девушке говорить не пристало! — Как Тереза терпит тебя, ума не приложу, — веселится он, — я б за такое еще и на дуэль вызвал. — Ты и вызвал однажды, не помнишь ли? — Да, и проиграл лишь потому, что с похмелья был: вперед мне наука. — Что ж, буду учиться на чужих ошибках: перед встречей с Терезой — только вода. Не хватало еще, чтоб она мне дуэль предложила. — Она может, — хохотнул Птачек, — девчонка — огонь: «Эй, козлоебы!» — и стоит одна перед бандой разбойников: это ж надо додуматься! — Да уж, — с нежностью протянул Индро, — отвлекла она их как раз в нужный момент: секунда — и мне был бы конец. — А еще о чем-то бывало, чтоб Терезе ты врал? — вдруг нашелся Ян. — Не припомню такого, — развел Индржих руками, — не приходилось: она лучше всех — все поймет, не осудит, да и не о чем врать было. — Вот твой ответ, — посмотрел Птачек серьезно, — если это судьба, то все просто: не нужно умалчивать или недоговаривать. Тебе повезло несказанно: найти женщину, которой не хочется врать! — И то верно, — он улыбнулся, — только я страшусь все равно. — Странно было бы не бояться. Но будь смелым, Индро, уж мы с тобой знаем, что это — единственный путь. — Спасибо, — сердечно промолвил его лучший на свете друг. Обрадованный было своей блестящей догадкой, Ян вдруг помрачнел: а самому-то как быть? Индро свою Афродиту нашел — или, скажем, Афину — неважно; но его, Птачека, никто не спросил. Какой будет та Житка? Как к ней подступиться? Сможет ли сам он последовать своему же совету? Будто читая его мысли, Индро отзывается: — Почему, кстати, Гануш думает, что вы «договоритесь»? Может, у Житки есть тоже секрет? — Может, и есть. Хочу ли я его знать — вот вопрос. Уж думал: страшная или с дитем — дядя все отрицает. Честно сказать, в голову ужасы один пуще другого лезут теперь: лучше б не спрашивал! — Не увлекайся тем слишком: что б ни надумал, а жизнь все равно интересней окажется, — голова Индро откидывается на лавку и мечтательный взгляд устремляется вверх, — это я уже понял, закон такой есть. — Успокоил, философ, спасибо, — кисло морщится Ян. — Все равно не узнаешь, пока не увидишь своими глазами. А пока не увидел — считай, что и нет. Ни секретов, ни Житки. Как откроется правда — будем кумекать: может тоже разумное что подскажу. — Ты? Разумное? Да ни в жизнь! — Ну раз пану советы мои ни к чему, займусь делом: давай сюда банку, — потянулся к нему Индржих. Вместо ответа Ян зачерпнул куском сыра варенья и своей же рукой поднес к его рту. Вопросительный взгляд — а, и ладно, никто же не видит: и Индро с недоверием откусывает от предложенного лакомства. И верно: вкус райский — кисло-сладкие ягоды, да с пряным сыром создают совершенно непередаваемое сочетание. — Никогда бы не подумал, что настолько разные вкусы так славно встречаются вместе, — блаженно протягивает он. — Вот и я так не думал. Но бывает, случается такая любовь. — Что ж, тогда — за любовь! Не посрамим же чести святого отца — нам нужен новый кувшин!***
Образы наплывали друг на друга волнами: Ганушево бородатое лицо вдруг обрастало длинными русыми волосами и склонялось над ним — слишком близко, заслоняя свет и съедая весь воздух вокруг. Иногда вдруг глаза его становились пронзительно-синими, и говорил он голосом Индро: умолял не уходить и остаться на грешной земле. Прохладными девичьими руками Индро вдруг подхватывал под затылок и прислонял к губам глиняный флакон: какое-то горькое снадобье вливалось в уста — а хотелось бы его губ! Тогда Птачек морщился и просил о спасении: «убери эту гадость, и сам поцелуй!». В ответ Индро с пшеничными — с чего вдруг? — волосами смеялся неловко и просил продолжать, и Ян снова послушно пил. Через миг снова Ганушева борода беспокойно охватывала его взглядом, и качалась тревожно: «Господи, помоги». Среди сплетения голосов, все время чего-то требующих — будто мало он сделал — слышался, повторяясь, один: все читал какую-то знакомую сызмальства молитву. "Kyrie eleison," — повторял он, срываясь, "прошу, умоляю, дай ему жить". К кому он взывал? Уж не к Господу ли? К тому, что был глух, и не слышал молитв? Может, это к нему обращался тот голос? И о чем он просил? На дерьмовой латыни ведь не разберешь. — Вот сказал бы нормально, чего тебе надобно, — ворчал в полудреме Ян, — я бы, может, ответил, — и забывался тревожным сном, чтобы вновь просыпаться в поту, в лихорадке. Открывая глаза, снова видел Ратае, и вдыхал ароматы лавандовых полей. "Какая, к черту, лаванда?" — пришла непрошеная мысль, — "отродясь ей в Ратае не пахло. Только разве в купальнях, если очень просить." — Kyrie eleison, — повторял голос Индро, — все, что хочешь, отдам. Буду праведно жить — как потребуешь, не трону больше ни пальцем руки. Только не забирай его у меня, только не дай ему уйти. От возмущения нашлись силы даже поднять пудовые веки: — Это что еще значит — не прикоснусь? Забирай свои клятвы обратно немедля! — голос, спавший несколько дней мертвым сном вместе с хозяином, подвел его: и вместо возмущенного окрика из горла вышло только беспомощное сипение. Проснулся, живой! Хотя, кажется, снова бредит. Индро склонился над кроватью и нежно провел рукой по слипшимся волосам: — Хвала Господу, — с чувством произнес он, — я знал, знал, что ты справишься! Прикосновение теплых шершавых пальцев было приятным — куда более, чем от тех холодных ладоней, что вливали в рот нестерпимую гадость. — Рад слышать, что образумился. — О чем ты? — О клятве, что ты приносил тут минуту назад! Вот черт. Не иначе, и вправду дьявол попутал. Быстро отдернув руку, Индро отстранился. И даже руки сцепил за спиной — словно так будет надежнее. Поморщившись, Птачек вздохнул: — Что, если это было моим лучшим лекарством? Все равно не притронешься? В ответ Индро лишь покачал головой: — Одним глазком из могилы выглянул и уже снова шутит. Неисправим. — Так не умер же, чего мне скорбеть? Память тут же услужливо подкинула Яну ответ и, резко вдохнув от прострелившей все тело боли, он подскочил на постели: — Гануш! — Жив, здоров, успокойся. Всю крепость на уши поставил уже. Медленно выдохнув, Ян завалился обратно в подушки: — Похоже на дядю. Что Ульрих? Матей? Зах… — о чем только спрашивал, сам же все видел. — Ульрих жив, отделался легким испугом. Молчание Индро красноречивее слов дало понять судьбу двух других. — Курва… Выродок, блядь, козлоеб! Ну ничего, он вполне получил по заслугам. "Похоже, оправится," — подумалось Индро. На ярость силы нашлись — значит будет жить дальше: на одном только гневе. Ему ли не знать — как и цену, которую за это чувство заплатишь: враг повержен, а дыра в душе только растет. Эрик. Гануш уже успел просветить его о нападении во всех неприятных деталях. Повинившись, качал головой: "Ян хотел тебя взять, да я не позволил — совсем не предвидел такую напасть." Индро злился, прокусывал до крови щеку — но показать своих чувств перед паном не смел. Это должен был быть он — на земле, лицом к лицу с Эриком: это он должен был снести его голову с плеч. Он, не Ян, что получил воздаяние за его, Индржиха, личные грехи. Индро снова почувствовал, как гнев заливает его с головой: сцепленные за спиной руки впились друг в друга ногтями, обдирая обветренную в дороге кожу на костяшках пальцев. Вдох и выдох: злостью делу уже не поможешь — Яну он сейчас нужен совершенно другим. — Кстати, об этом, — вдруг спохватился он, — проезжал я той дорогой: ни одного тела нет, да и следы борьбы смутно видны: только если присматриваться, заметишь неладное. — Наверно, прибрали, — смотря куда-то в пустоту перед собой, отвечал ему Ян, — так всегда делают, если места не совсем дикие: а тут уж совсем на подъезде к Кунштадту — незачем наводить ужас на случайных гостей. — Наверное, в спешке, — мрачно протянул Индро, — стрелу не заметили, — и достав из-за пазухи оную, протянул ее Яну, — кажется, какой-то счастливчик ее пропустил. Не веря своим глазам, Ян протянул руку: на этом простом движении перебинтованное плечо отдалось немилосердной болью. Прошипел, но руки не отдернул: — Дай посмотреть! И верно, та самая: наконечник насквозь прорезал янтарь, и торчал из него самым кончиком — ровно через четверку. Уродливой чернотой — будто муха, увязшая в меде — держался внутри и будто пел ему: «В другой раз будешь ты». Отогнав наваждение, Ян глухо вымолвил: — Я тот счастливчик, представляешь себе? Задохнувшись от представшей перед глазами картины — а если б не кость? — Индро отвечал севшим голосом: — Слишком хорошо представляю. Хвала Господу, что она не в тебе. — Хвала мастеру, если на то уж пошло. Без железной руды вряд ли б выдержала. Кстати, где мои вещи? — вдруг вспомнилось все: и о цели поездки, и о своем хитром плане. Что, если все разгадали, пока он лежал тут в бреду? — В сундуке вроде, чистые, но я сам не смотрел, — недоуменно отвечает Индро, — выздоровление быстро идет, я смотрю — беспокоишься уже о нарядах? — Не о нарядах, дубина, о деле! — Что же за дело такое в тех платьях лежит? — Надо мною смеется, а сам все о платьях! У меня там подарок для Житки лежал. Не нужно другим его видеть: ты найди — и к себе перепрячь до поры. Все еще ничего не понимая, Индро подошел к сундуку: — Хоть скажи, что я среди твоего исподнего ищу! — Кости, янтарные, дюжина — вот ровно как эта, — подумав, добавил устало, — не хватает одной. На дне сундука и правда нашлась россыпь сияющих кубиков: собирая их в руку по одной, Индро считал — ровно одиннадцать. Подобрав последнюю, не сдержавшись, посмотрел сквозь нее на свет из окна. "Точно как Радцигова: лучи на грани расходятся медным солнышком," — восхищенно думает он. Перекатывает кость в руке и чувствует странное: будто противясь естественному движению, непослушный кубик задерживается единицей вверх. — Ты бы мастера гроши вернуть попросил: кость неровная, — присмотревшись внимательнее, говорит Яну Индро. Со стороны кровати донеслись только тихие всхлипы и сразу же после — недовольное шипение. — Святая ты простота! Я за эту неровность платил. Только тихо: не надо, чтоб нас услышали, — сквозь глухой хохот выдавливает Ян. Только сейчас поняв, что он видел, Индро пораженно выдыхает: — Так это специально? Значит, у Радцига тоже… Внезапное осознание бьет его под дых: о мече ли была та ссора? Или кость, что он видел, имела такой же секрет? Вопросов к отцу только прибавилось: точно нужно при случае будет его расспросить.
