Глава 13. Culpa poena par esto
30 апреля 2025 г., 00:30
Индро не помнил, как вышел из комнаты Яна, не помнил он также, как добрался к себе и осел прямо на пол, подперев собой закрытую дверь. Все, что он помнил — широко раскрытые от ужаса глаза друга, которыми тот смотрел в пустоту перед ним.
Кажется, он ему ничего не сказал. Лучше, наверное, так — нет таких слов, которыми можно бы было поправить то, что он сделал. Индро попытался напрячь свою память — нет, вроде бы что-то бессвязное бормотал: вроде «прости» и «мне жаль» — для кого это покаяние? Яну так точно оно ни к чему. Боже, как, почему — что в него вселился за дьявол? Индро вцепился в собственные волосы и потянул их от корней: кровь прилила к голове, но никак не ускорила движение медленных, вязнущих в тине мыслей.
Вот и все. Тот, кто был ему дороже всего, кого он поклялся защищать и любить — лежит в одиночестве, в своих темных, холодных покоях и всей душой ненавидит его — и абсолютно в том прав.
В памяти вспыхнула другая картина: Ян обнимает его, притягивает к себе ближе мелко дрожащими руками и тянет носом его аромат: пота, крови и какого-то стылого ужаса. Гладит ледяными пальцами по спине и утыкается в шею, едва касаясь, горячими от прилившей к ним крови губами. Это было сегодня? Или когда-то давно? Наверняка раньше, он не мог этого сделать сейчас. Или?..
Господи, за что же все это? Он не заслужил. Не после всего, что он сделал. Совершенно не так он представлял себе, как такая их близость впервые случится. Да и вовсе не представлял, если честно: это были те мысли, что держались в потаенном уголке, под запретом и в запертом на семи замках сундуке.
Он должен бежать — как можно дальше от Яна: нельзя оставаться, он так причинит только еще больше боли. Он должен исчезнуть — будто никакого Индро и не было никогда.
***
Ян проснулся на следующее утро один: в той же позе, в которой заснул — одеяла на нем не нашлось, тело прикрывала лишь простая рубаха. В комнате не было холодно — в камине по-прежнему теплились угольки, согревая небольшое пространство, но Яна била крупная дрожь: тело горело, как в лихорадке, будто повторяя ту бесконечную ночь, что он провел в первые свои дни в Кунштадте: только в этот раз никто не пришел, не держал у его лба намоченной ткани, не поил зельями и не молился о чуде, что должно его вытащить с того света. Молиться больше было и некому: единственный, кто мог делать это так горячо и так яростно, что и вправду докричался до неба, покинул его в ночи, не помня себя от собственной боли. В окно пробивались первые солнечные лучи: светили настырно в лицо, но совершенно не грели. Поморщившись, Ян поднялся с кровати и, не желая смотреть на учиненный вчера беспорядок, отшвырнул тряпичные останки шоссов босой ногой под кровать и подошел к висевшему на стене небольшому мутноватому зеркалу. Чтобы поднять взгляд на свое отражение, потребовалось чуть больше смелости, чем он ожидал, но, прикрыв на секунду глаза — просто легкое головокружение — он все же осторожно приоткрыл веки. Зрелище, представшее перед взором, было печальным: потерянный взгляд, напряженные, словно сведенные судорогой, плечи и россыпь стыдных отметин по телу. Подойдя на шаг ближе, Ян неуверенно коснулся пальцами побагровевшей кожи на правом плече и тут же отдернул — всю руку пронзила острая боль: унявшаяся было рана дала о себе знать с новой силой. Скривившись от собственной трусости — что он теперь, боится легкого дискомфорта? — надавил пальцами снова, сильнее, намеренно. Больно — да, но через два выдоха легче: нечего из себя строить принцессу — будто в бою не получал травм серьезнее в несколько раз. И все же долго рассматривать себя не хотелось: отвернувшись брезгливо от своего жалкого двойника, Ян подошел к сундуку. Поверх аккуратных стопок одежды лежал плохой набор игральных костей. Он хмыкнул, смахнув их на дно: и верно, совсем несчастливые. Вытащил первое, что попалось под руку: какая-то белая льняная рубаха и парчовые шоссы; надел на себя и вернулся к своему отражению — стало чуть ли не хуже: отметины на груди рубашка не прикрывала совсем, низ выглядел так, будто собрался на прием к королю, а верх — будто в поле землю пахать. Выругавшись сквозь сжатые зубы, сбросил одежду и вытащил новую: красный пурпуэн слишком яркий и режет глаз — кто такой вообще заказал? — белый слишком нарядный, синий вроде бы ничего: грудь и шея прикрыты, в глаза не слишком бросается — вот и славно. Коротко кивнув своему отражению, Ян вернулся к заброшенному в агонии ночи столу: поверх раскрытых расходных книг — вчерашний пергамент, и с этим списком он так до конца и не разобрался. Уселся за стол и поморщился; подогнул ногу под себя не по-пански — так вроде немного удобнее — и подпер рукой голову, склонившись над желтоватой бумагой. «Макал — удар булавой по руке, Пешек — сильный ушиб головы — зачеркнуто — несерьезно, Либор — вывих правой лодыжки, Войтех — украдена лошадь…» — список тех, кому был причинен в заварушке ущерб, растянулся на две страницы мелким убористым почерком местного писаря. Имени же, которое не выходило у Яна из головы и почему-то сейчас причиняло невыносимую боль, в списке, разумеется, не было: его обладатель бы и не вздумал на что-то пожаловаться и попросить у судьбы — или хотя бы у города: тот охотнее бы откликнулся! — возмещения. Он даже у Яна ничего не просил: все только молчал, отстранялся — и вот, вчера сам забрал все то, что ему причиталось. В сознании вспышками пронеслись картины прошедшей ночи. Его Индро — его чуткий, любимый Индро — будто исчез, уступив место какому-то дьяволу. Когда его подменили, Ян не заметил: и разве бы стал он сопротивляться тому, кого так любил? Он доверял — свою жизнь, свой самый страшный секрет, свои мысли: не довериться телом было бы просто смешным. Это же просто тело, ведь так? Почему же тогда больнее всего было не при движении правой руки и не сидя за неудобным столом, а в груди: при каждом вдохе и мысли о друге? Ян раздраженно тряхнул головой: перед глазами подозрительно влажно поплыло — что за глупые мысли? Разве сам он не того же хотел? Разве ночами, когда оставался один, не подобные представали перед глазами картины? Подобные, да не совсем: признаться по-честному, совершенно другие — в них Индро был верен себе — да и тело не реагировало предательской болью. Будто бы он об этом не знал: в жизни всегда все выходит иначе, чем представляешь в нежных мечтах. Разнылся, аки невинная дева! Злость на себя — на свои ожидания — поднимала внутри зубастую голову: смотрела, оскалившись, и нашептывала гадкое — мол, тебя не поймешь: то подавай тебе близость, то тебе слишком больно, быстро, неправильно. Определился бы уж, и не мучил ни себя, ни другого. Новая мысль вспыхнула и сразу погасла: если так все и должно было быть, почему Индро извинялся за что-то и тут же сбежал? Хотя — это же Индро: не поймешь, что с ним происходит — Ян пытался несколько месяцев, и без особых успехов. А может быть, дело в нем, в Яне? Осознание пробежало липкой дрожью по телу: что, если он его оттолкнул — теперь окончательно? Напрягая сознание — не слишком нынче услужливое — он пролистывал воспоминания о вчерашнем в своей голове: ведь только упреки — вслух и молчаливые — Индро от него слышал: мол, будь тише, будь аккуратней. Наверняка Индро воспринял все на свой счет — что Яну с ним плохо — вот и ушел. За что он так с ним? Ведь видел, что другу плохо и больно — решил добавить еще, чтобы не было скучно? Сжав челюсти, Ян спрятал в ладони лицо и для верности еще и зажмурился — но видения прошлой ночи были выжжены на внутренней стороне век: от них так просто не спрячешься. Индро нужно было найти — и бросив еще один быстрый взгляд в зеркало и затянув воротник еще туже — чтобы не было видно отметин — Ян быстрым шагом вышел из комнаты.***
Индро скакал в ночь, в пустоту, не разбирая дороги: нужно было только бежать, обязательно уходить прочь от Ратае и от всех, кого оставлял позади. "Может быть, я не смогу принести больше боли, если уйду достаточно далеко," — думал он беспрерывно. Стоило бы дойти до этой мысли еще долгое время назад: идиот, идиот! Но повернуть время вспять не представлялось возможным: и Индро скакал — дальше, дальше, сбиваясь с дыхания и загоняя верную Сивку, зацепляя по пути через лес боками колючки и ветки. Глаза щипало, щеки саднило — от каких-то острых шипов на некоторых ветках оставались порезы. Внимания Индро это не привлекало: какое дело ему до какой-то кожи лица? Предрассветные сумерки уже занимались, когда взгляд зацепился за родные места: Сивка принесла его к Ровне. Сбавив шаг, он обмяк в седле, припал к шее лошади и наконец горько заплакал: обильная влага липла к густой черной гриве, не слишком, впрочем, ее утяжеляя — влажный росистый воздух казался еще тяжелее собственных слез. Сколько так прошло времени, он не заметил: судя по предрассветному мареву, что занялось на востоке, то был час от силы. Повернул голову вбок, и сквозь прилипшие к лицу волосы — черные, конские — увидел до боли знакомый пейзаж: старый дом, липа — а под ней — перекопанная меньше года назад земля. Сердце хотело бы сжаться от этого вида, но тиски, мертвой хваткой державшие его много месяцев до того, были и так на пределе — и вместо горя он ощутил лишь пустоту. Спешившись — а на самом деле, свалившись мешком — с лошади, он подошел к могиле родителей и опустился на оба колена. — Я кругом виноват, запорол все на свете, — произнес он зачем-то вслух — кто его мог здесь услышать? — Отец, ты был прав: я меча недостоин, — и, открепив от пояса ножны, возложил их на изголовье последнего пристанища Мартина, — Обещал найти и нашел: хоть ты о том не просил; а твою главную просьбу — остаться в душе человеком — не выполнил. Я не прошу избавления, не прошу отпустить мне грехи, — склонив голову до земли, говорил он, — прощение мне не будет даровано, и его я не заслужил. Лицом он приник к стылой влажной земле: солнце еще не начало пригревать, и ужас и боль, затопившие сердце, земля принимала в себя, как родные — хотелось соединиться с ней, стать одним целым — пасть в ее объятия и забыться долгим, свободным от кошмарных видений сном. Поднявшись нетвердо на ноги, Индро подошел к Сивке и раскрыл седельную сумку: очень кстати, все нужное есть. Липа над головой равнодушно покачивалась — мол, мне все равно, я, поверь, не такое видала. Сложив пополам тугую веревку — носил про запас: вдруг подпруга порвется невовремя — Индро размеренными, методичными движениями завязывал узел: сосредоточенно, будто чистил оружие или ковал в кузнице меч. Получалось недурно: руки все же к ремеслу приспособлены. В голове было пусто — совершенно, совсем. Почему-то ранее представлялось, что люди, решившие уйти из жизни по собственной воле, должны метаться в страданиях, мучиться мрачными мыслями, представлять, как без них сложится жизнь на земле. Этого Индро не чувствовал: в душе пустота и решимость — и только. Подобравшись к висящей на нужной высоте ветке, Индро пару раз ее дернул — проверил на прочность: ветвь держалась как каменная. "Хорошо," — думал он, "выдержит". Оглянувшись в поисках опоры для ног, он вцепился взглядом в пустую, выжженую на много верст землю: ничего, ни пенька, ни поленца. Можно было спуститься в деревню: наверняка от домов брус остался, но мысль снова куда-то идти сама по себе выбивала из сил: каждый лишний шаг казался чрезмерным усилием, святотатством по отношению к дому. Взгляд привлек камень, лежавший в изголовье могилы: а что, подойдет. Повинившись еще раз перед родителями: "Мне для дела: его вам позже вернут, когда я уже буду по вашу сторону", он подтащил камень ближе к выбранной ветви: тяжелый, зараза, мышцы неприятно тянулись. Дело за малым: наверное, нужно произнести какую-то молитву? "Господь тебя и тогда не простил, а сейчас уж тем более отвернулся. Если он вообще есть," — произнес в голове неприятельский голос, — "Тебя здесь только вороны и слышат". И то верно: взобравшись на камень и неловко на нем балансируя — поверхность скользкая от росы — Индро примерил пеньковое ожерелье: да, в самый раз. Прикрыв глаза и выдохнув с облегчением, перенес вес на пятки и был готов соскользнуть. — Индро! — голос в тишине разоренного города прозвучал слишком резко: громом среди ясного неба. Индржих поморщился: он так ждал тишины, а с другой стороны жизни зовут, будто режут пилой по металлу. Когда же он обретет свой покой? Чуткий слух уловил шорох шагов по влажной земле: что, демоны ходят не по иссохшим углям? Нехотя подняв взгляд: что за черт? Кто решил его потревожить? — он удивленно воззрился на возникшее напротив видение: ангел, в простом белом платье, в волосах — мелкие ветки, стоит перед ним.***
Житка стояла ни жива ни мертва: открывшаяся ее взору сцена леденила кровь в жилах. Не сказать, чтобы она не ждала увидеть что-то подобное — но столкнуться в действительности с тем, как кто-то намеренно собрался лишить себя жизни — опыт за гранью того, к чему можно себя подготовить. Сказать правду, за Индро она решила проследить из чистого любопытства — и может, самую малость — из страха: все еще было совсем непонятно, на что может быть способен лучший друг ее — теперь уже — мужа; стоило за ним присмотреть. Свадьба вышла совершенно не как в юных девичьих мечтах. Верно матушка сказывала: такое событие — одно на всю жизнь, и ты его никогда не забудешь. Что ж, Житка, быть может, и хотела бы стереть из памяти весь этот день, но теперь точно знала: ни одно зелье, что варили под покровом ночи в подвальных лабораториях травники, такое воспоминание изгнать не способно. "Может, это какой-то земной закон — что большие события притягивают неприятности?" — думалось ей, пока служанки снимали с нее безнадежно испорченное белое платье, да омывали ей руки и шею. Взглянув на подвенечный наряд, нервно хихикнула: "А так выходит, что все по обряду: алое да на белом, как и пристало невесте," — подумалось ей невпопад, — "Поднесу платье супругу — точно оценит." К горлу тем временем подкатывала незамеченная в суете тошнота: насыщенные розовые капли, текшие с тела, вызывали к жизни образ часовой давности — как брызнула темная кровь — не оттуда, где Индро показывал, а оттуда, куда смогла ткнуть кинжалом. Получилось совсем не как по учебнику: хоть хват и был правильным — это, наверно, ее и спасло! — верную точку на шее противника наметить она не успела: зато явно застала врага врасплох. Это Ян ей потом объяснил: «Прокоп не ждал нашей попытки отбиться и взять числом: он пригрозил перерезать заложникам горло, если кто шелохнется.» Следующие пару минут речи супруга она, признаться, позорно прослушала: голова закружилась, в глазах потемнело — как она была близко к провалу! Что случилось бы, если б ее выступление не так сильно смутило врага? Кто бы пал первой жертвой ее совершеннейшей глупости? Ян? Дядя? Тереза, честь которой тем и пыталась спасти? Их уберег только случай, не больше того: ну и тот факт, что Ян и Гануш не зевали — секундного замешательства им хватило, чтобы обернуть ситуацию в свою пользу. Матушка бы сказала — провидение, вмешательство Господа, но Житка давно не питала иллюзий: высшие силы тут ни при чем. Если и есть наблюдатель на небе, то мир он создал себе для потехи и созданий своих не любил — только сталкивал лбами и смотрел, ухмыляясь: что еще изобретут эти глупые дети? Ее даже благодарили: супруг отвесил глубокий поклон и произнес церемонную — пожалуй, излишне — речь, пан Гануш одобрительно хмыкнул и — в шутку, конечно — велел подобрать пани меч, а дядя все больше молчал: но в конце концов и он сам, напившись успокоительных зелий, подошел, неловко потрепал по плечу и выдал что-то о гордости за племянницу вперемешку с ласковой нотацией о взбалмошном нраве. Только сотник, Бернард, и оруженосец Гануша, Ульрих, смотрели недоверчиво и будто немного с опаской: господам не перечили, пани кланялись, но на слова одобрения были скупы. Неудивительно: когда Ян просветил Житку о том, как дело обстояло в действительности, сама ужаснулась: на месте рыцарей она бы себя еще и на цепь посадила — неумелый, но ретивый боец куда хуже злого врага: что такой учудит, вовек не предскажешь. Так что вечер новоявленная пани Ратае провела в одиноких раздумьях о природе отваги и истинных причинах подвигов в ратных делах: по всему выходило, что безрассудство и нулевая осведомленность о превосходстве противника в успешном исходе играли ничуть не меньшую роль, чем навыки и холодный расчет. Супруг откланялся сразу, как получил отчет лекаря о том, что раны ее неопасны: пара царапин да расстройство нервов — ничего такого, что не вылечат пара ночей хорошего сна. Кажется, на последних словах Ян даже вздохнул с облегчением: пожелав Житке скорейшего выздоровления и сославшись на неотложные дела, связанные с разрешением местного кризиса, он попрощался до завтра и был таков. Предоставленная собственным мыслям, Житка допоздна наблюдала за пейзажем из окна выделенной для нее опочивальни: как суетились, заметая следы дневного беспорядка, слуги; как усиленная по случаю — теперь ходят чаще и тройками — стража патрулирует внутренний двор; наконец, когда все утихло и Ратае погрузился в зыбкий ночной покой — как одинокий всадник знакомого силуэта быстрым шагом выскочил за ворота. Сон не шел все равно, и любопытство взяло над Житкой верх: как была — в белом — взамен подвенечному — платье, спустилась молнией вниз, поддерживая у колен юбки, и прыгнула в седло лошади, что оказалась даже ни к чему не привязана: немудрено — в суете последних часов могли и забыть. Разумеется, у ворот была остановлена стражником: — Пани? — склонился он чуть не до земли и продолжил растерянно, — не изволите мне поведать, куда держите путь? — замявшись под решительным взглядом, добавил: — Снаружи по-прежнему может быть небезопасно, я бы не хотел вас без охраны пускать. — Как зовут вас, любезный? — нужно тоном показать благосклонность, но осанка и взгляд должны оставаться тверды. — Вацлав, — отвечал тот, смутившись. — Точно как короля! — восхищенно — быть может, чуть слишком — воскликнула Житка, — да и службу несете под стать королевскому имени: со всем тщанием, со всей осмотрительностью. Уверена, мой супруг будет счастлив узнать, что на посту стража надежна: пока вы защищаете нас, мимо ни один враг не проскочит. Стражник расплылся в счастливой улыбке: — Благодарю вас, милая пани: я лишь выполняю свой долг. — И с какой честью! — ответила ему Житка, — Но за меня волноваться не следует: мне после сегодняшних бед ночью не спится — подумала выйти на небольшую прогулку, и любезный Индржих согласился меня сопроводить. Вы видели: он только что проскакал — ушел чуть вперед: проверяет, не ждут ли нас какие сюрпризы в пути, — всем сердцем надеясь, что Индро не успел перекинуться ни словом со стражей, пояснила она. — Что ж, если так, то приятной прогулки вам, пани; не смею больше задерживать, — поклонившись еще раз, теперь еще ниже, Вацлав освободил всаднице путь. Выследить Индро было несложно: путь, выложенный еще не осевшей дорожной пылью, обозначался в свете луны с потрясающей четкостью. Догнать оказалось труднее: лошадь несла хозяина быстрее ветра; благо, хоть скрытности не потребовалось: Индро, казалось, не замечал вокруг ничего и никого — разверзнись за ним земля, вряд ли бы обратил внимание. И вот теперь Житка стояла напротив него посреди разоренной земли, куда, вероятно, долгие месяцы не ступала ни одна живая душа — и надеялась, что успела окликнуть его до того, как этот город-кладбище примет в свой сонм еще одну душу. — Индро! — выкрикнула она сорвавшимся голосом: воздух в легких вдруг резко закончился на одном только имени — что сказать дальше, она не представляла. "Не делайте этого"? Смешно как: будто, заслышав такое, любой образумится: "Ах да, пани, спасибо: я как-то не подумал, но теперь вижу — не следует," — и вытащит голову из петли. Кажется, Индро ее не услышал: замерев, он стоял на краю скользкого — даже на вид — округлого камня и прикрыв глаза, еле заметно морщился. Подходить резко не стоит: еще напугает — вдруг от неожиданности дрогнет и нога заскользит? Осторожно ступая, Житка направилась ближе. — Индро? — отлично, теперь голос чуть мягче. Понемногу, по шагу приближалась к нему. Фигура рыцаря без доспехов на фоне рассветного утра, содрогнувшись лицом, открыла глаза. Словно только проснувшись, Индржих смотрел на нее, будто не узнавая. — Индро, что с вами такое? Зачем? — только и смогла промолвить она. — Пани Житка? Как вы здесь оказались? — голос охрипший, в глазах будто туман. — Неподалеку прогуливалась, — не удержалась она от укола, — как видите, тоже не спится. Похоже, Индро принял ее слова за чистую монету: сосредоточенно вглядывался, как будто что-то считая в уме. — Замерзнете, — выдал он наконец, — у меня где-то был плед из походных, погодите. Повернул голову в сторону лошади, и, словно только заметив потянувшуюся оттого веревку на шее, рукой взялся за нее выше петли: отодвинул вперед и вытащил голову. Выдохнув из себя это страшное утро, Житка подбежала к нему и изо всей силы толкнула вбок: слава Богу, Дьяволу и кто там еще есть на свете — кажется, в этот раз обошлось. Не удержавшись на нетвердо стоявших ногах, Индржих отлетел с камня под липу. Приподнявшись неловко на локте, зашипел и уставился на нее в неверии: — Пани?.. — Какого дьявола, Индржих?! — закричала она на пределе возможностей собственных легких, — Вы что здесь творите? Я наверняка поседела за последние десять минут! Индро молча таращился на нее: взгляд его наконец сфокусировался, губы подрагивали. Не услышав ответа и восприняв это как знак продолжать, Житка продолжила: — Решили пана Птачека без друга оставить?! А кто обещал защищать и любить? Чего стоит любовь ваша, Индржих — раз ей договорной брак помеха? Вот Ян будет счастлив, узнав о таком! — забыв о приличиях, об иносказаниях, что были положены при обсуждении такой скользкой темы, кричала в лицо ему Житка. — Любовь? Так значит, вы знаете? — вымолвил Индржих и тут же резко затих, прикусив видно, язык и боясь, что сболтнул лишнего, — Я в том смысле, что мы, разумеется, подружились… — Ох, к черту вас! «Подружились»! Чтоб у меня такая «подруга» была, — издевательски передразнила его, — Да, представьте, все знаю: мне в мужья достался честный дурак, — усмехнулась, вспомнив давешний разговор с Яном, — все как на духу рассказал: видно, надеялся, что за него не пойду в таком случае. Голос предательски хрипнул: пожалуй, так долго она никогда не кричала — непривычные к напряжению связки повиноваться отказывались. Силы тоже оставили тело хозяйки и, осев на задрожавших ногах, Житка приземлилась сбоку от Индро: прямо в белом платье да на голую землю: второе за день испортить, будет, конечно, жаль, но о том она подумает позже. — Индро, зачем? — уже куда мягче спросила она, — Зачем собрались нас покинуть? Вы же знаете, Ян без вас дня не проживет. Да и я, сказать честно, уже привязалась. Или какова свадьба — таковы и дары? Смотря куда-то вперед, не на нее, Индро тихо ответил: — Мы с Яном… поссорились, назовем это так. Вы с ним, верно, не говорили — но меня он навряд ли теперь видеть желает, и совершенно в том прав. Я думаю, всем было бы легче. — Легче — что? Знать, что любовь всей его жизни покинул его вот таким образом? Вы точно о Яне думали, не о себе? Вам, верно, было бы легче, не спорю, — возмущение, было улегшееся, встрепенулось в груди с новой силой, — не понимаю и не пойму! Если поссорились, случилась размолвка, если вы виноваты — дайте ему время остыть, повинитесь, но зачем рубить так с плеча? Индро в ответ только упрямо качнул головой — мол, не понимаешь ты, глупая женщина. — Слушайте, Индро, — помолчав немного, промолвила Житка, — давайте я расскажу вам историю, а выводы вы делать будете сами. Индржих впервые за все это время посмотрел на нее, улыбаясь: — Два сапога пара, и верно. Ян тоже любит меня историями поучать, — тихо проговорил он. — Эту, боюсь, он вам не рассказывал, — ответила, тоже немного приободрившись, Житка, — уверена, вы бы запомнили и сейчас бы мы не вели этот разговор. Так слушайте: у древних греков был целый пантеон богов и героев — из них выделялся Аякс, сильнейший из греков. Он был храбр и могуч: сражался не раз под стенами Трои, всегда в одиночку, не считаясь с отрядом — и всегда побеждал. Звучит ли знакомо? — изогнув одну бровь, посмотрела на Индро с легкой усмешкой и теплотой. — Это вы на меня намекаете? Пани, прошу вас: я видел героев куда доблестнее, и храбрее, и лучше… — Не перебивайте, — с улыбкой, но твердо. — Но вы же сами… — Да, и уже жалею о том. Так вот, наш Аякс принес с поля боя тело Ахилла — рискуя собственной жизнью, пока Одиссей от врага отбивался: но оставить бравого воина кормить собой в поле птиц он не мог. — Это доброе дело, хорошее: он и вправду, видно, был человеком чести, — Индржих кивнул и осекся, заметив укоризненный взгляд. — Да. И доспехи павшего обещали тому, кто в бою проявил себя лучше всех. Угадаете, кто это был? Индро уставился на нее в легком смятении. Указал даже пальцем на свою грудь: — Вы все же хотите, чтобы я говорил? — Вот ведь язва! Вы прямо как я: будто в зеркале вижу, — легонько оттолкнув его руку прохладной ладонью, рассмеялась, — так все же: как думаете, кому достались доспехи? — Аяксу? — предположил Индро: голос его был неуверенным, но он продолжал, — Продолжать битву — похвальное дело, но если Аякс сражался всегда в одиночку, то для Одиссея все было как прежде: нет особого подвига в том, чтобы воевать так, как привык. — Неверный ответ: их передали Одиссею — по одной версии, это было подстроено, по другой — вожди сделали свой выбор честно. История не об этом — а о том, что, обидевшись на обращенную против него — как он решил — несправедливость, Аякс выбрал путь разрушения: задумал убить всех старейшин. Его ослепила своей дланью Афина, богиня войны: и вместо людей он привел и перебил стадо овец. Вернувшись в рассудок, он узрел свой позор наяву и задумал покончить с собой. — Не все выбравшие этот путь одинаковы, пани, — перебил ее Индржих. — Верно, не все, — отвечала задумчиво Житка, — однако сегодня, как увидела вас, вспомнила об этой истории, что однажды читала. — Ну и чем я, по-вашему, на Аякса похож? — разведя руками, спросил ее Индро. — Вас также ослепила Афина, — ответила задумчиво Житка, — Скажите мне, Индро, не бывало ли с вами такого? Что не видите боле, где друг, а где враг? Что желание мстить затмевает рассудок? Молчание Индржиха было красноречивым само по себе, и Житка продолжила: — Дальше — больше. У Аякса был сын и наложница, что его родила. При жизни его они сами жили в довольстве, полноправными членами общества. Но случись с ним беда, их положение понижено было бы до рабов. Она умоляла Аякса одуматься, не подвергать их жизнь риску: но ничто уже не могло его сдвинуть с пути — ни любовь, ни забота о близких. В глазах Индро, кажется, загорелся огонь понимания. — И что сделал Аякс? — спросил он так тихо, что слова потонули в шорохе липы. — Он отправился к берегу моря и воткнул меч в песок острием вверх. Вознес Зевсу молитву и бросился на оружие грудью, — закончила она удрученно, — Не помогли ни увещевания, ни попытки остановить — а таковая была предпринята его братом, Тевкром. Результат: три разрушенных жизни, и брат Аякса, обливаясь слезами, был вынужден, вопреки запрету вождей, хоронить его тело. Как вам сказочка? — сама себе удивляясь, зло выплюнула Житка вопрос. — Невеселая, — выдохнул Индро. — То-то же! Индро, я не знаю, и даже не хочу представлять, что вам довелось пережить. Но вот это, — обвела рукой окружавшие их декорации: липу, веревку на ветке, камень под ней да выжженную на много верст землю, — все это — не выход. Он только для вас может быть таковым: но если вы и вправду хоть чуточку любите Яна, вы не имеете права с ним так поступить. Индро молча покачал головой: упрямец, что с него взять. Поднявшись с земли, Житка оправила платье и осмотрела — да, точно испорчено, ну и дьявол бы с ним. Хорошо быть пани из богатого рода, да теперь еще и замужней: заботу о грязных одеждах можно оставить на ком-то другом. Протянула руку в сторону Индро: — Пойдемте. И не желаю слышать отказа: мы возвращаемся в Ратае, объясняться с моим супругом — почему только что обрученная с ним жена и лучший друг сбежали вдвоем, никому не сказавшись, — хитро улыбнулась она, — и на обратном пути нам бы лучше придумать достойный на это ответ. Неловко поднявшись — делать нечего — на затекших ногах, Индро поднял взгляд на пани и вдруг проговорил: — Пани, позволите мне задать вам вопрос? — Позволяю. — Вы со всеми слугами и помощниками на «вы» разговариваете? У меня, кажется, не было шанса отметить — но я так и не понял, отчего удостоился чести. В ответ Житка расхохоталась: — Ох, и смешной же вы, Индро! Это вежливость, не особый почет: не люблю фамильярность — ни с чьей стороны. Но вы правы: после того, как вытащишь человека из веревочной петли, формальности кажутся несколько… — покрутила на языке слово, — неуместными, не находите? — Разумеется, вы можете обращаться ко мне куда проще: вам на то и разрешение не потребно, — ответил ей Индржих. — Могу, — согласилась она, — но не буду: до тех пор, пока не услышу от вас ровно того же. — Чего же вы хотите? — непонимающе развел он руками. — Не при посторонних, конечно: но кажется, после такого я для вас больше не «пани», — усмехнулась она. — Как?.. — Как-нибудь; уж отплатите мне за услугу — я за вами через пол-Богемии следовала, вся продрогла, — повела плечами капризно и поняла, что сказала чистую правду: тело дрожало, и довольно давно: как бы не слечь назавтра с простудой, — вы о походном пледе что-то сказали? — Ох, точно, сейчас, — подбежав к лошади, Индро раскрыл седельную сумку, — Где-то здесь был… ага! — на утренний свет был извлечен мятый плед: неказистый, с застрявшей между нитей соломой, но шерстяной и теплый даже на вид. Подойдя к пани, обернул вокруг ее плеч на манер королевской мантии — и почтительно отошел. Подобрав зябко руки под плотной материей, Житка, оглядевшись, взмахнула одной: надев на лицо церемонную маску, произнесла царственным тоном: — Повелеваю… — картинно задумалась, — что я повелеваю? Ах да: повелеваю седлать лошадей! И, повинуясь нахлынувшему внезапно порыву, шагнула к Индро и обхватила его фигуру руками: крепко-крепко — изо всех сил, чтобы не смог сбежать. Уткнулась в плечо и зажмурилась: — Никогда больше не делай так, ты меня слышишь? — прошептала она, вложив в голос все чувство, на которое была способна душа, — Ян не переживет… Я не переживу. Смутившись своего жеста, отступила неловко и сделала вид, что занята оправлением пледа: тонкими пальцами вытащила соломину из плетения ткани, смахнула какой-то прицепившийся сухой лист. Индржих стоял напротив, не двигаясь. — Спасибо, — наконец прошептал тихо он. Покинутая своим владельцем веревка одиноко свисала змеиным телом с ветвей старой липы и жадно смотрела вслед покидающим Скалицу: сегодня ад остался без подношений.
