Cura te ipsum (часть 1/2)

      Рефлексы Индро не подвели: и мгновением позже кинжал вылетел прочь из раскрытой ладони маркграфа. Резким рывком прижав руку противника к стоявшему между ними столу, он опрокинул его на простую деревянную поверхность. Под пальцами неприятно хрустнуло: запястье теперь точно вывернуто, держать оружие враг больше не сможет — и Индро переместил ладонь тому на плечо. Кинжал, что держал в правой руке Прокоп, отлетел в сторону; Индро не заметил, куда. По счастью, в столешнице все еще торчал Радцигов — с рубинами на изящной рукояти, простой и стройный, освященный сладким вином.       Выдернув клинок из стола — тот поддался с удивительной легкостью, будто бы нож вышел из масла — Индро, все еще прижимая маркграфа к столу левой рукой, занес над тем обагренный кинжал:       — Какого черта тут происходит?! — прорычал он, глядя на распластанного под его ладонью противника.       Радциг, все это время сидевший неподвижно с видом человека, встретившего собственную смерть и успевшего даже принять ее, отмер и поднялся со скамьи:       — Индро, нет, — вот что значит выучка! Сам бледен, пальцы беспокойно дрожат, а голос по-прежнему тверд и властен, — не здесь, — чуть мягче добавил он и легким движением отвел занесенную руку Индро.       Прикосновение ледяных пальцев к запястью отозвалось в разуме Индро чем-то до боли знакомым. Холодок пробежал по руке и коснулся рассудка: медленно, как сквозь вату, пробирались в его мысли слова. «Нет. Не здесь.» Почему нет? Есть преимущество над врагом — добивай, уж это он выучил на своем горьком опыте. Что значит — не здесь? Здесь удобно, противник повержен и лежит, без шансов вырваться. Один точный удар — и дело с концом.       Ощущение чужих пальцев на руке не уходило, и Индро попытался его стряхнуть, будто надоедливое насекомое. Пальцы оставались на месте — мягко, но неотступно. От движения кисти к холоду чужих рук примешалось другое чувство: металл, зажатый в кулаке, мерзко лип к ладони, и Индро, поморщившись, перебрал пальцами.       — Убери, на нас смотрят, — тихо, почти не раскрывая рта, выдохнул Радциг.       Эти слова отозвались в разуме быстрее, чем предыдущие: «на нас смотрят» — всегда сигнал прекратить, чем бы ты ни был занят: за месяцы близкого — ближе, чем то позволялось на людях — общения с Яном, этот рефлекс был вбит в Индро намертво. Опустив руку — мягко, неспешно: жест естественный и неторопливый — чтобы не выглядело так, будто спугнули, он перевел взгляд на отца.       Лицо Радцига было сосредоточено, взгляд внимателен: оправившись от первого потрясения, он быстро взял себя в руки:       — Парень чересчур бурно ответил на то, что слуга вино перепутал: Индржих, его за то высечь надо, а не кинжалом размахивать — мертвый подавальщик нам ни Ратаевского, ни Моравского не подаст, — как мог весело, громким голосом произнес он, обернувшись к собравшимся поодаль зевакам, — Не на что тут смотреть, возвращайтесь к увеселениям: я слышал, скоро вынесут кабана, — и повелительно махнул музыкантам: играйте, мол, пир продолжается.       Менестрели завели бойкую песню и только в этот момент Индро заметил, что медленный перелив мелодии, что сопровождал их весь разговор, утих — давно ли? Толпа потихоньку расходилась, люди возвращались к танцам и выпивке, вполголоса обсуждая увиденное.       — Ну какая свадьба без драки! — донеслось до него: кажется, голосом Карела.       Радциг, тем временем, схватив незваного гостя за второе плечо, оторвал того от стола и обманчиво небрежным жестом поставил на ноги. Будто бы оправляя на маркграфе одежду, склонился к нему.       — Ты здесь один? — произнес он так тихо, что Индро, так и не оторвавший руки от правого плеча Прокопа, еле расслышал.       — Размечтался, — сквозь зубы выплюнул тот.       — Преимущество — наше, ты видишь. Не отзовешь людей — кинжал окажется в твоем сердце. Твоя месть — для меня, не для Ратаевских панов, — произнес он, глядя прямо в глаза собеседнику, — Уйдите: мирно и тихо — позже я встречусь с тобой один на один.       — Если бы твоему слову была цена хоть в один грош! — расхохотался новый знакомец и, вдруг, чуть присев и развернувшись так резко, что Индро не успел перехватить, громовым голосом крикнул поверх задорно звучавшей мелодии:       — Сейчас!       В толпе танцующих вскружились маленькие злые вихри: десять неправильных слуг в один миг с металлическим звоном бросили подносы с вином и схватили по одному из праздных, ничего не подозревающих людей за спиной. Выбирали с умом, примеривались явно заранее: среди заложников — Ян, Гануш, почему-то Тереза да Бочек. Еще шестеро держат простых горожан — в основном женщин.       Стряхнув с плеч ослабевшую хватку ладоней отца и сына, Прокоп церемонно проследовал в центр толпы — будто монарх шествует на свою коронацию. Картинно отряхнул с плеч пылинку — получилось не слишком внушительно: мятая рубаха слуги и не такое видала — и откашлявшись, вымолвил:       — Дамы и господа, я думаю, ситуация всем вам понятна. Если кто шелохнется, жалеть о том будут все, — он отвесил легкий поклон в сторону Птачека, — кстати, паныч, поздравляю с женитьбой: невесту вам выбрали всем на зависть, я бы и сам не справился лучше — но где же она? — он осмотрелся вокруг, не замечая среди заложников Житки.       — Иди к черту, ублюдок, кто бы ты ни был, — зло выплюнул Ян, — тебе ее не видать, даже в мечтах. Поцелуй меня в задницу, если ищешь на свою приключений!       — Полно, пан Птачек, не стоит так горячиться. Я не представился, верно, простите мои заржавевшие манеры: подрастерял светскую сноровку за годы в темнице. Меня звать Прокоп Люксембургский, и я лишь пришел навестить старого друга. Говоря между прочим, он прав, — с лукавой усмешкой тот посмотрел на Радцига, — я против вас, пан, совершенно ничего не имею. Мы здесь ненадолго: и если предатель пойдет со мной по-хорошему, вы через минуту сможете возобновить торжество — было бы жаль такую красивую свадьбу испортить, — с притворным вздохом произнес он.       Подойдя к пышно накрытому столу, стоявшему во главе пиршества, Прокоп безошибочно выбрал из стоящих на столе кубок Яна:       — Надеюсь, вас в такой день не хотели травить, — сказал он с усмешкой и поднял над собой кубок, — за молодых! — и, залпом проглотив содержимое, повернулся снова к Радцигу, — ну что, мой преданный и предавший друг, теперь слова твои будут весить чуть больше: пойдешь ли со мной?       — И без того собирался: не нужны были сцены, — отвечал Радциг холодно, в глазах — спокойствие и смирение, будто решение давным-давно было принято.       Индро, быть может, и хотел бы закричать, остановить отца в этом явно самоубийственном действии, но слова застревали в горле: его взгляд прикован был к Яну — к обнажившейся тонкой полоске шрама на шее снова приставлен кинжал. Словно мало было ему испытаний, словно Индро не заключал с небом тот договор: горькое чувство предательства захлестнуло его — он свою часть сделки выполнил, хоть было ужасно непросто, а Господь что? Он глух? Он над ним издевается? Может, и нет его вовсе — или тому, что присутствует, ни в коем случае нельзя доверять?       Не слыша его яростных мыслей, Прокоп продолжал:       — Славно, мой скользкий друг, но для гарантии я бы все же хотел убедиться, что ты не сбежишь, как тогда, — протянул он с самодовольной усмешкой, — связать его! — бросил в сторону своих — кого? Вассалов? Наемников? — да отпусти ты девку, кому она сдалась? — раздраженно сказал он тому, что к себе прижимал Терезу, — дома, что ли, баб не найдешь?       — Эта хорошенькая, — отвечал тот, — смотри-ка, брыкается, непокорная, я такое люблю, — мерзко протянул он, склонившись к самой шее Терезы.       Что бы он ни задумал, осуществить это ему было не суждено: сбоку в его горло воткнулся с размаху кинжал, провернулся, и разбойник, захрипев, осел наземь, открыв за собой силуэт замеревшей от страха и собственной смелости Житки: руки и платье — в потеках крови, пряди волос выбились из прически, на лице застыл ужас.       Началась неразбериха: воспользовавшись смятением в рядах неприятеля, Ян лягнул стоявшего за ним врага в колено; Гануш всем своим весом навалился на своего. Стражники, будто того только и ждали, ринулись в гущу толпы, обнажая мечи на ходу.       Возможно, Индро так привык к битве, что ни один подобного рода неприятный сюрприз не мог быть для него удивителен. Меч — перекованный однажды для Радцига, но лежавший в руке, как родной — сам прыгнул из ножен в ладонь.       Добежав до Терезы и властным жестом выдворив ее из гущи сражения, он бросился, не разбирая пути, в самый центр. Замахнувшийся было на Радцига разбойник потерял правую кисть в ту же секунду: одного удара хватило, чтобы остро заточенный меч прошел сквозь незащищенную плоть, словно бы через масло. Второй удар пришелся в открытое горло: на последний вышедший с влажным клекотом выдох противника Индро не обратил даже внимания.       Ярость сужала поле зрения до одной точки: врага — его он видел четче, чем под любым снадобьем — предвидя удары и уловки, подсознательно отмечая те части тела, где ткань сидела свободно — значит, под ней нет доспеха. Все остальное вокруг потеряло всяческий смысл. Только битва, только кровь противника, только требовательный голос в голове — «убей» — остались при нем.       Второй разбойник получает неожиданный удар в пах, а следом с плеч летит его голова: нечего в три погибели склоняться, когда рядом вооруженный враг. Третьему меч протыкает кожу под нижней челюстью и вонзается прямиком в мозг. Прилетевший в тот же момент откуда-то сбоку удар булавой по бедру Индро почти не чувствует — лишь отмечает, как факт: не прекращая предыдущего движения, вынимает окровавленный меч из противника и с размаху бьет подошедшего локтем в лицо. Отшатнувшийся от удара разбойник не успевает сделать следующий шаг: мгновение спустя и его голова ударяется оземь.       Оскалившись в торжествующей ухмылке, Индро с размаху припечатывает откатившуюся голову к земле ногой: влажный хруст костей приносит удовлетворение.       Наслаждение этим моментом прерывает лишь вонзившийся в спину кинжал. Удивленно вдохнув — на губах вдруг железистый привкус — он, пошатнувшись, оборачивается, и успевает заметить только летящую в лицо булаву. Последних сил хватает на то, чтобы низко пригнуться — не выдержав резкого движения, раненое бедро отзывается болью и позорно подкашивается.       Это конец, осознает он. Все закончится прямо здесь и сейчас — забрав с собой в могилу всего-то лишь четверых, он останется лежать на пригретой летним солнцем земле. Почему-то эта мысль приносит с собой облегчение: только кошки скребутся где-то в душе: а может, это кинжал под лопаткой? — будто он о чем-то забыл. О чем-то важном, что раньше занимало его мысли всецело, но в шуме битвы за ненадобностью потерялось. Подняв взгляд на противника, он успевает заметить, как тот падает ниц: из раскрытого рта вытекает кровавый ручей. Завалившись набок, тот затихает. Над ним, держа в руке окровавленный меч, стоит знакомый до боли силуэт: широкие плечи, узкие бедра, предзакатное солнце сияет короной на пшеничного цвета волосах. Только что-то в этом образе непривычно: обыкновенно украшающая лицо лукавая усмешка превратилась в гримасу отчаяния — ни смешинки в глазах, ни искорки.       Ян. Вот о чем он забыл: в пылу битвы ни на минуту не вспомнил. Обрушившееся на него осознание бьет с гулким звоном по макушке похлеще булавы: что было с ним в те минуты — или, может, часы? Где Тереза? Спаслась ли? Что Радциг? Что Житка?       Опираясь о землю, Индро нетвердо поднялся, забыв и о боли, и о том, что вокруг. Будто только проснувшись — среди раненых тел, по локоть в крови, из-под застившей глаза пелены смотрят недоуменно и вспуганно синие, будто море, глаза.

***

      Вырвавшись из рук лекарей: «Займитесь теми, кому это нужнее!» и отбившись от добрых наказов — рану держать в чистоте, не мочить, отдыхать — он поспешил к мельнице, наконец отыскав там Терезу.       — Слава Богу, живой, даже ходишь! — облегченно выдыхает она, — как твоя рана? Подбегает, порхая, к нему — и вдруг замирает: всего лишь на миг, но за это мгновение вдруг становятся черными изумрудные обыкновенно глаза. Будто не заметив сама, обнимает порывисто — и тотчас отступает на шаг, — Меня к дяде отправили: обещали, что ты будешь в порядке, а за ним приглядывать надобно, — торопливо объясняет и виновато разводит руками.       — Пешек? Что с ним?       — В неразберихе промеж глаз чьим-то локтем получил: несерьезно, до моей свадьбы уж точно оправится, но на ногах пока не стоит, — объясняет она торопливо, и избегает прямого взгляда, — Травами велели отпаивать, да следить, чтоб не спал, — спохватившись, крикнула в сторону дома, — Дядя, ты как?       Приглушенный деревянными стенами, из недр его послышался недовольный стон.       — Ну, значит, не спит, нам того только и надо.       — Послушай, я…       — Ты храбро сражался, я знаю, — чуть помолчав и опустив голову, — я видела, — чтобы занять чем-то руки, расправила и без того идеально отглаженный край передника: в последние пару часов переделаны были все домашние дела на неделю вперед: чтобы только не думать, не сдаваться своим же мыслям.       Видела? Боже, только не это! Интересно, в какой же момент? Хотя все варианты не очень.       — Зачем ты смотрела: нужно было сразу бежать!       — Как-то не приучилась, — будто защищаясь, с упреком отвечает она.       Да, действительно: сбеги она тогда в Скалице, Индро бы здесь сейчас не стоял — глупый попрек, сам ведь знал, кого вести под венец собрался.       — Прости, я не к тому: но среди этих головорезов было и правда опасно, — запоздало сковывает его душу страх: ведь убили бы ни за что! — И жалею, что тебе пришлось на все это смотреть: самому по-прежнему тошно в боях, а тебе каково — даже не представляю.       — Я видела голову, — произносит так тихо, что могло и почудиться; только эти слова будят собственные воспоминания — не умом даже, а будто ботинком: что-то хрусткое, липкое под ногой, только чувство — и от него бросает в неумолимую дрожь.       — Боже, Тереза, — что на это ответить, как оправдаться? — Я хотел убедиться…       — Что голова никого не зарежет?! Или просто хотел убивать? — испугавшись собственных слов, прикрывает ладонями рот крест-накрест, — что, во имя Христа, на тебя там нашло?       Если бы сам он знал. В пылу битвы люди ведь и не такое творят: потому-то впечатлительных барышень и оберегают от рыцарских романов — не должна их трепетная душа постигать такое.       — Послушай, война — не женское дело, — начал он, от волнения не подбирая слова, — мне жаль, что ты видела весь этот ужас, но не стоит судить о том, что не знаешь.       Ох, вот это он зря.       — Ах, о том, что не знаю?! И это ты мне говоришь? — уперев в бока руки, смотрит на него с вызовом, — Индро, я не вчера родилась: доводилось мне видеть войну, коль не помнишь: только в тот раз тебя приходилось спасать!       — И я за это сто раз спасибо сказал! Что ж, теперь, как видишь, и сам как-то справляюсь: или ты предпочла бы, чтобы это я там лежал на земле? — возмущение вдруг поднимается волнами в сердце: да в чем она его обвиняет? Что отца защищал, да других мирных жителей? — Или может, мне стоило с миром их всех отпустить? — сам не замечая, подвигается ближе — может, если выкрикнуть прямо в лицо, то услышит?       — Да не знаю, что стоило бы — но меня твоя ярость пугает, — всплеснула руками и отступила снова на шаг; передник, казалось, уже превратился в мочало: никак невозможно руки от него оторвать, — знаешь, я, пожалуй, пойду — меня, кажется, дядя зовет.       Генри точно не слышал ни звука — а быть может, снова потерялся в своей голове?       — Мы еще не закончили, — получилось чуть резче, чем думал.       Ничего не ответив на это, Тереза кинулась в дом: за дверью Индро услышал засов.       Мысли бились о черепную коробку с гулким стуком. Так она меня видит? Ведь ее от беды защищал! Убивать, чтобы предотвратить другое убийство — не грех, Господь ведь поймет.       Индро стоял посреди двора в замешательстве — не уходил, в душе надеясь услышать, как откроется дверь, как Тереза выйдет, кинется на его шею и ссора забудется, и все станет как раньше. Так прошли несколько долгих минут: но ничего из того, что он представлял, не случилось — за дверью слышались приглушенные голоса, перезвон склянок да шаги в дальней комнате дома: похоже, Тереза была занята и об Индро забыла.       Что же, делать ему здесь более нечего, и, развернувшись, Индро отправился восвояси: разум метался, не зная покоя, и был только один человек, способный унять этот шум в голове — тот, кого он избегал всеми силами три мучительных месяца.       Он нашел Яна в его же покоях — тот сидел за столом, уткнувшись в какую-то грамоту: пальцы отбивают на столешнице мелкую дробь, брови сведены вместе, зубы кусают кончик пера. Ян уже выглядел сносно: да, растрепан; пара новых глубоких царапин украшали его обычно насмешливое, а сейчас омраченное тяжкой думой лицо, но уже был умыт и в чистой одежде. Казалось, что он не слишком трудился избавлять себя от следов напряженного дня: рубашка на спине была еще мокрой — явно надета на плохо вытертое тело в спешке, пряди волос торчали каждая как ей вздумается.       Повернув голову на звук открывшейся двери, он переменился в лице — смесь ожидания, облегчения и явного беспокойства промелькнула на миг в его взгляде, и тут же исчезла — Ян надел поверх чувств свою обыкновенную маску: та чуть трескалась, но покуда сохраняла пристойный вид.       — Индро? — вымолвил Ян, выжидательно посмотрев на друга, — Как ты? В порядке? Что лекарь сказал?       — Жить буду, ничего страшного нет, — отмахнулся от него Индро.       — Что ж, — запустив руку во влажные волосы и пригладив их, и мгновением после — тут же взъерошив, Ян, видно, заметив свой жест, быстро ее опустил, сцепив со второй, и продолжил, — я очень этому рад. У тебя ко мне дело? — будто буднично поинтересовался он.       — Да не то чтобы дело… — Индро помялся, стоя по-прежнему на пороге комнаты, — так, разговор.       Ян на секунду прикрыл веки устало, его пальцы в замке рук чуть побледнели. Тихо выдохнув, поднял взгляд на Индро:       — Заходи тогда, что стоишь? И прикрой дверь, если разговор будет личный.       Исполнив указанное, Индро подошел ближе к столу. Опершись спиной об оконный проем, ссутулился и поднял взгляд на Яна. Тот его встретил прямо, не таясь и не прячась: смотрел молча, тепло, неотрывно, давая Индржиху время собраться с мыслями.       — Я только что от Терезы, — наконец вымолвил он и затих.       — Как она держится? Что там ее дядя? — мягко спросил его Птачек.       — Ты знаешь о Пешеке? — брови Индро изумленно поползли вверх.       — Я с ним незнаком; но у меня тут, — взмахнул зажатым в руке листом пергамента, — подробный отчет о пострадавших — теперь сам разбираюсь, кому нужна наша помощь. Аптекарей и лекарства оплатит всем город, — чуть поджав губы, он резко помотал головой, — так будет правильно. Так как они?       — Будут в порядке: Терезе совсем не досталось, за Пешеком она ходит: говорит, оклемается скоро.       — Хорошо, — молвил Ян, — рад это слышать. Некоторым не так повезло, — едва заметно поморщившись, он вернулся взглядом к лежавшему на столе списку, — Макал храбро сражался, но получил булавой, да по правой — ведущей — руке: как теперь держать молот будет, не знаю — не остаться бы нам без кузнеца.       — А что Карел? — спросил его Индро: только сейчас он осознал, что ему неведома судьба многих — да, Ратае успешно отбил атаку противника, но не может же быть, чтобы совсем пустяковой ценой. Мысль пробежалась холодком по хребту: может, кто-то погиб? Кто-то, кого он знал лично?       — Карел… Сбежал вместе с Прокопом, — мрачно ответил Ян, — Ежели помнишь доносчика, что к Ганушу ходил… В общем, это был он, кузнецов подмастерье: Ганушу пришлось мне о том рассказать, как увидели, что тот исчез с неприятелем. Видно, собрался продать подороже секрет, — хмуро заключил он и поднял взгляд на Индро, наблюдая за реакцией на тревожную весть.       У Индро, казалось, вышибло воздух из легких: как, это был Карел? Тот, кого он учил? И таким был способным, такие подковы ковал, и оружейником обещал стать замечательным — да Индро же сам с ним часы проводил — уже даже после того, как подлец Ганушу донес. Какое предательство!       Задохнувшись от понимания, как он сильно ошибся, Индро беспокойно отмерил шагами расстояние от окна до двери. Вернулся на место и произнес:       — Вот ублюдок! Я давеча с ним делился секретами мастерства, да кинжал ковать помогал — а он его втыкает мне в спину. Я отправлюсь за ними, — оттолкнувшись от камня руками, он решительно двинулся к выходу, — своими руками убью, уничтожу, — на лице появился звериный оскал.       — Куда ты за ними пойдешь? В лес? Мы даже не знаем, в каком направлении скрылись: был ли у Прокопа здесь лагерь, или десяток людей по корчмам размещал, — поднявшись со своего места, осадил его Ян, — ловить будешь рыбу руками да в мутной воде: хорошо, если ни на кого по пути не напорешься. Оставь, Индро, и думать забудь: разбираться будем, когда Прокоп сделает свой следующий ход.       — И что до этого прикажешь мне делать — сидеть сложа руки, да ждать, пока он к тебе отряд инквизиторов вышлет? — взволнованно спросил Индржих.       — Да на кой черт я ему сдался? — с досадой припечатал Ян, — он точит на Радцига зуб, так что в этой истории звездой будешь ты: бастард пана, практически признанный, и со скандальным грешком за душой: но ему смысла нет так просто об этом кому-то рассказывать. Будут торговаться — за отца чересчур не волнуйся: он в подобных делах опытен — найдет в договоре лазейку, да и мы с Ганушем тоже в курсе и думаем: как-нибудь разберемся, — кисло завершил рассуждение Ян.       — Отец… — выдохнул Индро: новая мысль ударила с глухим стуком булавы о бацинет, — Радциг узнает, — вмиг похолодели ладони.       — Узнает? Как если бы до сих пор не? — хохотнул Ян, — похоже, наивность Индро повеселила его даже в этот момент, — Я временами тебе поражаюсь: ты думаешь, Гануш не рассказал ему все, как только узнал?       — Он… что? — мир, кажется, покачнулся.       — Индро, прошу, прекрати играть в дурачка хоть на минуту! Дело серьезное и касается его сына — ясен хрен, Гануш счел себя должным ему рассказать. Другое дело, что Радциг — не тот, от кого стоит ждать осуждения или посулов варки в адском котле. Хотел бы я знать, почему, но не доводилось расспрашивать — этим вроде бы ты у нас заняться хотел: раньше, когда мы о том говорили, — Ян обреченно рассек воздух рукой, — ну да то теперь — дело прошлое, — вмиг помрачнев, но быстро справившись с чувствами, он снова надел на лицо безразличную маску, — разберемся: повторяю, не лезь.       — Как мне не лезть, когда дело нас обоих напрямую касается, — воскликнул Индро, похоже, забыв, что они в переполненном замке — и пусть дверь закрыта, громким звукам она не препятствие, — я могу их найти и убить: вот вся недолга.       — Индро… — Ян увещевающе покачал головой.       — Что «Индро»? Ты будто Тереза — я от нее уже выслушал! Я, видишь ли, монстр и убиваю людей — эка невидаль в наши-то дни: что я должен был делать? Колыбельную гадам спеть? — горячился он, — Подождать смирно, пока они всех перережут? И что-то невесту свою — тьфу, жену — ты не торопишься осуждать: а это ее кинжал первым пролил кровь разбойников — и как по мне, пани все правильно сделала: око за око, и не о чем тут говорить, — остановившись, лишь чтобы набрать в легкие воздуха, Индро продолжил, — Я, может, и взаправду чудовище — но хотя бы не трус!       — Не трус? — вкрадчиво спросил его Ян, — Хорошая новость. А то мне на секунду — на несколько месяцев — почудилось, что ты сбежал и забыл сообщить мне причину: наверное, был слишком занят, — он в притворной задумчивости постучал пальцем по подбородку, — или, может быть, просто не нашел в себе смелости признаться, что с тобой происходит? Я просил, умолял — но ты только отмалчивался. Ну же, Индро, скажи, как болит твой желудок? Или это была голова? Я запутался, честно, — Ян подходил ближе, кошачьей мягкой походкой — как перед прыжком за добычей и вдруг резко остановился, — А впрочем, пустое, — почти безразлично выдохнул он, — дело твое, и я лезть к тебе больше не буду. Только, если по-прежнему готов слышать хотя бы мой дружеский добрый совет — лечи свою голову. Не от мигреней, от мыслей.       Последних слов Индро уже не услышал. С каждым шагом, когда Ян на него наступал, Индро чувствовал, как внутри него по песчинке, по камешку рушилась огромная, казавшаяся ранее прочной стена. Только сейчас он увидел, что опоры истерлись в труху, и держать ее было более нечем. От невыносимого грохота хотелось зажать себе уши руками — только вот звук шел изнутри — не скрыться, не спрятаться. Каждое слово любимого друга вбивалось между камней молотом и откалывало от стены приличный кусок — отойди, иначе упадет прямо на голову!       Не успел: все обеты, все принятые решения прибило к земле многотонными кусками материи — какой в них был смысл? Как мог он надеяться на кого-то, кроме себя — на то, что друг не предаст, что Господь выполнит свою часть уговора? Наивный дурак.       Он поднял свой взгляд и встретился с глазами Яна — отчего-то тот едва ощутимо отпрянул: быть может, завидев в его лице присутствие дьявола. Как будто это его остановит.       Прижав Яна к стене и придавив за правое плечо — тот охнул от неожиданности — или от боли? — впился в его рот своим. Губы с той стороны отвечали несмело, будто не веря, будто боясь. Не придав тому значения — подумает позже — Индро вжался в чужое бедро — свое гулко хрустнуло, было напомнив о боли, но ему все равно: больно, значит, пока что живой.       Не в силах дольше держаться, он обхватил Яна поперек талии и в два шага дотащил до кровати. Опустил на постель, все так же прижимая к себе, не разрывая требовательного поцелуя. Тот будто замер, не понимая, как реагировать на подобный напор.       — Раз-вя-жи, — срывающимся от желания голосом требует Индро, дергая вниз его шоссы.       Ян покорно тянется вниз — но одеревеневшие пальцы никак не справляются. Не выдержав и двух секунд, Индро рывком тянет их вниз: вырвавшийся из глотки первобытный рык перекрывает звук рвущейся ткани.       — Тише, Индро, пожалуйста, — тихим шепотом напоминает ему Ян, — мы не одни, замок полон людей.       Слова лишь слегка касаются поверхности разума: осмыслив только «пожалуйста», он одним резким движением оказывается внутри. Мир больше не существует: и судорожные всхлипы Яна отходят на задний план. Несколько грубых движений — и злое удовольствие накрывает его с головой. Опустившись прямо на тело под ним, Индро на несколько секунд замирает, чувствуя, как напряжение толчками покидает его.       Вместе с ровным дыханием возвращается в тело и боль, принося с собой ясность мысли. В сознании проносятся только что стоявшие пред глазами картины. Что же он натворил? С силой зажмурившись и сжав кулаки, выдыхает. Откатившись от Яна вбок, не смеет даже взглянуть на него: боже, что он наделал? Как его угораздило? Как вообще на такое решился? Сам не понимая, что говорит, Индро выдыхает в прижатые к лицу ладони:       — П… прости меня, Ян. Я не знаю, что на меня нашло. Мне… мне так жаль.       Усилием воли оторвав от лица руки и заставив себя посмотреть на другого, он видит его побелевшее лицо в мелком бисере пота, слипшиеся у корней волосы и прокушенную до крови губу. Ян почти не моргает, не дышит. Голубые льдинки глаз, кажется, тают: тонким ручьем из уголка глаза стекает на подушки слеза.