Болезнь

— Я без тебя подыхаю. Ромке больно. Больно, потому что опять не сдержался. Караулил его возле дома, как часовой на посту, разве что автомата с прикладом не хватало. А жаль. Ведь если бы несовершеннолетним позволяли держать при себе оружие, Ромка бы точно позаимствовал у отца табельное и застрелился.  Потому что невыносимо. После очередного отказа — тем более.  — Я просил тебя отвалить, — устало вздохнул Петров, потирая переносицу. — Просил же?  Холодные, безразличные взгляды Антона прилетали в Рому, как жесткие оплеухи, заставляя болезненно морщиться. Петров действительно умел смотреть так, что под надзором его дымчатых, почти стеклянных глаз Ромке становилось тягостно. Так было первые три месяца. А дальше у Ромы выработался иммунитет. И стало иначе. Теперь, в минус тридцать, единственным источником тепла были глаза Антона. Равнодушные, суровые, но по-прежнему родные.  — Просил… — Рома согласно кивнул и промолвил почти шепотом, — Но я не могу.  Раньше, когда они еще были друзьями, глаза Антона сияли ярче Сириуса на ночном небе, за которым они так любили наблюдать. Ромкины познания в астрономии были никчемными, поэтому, Антон старался более тщательно разъяснять информацию, чтобы Ромка хоть что-то запомнил.  — Это созвездие Ориона, — Антон улыбнулся и провел пальцами по воздуху, указывая на светящиеся блики. — Знаешь, почему оно так называется?  Ромка слегка повернул к нему голову, с восхищением наблюдая за тем, как Антон рассказывает о звездах. — Почему же? — безмятежно поинтересовался он, все еще рассматривая лицо Антона, хотя стоило бы посмотреть на небо. Но у Ромки никак не получалось отвести взгляд.  — Орион - это персонаж из древнегреческой мифологии, — Антон произносил каждое слово мягким, вкрадчивым тоном, от чего у Ромки по коже пробегали мурашки. — По легенде, он был сыном Посейдона. А еще, имел гигантский рост и умел ходить по волнам.  — М-м, — Ромка утвердительно промычал и улыбнулся. — Говорят, что Орион самое прекрасное из всех созвездий, — продолжил Антон, — как минимум по тому, что содержит в себе сразу три ярких звезды. Сириус, например, — он указал ладонью на восток, — Альдебаран…  — Смешное название, — тихо хмыкнул Ромка, — но ты продолжай, продолжай. Я слушаю.  На самом деле, Рома тогда больше пялился, чем слушал. Разглядывал маленькие родинки на бледной, почти прозрачной коже Антона, засматривался на то, как беспечно развиваются его белоснежные волосы на ветру, и не мог сдерживать улыбку, когда Антон слегка хмурил брови, в попытке вспомнить название третьей звезды.  — Бетельгейзе, — щелкнул пальцами Антон, — вспомнил! Считается, кстати, одной из самых романтичных звезд на небе.  — Это еще почему? — удивился Ромка, приподнявшись с пледа, — Какая-то особенная, что ли?  Когда Антон повернул к нему голову и облизнул губы, прежде чем ответить, у Ромки отнялось дыхание. Взгляд так и завис на розовых, влажных губах Антона. Время словно замерло, а сердце, вместе с ним, ухнуло куда-то вниз, пропустив перед этим пару ударов.  — Особенная, наверное, — пожал плечами Антон и подпер ладонью щеку, — считается красным сверхгигантом и в скором времени может взорваться, убив к чертям всю планету. Романтично, правда?  — Безумно, — неестественно фыркнул он, все еще прибывая в оцепенении. Ему пришлось приложить усилия, чтобы оторвать свой нетерпеливый взгляд с Антоновых губ. — Это я скоро взорвусь, Тоха… Антон нахмурился, очевидно не понимая, о чем идет речь. Ромка, осознав, что он только что выдал, усмирено заткнулся и, наконец, перевел свое внимание на звездное небо: — Давай рассказывай, че там дальше было, у Ориона твоего…  Ромка сам не понял, как влюбился. Он предполагал, что осознание могло прийти в июле, когда Бяша позвал его на речку, открывать плавательный сезон. Только вот никто их не предупредил, что на той же речке окажутся Полина с Антоном. И все прошло бы гладко, если бы не Бяшины шуточные слова о том, что у этих «голубков» здесь свидание.  Которые, в последствии, оказались совсем не шутками. И Рому, почему-то, это задело.  — Ромыч, мы с тобой, походу, не туда забрели, на, — заливался смехом Бяша, указывая пальцем на Антона, который шептал что-то на ухо улыбающейся Полине.  — Какого, блять, хера? — Ромка не понимал, почему подобная, безобидная сцена вызвала в нем столько противоречивых эмоций. В груди начало предательски жечь, а дыхание становилось учащенным, по мере того, как ладонь Антона скользила по спине Полины и пыталась нащупать застежку купального лифчика.  — Ой, бля, Ромчик… — Бяша раскрыл рот и захлопал глазами от удивления, — Я не могу на это смотреть! Он же ее сейчас…  — Пошли отсюда нахуй, — Ромку затрясло от злости, которую он безуспешно пытался подавить. В горле образовался мерзкий ком, когда в голове начало мелькать воспоминание, связанное с Антоном: их первая вылазка на пруд прошлым летом. Они пошли вдвоем, так как Полина усердно готовилась к экзаменам, а Бяша болел.  Тогда Ромка впервые увидел Антона настолько счастливым и беззаботным. Они купались часа два, без перерывов. Громко смеялись, соревновались, кто дольше продержится под водой… Антон всегда проигрывал, в силу своей не лучшей физической подготовки. Ромка же учил его плавать брассом, пока Петров пищал, как девчонка, и говорил, что утонет.  Сейчас же Рома видел, как ладонь Антона легла на Полинину талию, а губы их соприкоснулись в нежном поцелуе. Заметив этот жест, Ромка закрыл глаза и вымучено вздохнул.  Бяша наклонился к его уху, все еще пристально наблюдая за разворачивающейся картиной, и произнес каждое слово тихо и осторожно, чтобы случайно себя не выдать:  — Ромыч, это вообще пиздец, на… — шептал он, закрывая рот рукой от изумления, — Я не знал, что Тоха такие вещи вытворять умеет…  — Блять, мы уйдем отсюда или нет? Нахуя мы на это смотрим? — выдал слишком резко и грубо. Он старался не пялится на то, как Антон бессовестно лапает Полину. Его трясло от ярости.  Тогда Ромка понял, что ревнует. И ревнует ужасно. До такой степени, что на глаза наворачивались слёзы.  Именно тогда он осознал, что вляпался по самые уши.  — Ты че злой такой? — аккуратно поинтересовался Бяша, ткнув Ромку локтем в бок, — Из-за Полинки?  Рома отчаянно желал, чтобы из-за Полинки. Тогда бы не пришлось часами стоять у зеркала и пиздить свою рожу, убеждая себя таким образом перестать думать о парне в совсем недружеском ключе. Он делал так каждый раз, когда в голове маячила фигура Антона в различных проявлениях. Рому подобные мысли медленно убивали, сводили с ума. Он старался огородить себя от общения с Антоном, но когда тот появлялся на пороге его дома — все старания разлетались в пух и прах. Ромкины усилия и попытки забыть, стереть дурацкое красивое лицо Петрова из головы были крошечными, по сравнению с тем, что он к нему чувствовал.  Рома медленно умирал. День за днем, минута за минутой. Кричал в потолок от бессилия, когда родители уезжали на работу. Его крики срывали к хуям горло, разносились по всему дому, заполняя пространство вокруг тяжелой, болезненной атмосферой, в которой Рома чувствовал себя отвратительно.  Вопреки опасениям, он продолжал дружить с Петровым. Делал вид, что все в порядке, даже когда Антон решился рассказать ему о Полине. Их разговор случился в конце августа, накануне последнего учебного года. Безусловно, Антон не пытался скрыть отношения с Морозовой от Ромки или Бяши, но и придавать огласке долгое время тоже не планировал. И Ромку это злило. Казалось, будто Петров скрывает важную новость по причине того, что не доверяет ему.  — Мы с Полиной встречаемся, — Антон сообщил ему об этом между строк, когда они обсуждали будущее празднование выпускного, — хотя, ты, наверное, уже догадался…  — Догадался, — Рома готов был смотреть куда угодно, лишь бы не на Антона. Иступлено рассматривал свои кроссовки, боясь наткнуться на тот самый взгляд, который в секунду растрогал бы душу. Нет. Он предпочитал злиться на Антона. А если не прикажет себе сохранить эту злобу, то вмиг растеряет всю невозмутимость и упадет перед ним на колени. Буквально.  — Ты опять курить начал? — с недовольством спросил Антон, когда Ромка, не выдержав, дрожащими руками достал из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой и затянулся.  Никотин приятно растекся по венам и вскружил голову. Рома ведь действительно пытался бросить, когда их общение с Антоном дошло до определенной степени близости, где каждый имел право высказывать друг другу свои недовольства. Антон, например, не разделял Ромкиного увлечения сигаретами, но и не пытался запрещать ему курить. Намекал мягко, с толикой манипуляции. Мол, задумайся, от этого умирают. «От безответной любви тоже подыхают, Петров, только тебе на это похуй» — то, что Ромка так и не решился озвучить.  — Мне сейчас надо, — процедил Ромка и сделал глубокую затяжку.  — Что-то случилось?  «Ты случился, мать твою. Ты» В сентябре Ромка продолжал играть на публику и даже начал верить в собственную ложь. Ему на пару недель удалось убедить себя в том, что Антон — просто временная симпатия, которая обязательно закончится. Он пытался найти себе девушку, чтобы казаться нормальным и переключить свое внимание с Петрова на женский пол, ведь так было бы правильнее.  Ромка умудрился познакомиться поближе с девочкой, которая училась в параллельном классе. Ее звали Соня, и волосы у нее были такие же, как у Антона. Белые и мягкие, как зефир. Она была интересной и начитанной девушкой, делилась с Ромой историями о том, как ездила с родителями в Абхазию, рассказывала о книжках, которые прочитала за лето и смущенно смеялась, когда Ромка глупо шутил.   В общении с Соней была сплошная идиллия, и на мгновение Роме показалось, что у него получилось сбежать от коварной болезни, которая преследовала его по пятам. Болезни, имя которой — Петров Антон.  Соня без проблем влилась в их компанию, даже подружилась с Полиной, что оказалось слишком предсказуемым. Вечерами они собирались у Бяши, пили чай и играли в настольные игры. Рома замечал, как широко улыбается Антон на каждую реплику Полины. Петров действительно расцветал с каждым днем, как подснежник весной. А вот Ромка, наоборот, угасал.  Соня безапелляционно была красивой и умной, имела привлекательную, стройную фигуру и могла бы завоевывать внимание парней по щелчку пальцев, но Ромке было по большей части плевать. У него так и не вышло убедить себя в том, что целовать Соню — приятно, ведь каждый раз во время их поцелуя перед глазами всплывало лицо Антона.  И тогда Ромка осознал, что на грани.  Это был конец октября. День рождения Бяши. Он, по традиции, позвал всех в гости. Полина и Соня притащили шампанское, Роме же удалось выкрасть бутылку коньяка у отца из тумбочки. Бяша, заметив это, радостно завопил и принялся разливать каждому по рюмке. Никто даже не сомневался в том, что Бяшка, собственно, и пошатнется самым первым.  Ромка отчетливо помнил тот злосчастный день, словно это было вчера: — Хорошо вы смотритесь вместе, — Антон, захмелевший от алкоголя, подошел к Ромке сзади, пока тот курил на балконе в одиночестве. — Соня счастливая такая. Полине постоянно рассказывает куда вы ходите и что делаете. Антон придвинулся ближе и поравнялся с Ромкиным плечом. От случайного соприкосновения у него сильнее забилось сердце.  — Опять куришь… — почти равнодушным голосом произнес Петров, видно смирившись с таким положением дел.  — Заканчивай меня учить, — огрызнулся Ромка, украдкой взглянув на Антона, щеки которого полыхали от выпитого спиртного.  Антон нахмурился и слегка пошатнулся. Выпил он прилично, наравне с Ромкой, но более худощавое телосложение дало о себе знать, поэтому Петров с трудом формулировал мысли и стоял на ногах. — А че с тобой происходит то? — язык его заплетался. Из гостиной доносился рассыпчатый смех Полины, который резал уши и казался Ромке самым противным звучанием на свете. Он знал, что за него говорит удушающая ревность, но контролировать себя было практически невозможно. Особенно в момент, когда Антон оказался слишком близко. Прям напротив его лица.  — Ну ты мне объясни, серьезно, — Антон не успокаивался. Смотрел на Ромку пристально и встревожено. — Я конечно понимаю, что тебе иногда крышу срывает, но я то что сделал? Обидел тебя как-то?  Ромке тяжело было держать себя в руках. Его поглотила безумная ненависть по отношению к себе. Он погряз во вранье, впутал близких людей в свою наглую, бессовестную ложь и все это время пытался казаться тем, кем не является. Чувство отвращения разливалось по коже липкой примесью, застывало смолой, сковывало плечи и сжимало горло.  — Ниче ты не сделал, Тоха… — Тогда в чем дело? — повторил вопрос Антон, посмотрев на него уже весьма обеспокоенным взглядом, — Это из-за того, что у тебя дома происходит? Из-за отца?  Ромке по-настоящему хуево. Вот он, растрепанный и слабый, стоит перед Антоном, смотрит виновато, нервно кусает губы и никак не может выкинуть тлеющую сигарету, которая уже начала обжигать пальцы. Мысли смешались в единую кучу. И среди этой кучи пульсациями выбивалась лишь одна. Самая важная.  — Это не из-за отца, — чуть тише ответил Рома и вздохнул, — я просто больше так не могу, Тох, понимаешь?  — Да о чем ты? — Антон, как предполагалось, искренне не понял смысла Ромкиных слов. Петров икнул и, пытаясь удержать равновесие, чуть не свалился. Но Ромка быстро сориентировался и успел его подхватить.  — Я держу тебя, аккуратно, — он крепко схватил его за локоть и чуть прижал к себе, от чего Антон недоуменно раскрыл глаза и сглотнул.  Близко. Как же близко. Ромке этого оказалось ничтожно мало. Хотелось взять больше, чем требуется. Прижать Антона вплотную. Зарыться носом в его волосы, вдохнуть родной до боли запах, коснуться губами его теплой шеи…  Ромка не понимал, в какие дебри его заносит. — Ты чего? — Петров застыл, смотря на него непонимающим, ошарашенным взглядом. Ромкина рука до сих пор крепко сжимала его локоть, а Антон же выглядел растерянным, словно оказался загнанной в угол зверушкой, без возможности даже рыпнуться.  — Устал, — на выдохе признался Ромка, чувствуя, как щеки заливаются краской, а на лбу выступают мелкие испарины пота. — Не выдерживаю я, блять.  Антон молчал. И это показалось Ромке странным. Либо Петров слишком пьян и не до конца понимает контекста происходящего, либо же боится. Просто боится, как мальчишка, нависающего над ним Рому, которому, в свою очередь, постепенно срывало резьбу.  Он сам не понял, как в предвкушении закусил нижнюю губу и потянулся к пухлым губам напротив. В этот крошечный, почти неуловимый миг, перед тем, как накрыть поцелуем влажные губы Антона, Ромка заметил на его лице море эмоций, которые проявились одновременно. Петров рвано выдохнул и раскрыл глаза от шока, так и не успев понять, что произошло.  Губы Антона оказались горячими, со сладковатым привкусом. И от этого дурманящего, особенного вкуса, из уст Ромки вырвался глухой, неконтролируемый стон.  Рома прежде никогда не целовал парней. Да и по честному, Антон был единственным представителем мужского пола, к которому он умудрился испытать подобные чувства.  Его язык хозяйничал у Петрова во рту. Ромка целовал медленно, мягко покусывал и оттягивал нижнюю губу Антона, испытывая при этом блаженное удовольствие. Он аккуратно обхватил его пульсирующую шею своей ладонью, слегка поглаживал и прижимался все ближе, сгорая от жуткого возбуждения.  И что казалось немыслимым — Антон не сопротивлялся. На секунду даже показалось, что язык Петрова неуверенно тянется в ответ. И крышу снесло. Окончательно. Низ живота приятно завибрировал, а член моментально стал каменным, стоило Ромке ощутить ответную реакцию. Он испытывал тяжелое давление в штанах, от которого хотелось незамедлительно избавиться, поэтому нагло впечатал Петрова в стену, надавив на него всем своим весом. Антон, до того обомлевший и растерявшийся, упирающийся в него стояк почувствовал с лихвой. И резко отстранился, как ошпаренный. Громко выдохнул, облизнул собственные губы, словно повторно прокрутив в мыслях произошедшее и осознав, что с ним только что сотворил безрассудный Ромка.  И заорал. Так, что Рома вмиг от него отпрянул.  — Ты… Ты больной?! — челюсть Антона сжалась от злости, — Блять, что ты творишь? Ромка, благодаря оглушительным крикам, вышел из оцепенения. Посмотрел на Антона более адекватным, осознанным взглядом. И замер на месте, сомкнув губы в тонкую, бледную нить.  Чувство стыда проникло в каждую клеточку тела и отозвалось глухой болью в голове.  — Прости меня. Блять, я… — Ромкины глаза заблестели, а руки начали предательски дрожать, — Прости меня, пожалуйста! Блять, какой же я уебок… Рома схватился за голову и взъерошил волосы, желая вырвать каждый клочок. Испытать физическую боль, наказать себя за содеянное. Он ведь правда думал, что успешно сможет это скрывать. Как же он ошибался. Как назло, тогда на крики Антона сбежались все. Взлохмаченная Соня, пьяный Бяша и хмурая Полина, которая явно заподозрила что-то неладное. — Что у вас случилось? — Полина аккуратно шагнула внутрь балкона и вопросительно уставилась на взбудораженного Антона, который пытался перевести дыхание и прийти в себя. — Да по-любому из-за хуйни поцапались, на, — отозвался Бяша, хмыкнув, — как обычно. — Ничего не случилось, Полин, — охрипшим, неестественным голосом ответил ей Антон, — просто Пятифанов ебнулся. Ромка растер ладонями раскрасневшееся лицо и уже приоткрыл рот, дабы что-то сказать, но Антон пресек его намерения и посмотрел так, словно Ромка только что убил его мать. Осуждающе, с огромным призрением и отвращением. Буравил темным взглядом, будто желал расцарапать лицо и вырвать глаза. — Тебе бы не помешало проветриться где-нибудь, — процедил Антон, сжимая кулаки, — не хочу тебя видеть.

***

— Я не хочу видеть тебя, как ты не понимаешь? Хватит уже меня преследовать.  Декабрьский мороз противно обжигал щеки. Ромка успел пожалеть о том, что впопыхах забыл надеть шапку. Оставалось надеяться на то, что тонкий капюшон куртки сможет дать хотя бы каплю тепла.  — Я не преследую тебя, не выдумывай, — возмутился Ромка его громким высказываниям, — мы с тобой больше месяца не разговаривали.  После дня рождения Бяши, Ромка окончательно в себе закрылся. Перестал посещать школу, ссылался на ангину. Бяшка возмущался, ругал Ромку за неосторожность, но при этом звонил почти каждый день и расспрашивал о самочувствии. Пытался напроситься в гости под предлогом «Чай тебе сделаю, на, позабочусь как-нибудь. У тебя же руки из жопы растут, по-любому че нибудь сломаешь.»  Но Ромка не хотел никого видеть. И даже Антона. Воспоминания о поцелуе, а особенно реакция Петрова заставляли его скукоживаться и дрожать от стыда, поэтому он предпочел пропасть на какое-то время.  Но скучные, утомительные дни тянулись безбожно долго и Ромка невольно начал скучать по школе, по еде в столовой, по друзьям… По Антону.  В первую очередь, пожалуй.  Он игнорировал звонки от Сони и Полины. Соня звонила стабильно раз пятнадцать на дню, и Ромку порядком начала выводить неугомонная трель, поэтому он перерезал телефонный провод и облегчено выдохнул, оставшись в полной тишине. Родители чувствовали нехорошее, но расспрашивать не стали. Отец же, по излюбленному сценарию, неохотно с ним здоровался, а после закрывался в своей комнате с бутылкой. Классическая ситуация, на которую Рома уже давно привык не обращать внимания. Ему было так проще и спокойнее, ведь его не трогают, и он никого не трогает. Идиллия.  Бяшка заявился к нему без предупреждения, в начале ноября. Притащил с собой апельсины и таблетки: — Заколебал ты, Ромыч, лечить тебя будем!  И Бяшка правда лечил. Запихивал в Ромку таблетки от горла, заваривал чай и рассказывал смешные истории из школы. Ему стало чуточку легче, когда они уселись играть в старенькую денди. Но Бяшины потуги были почти напрасны, ибо Ромкину грудь все так же царапали сильные, неистовые чувства к Петрову.  В тот день Ромка не выдержал и рассказал все Бяше, не боясь осуждения или непонимания. Он настолько вымотался, настолько устал, что даже если бы Бяшка послал его нахуй, Рома бы кивнул и пошел.  Но Бяша, напротив, отреагировал сдержанно и лояльно, словно заведомо знал о его проблеме.  — Почему ты такой спокойный? — поинтересовался у него Ромка, лежа на кровати и глядя в потолок. Бяша едва слышно хмыкнул, раскладывая на столе приспособления для пирографии.  — Ты ответишь? — он повернул к нему голову, пока тот подключал выжигатель к розетке и усаживался на стул.  — А ты думал, что я тебе ебало начищу? — усмехнулся бурят, — Мы не в каменном веке живем, Ромчик. Я хоть и тупой, но не глупый. Такие вещи стараюсь понимать, хоть и тяжко дается, на… Вздох, полный освобождения, вырвался из Ромкиной груди. Сердце, которое только что колотилось в бешеном ритме, расправило свои крылья и наполнились живыми эмоциями. На его губах появилась легкая, благодарная улыбка. И мысли, до того метавшиеся из стороны в сторону, начали потихоньку упорядочиваться.  — Спасибо тебе, братан, — по новой заулыбался Рома, — за то, что понял. Не знаю, что делал бы без тебя.  — Да хорош, — отмахнулся Бяша, улыбаясь в ответ, — ты же мой лучший друг. Я приму тебя любым. Даже педиком.  Бяша, не сдержав смешок, расхохотался, на что Рома закатил глаза и фыркнул. Неудивительно, что подобные подколки со стороны друга будут последовать его всю последующую жизнь.  — Завязывай, а, — истерично усмехнулся Ромка, — и так стремно. Лучше сиди дальше куколок своих выжигай! — Какие ещё куколки?! — взбесился Бяшка, — это зайцы, на, дебила ты кусок! Зайцы… «Забавно», — подумал Ромка. На ум почему-то пришел Антон.

***

— Ты меня слышишь? — ледяной голос Антона вытащил Ромку из страны воспоминаний, — Таскаешься за мной, говорю, как шавка. Неужели тебе это нравится? Рома не мог ответить, нравится ли. Однозначно нравилось видеть Антона, слышать его, иметь возможность поговорить с ним хотя бы пять минут. Но стоило Ромке задуматься о том, что старается он напрасно, по телу разливалась волна отчаяния и горечи. Противоречивые чувства, которые сопровождались нездоровым желанием вцепиться намертво в губы Петрова. — Мне Соня сказала, что ты с Полинкой расстался, — выплеснул в лоб, — это из-за меня, да? — Расстался, — кивнул Антон, сохраняя спокойный вид, — но какая разница, из-за чего? Если расстался, значит так нужно было. Рома хмыкнул. Когда он вернулся в школу, то Соня сразу же налетела на него с вопросами и требовала, как минимум, объясниться. Ромку такой расклад не устраивал, более того, хотелось как можно скорее закончить с этим цирком и разорвать ненужные отношения. Он использовал классическую схему расставания с девушкой, поэтому взял всю ответственность и вину на себя. Три раза сказал о том, что проблема исключительно в нем, пять раз извинился, и один раз пытался успокоить Соню, когда та расплакалась на его плече. Соня очевидно злилась, поэтому сказала то, чего говорить явно не следовало: Антон бросил Полину. И даже объясниться не удосужился. — Кому нужно было? — хмыкнул Рома, скрестив руки на груди, — Ей? Рому заносило. Холод беспощадно проникал за ворот куртки, пальцы болезненно немели, но вывести Петрова на более менее адекватный разговор являлось задачей первостепенной. Антон слабо шел на контакт. На Ромку он вообще старался не смотреть, будто такое обыденное действие могло быть чревато плохими последствиями.  — Слушай… — Антон замялся, переминаясь с ноги на ногу, — Зачем ты это делаешь?  Он взглянул на Ромку как-то устало, разочарованно.  — Делаю что?  — Пытаешься поговорить со мной, — он подошел чуть ближе, изучая его под внимательным прицелом, — караулишь возле дома, как привязанный. Ты понимаешь, что это болезнь, Ром?  Рома понимал. Понимал прекрасно. Долгие месяцы пытался избавиться от навязчивых мыслей и идей, но все было тщетно. Иногда Ромка мечтал, чтобы о его чувствах узнал весь поселок, ведь в таком случае его бы попросту забили до смерти палками, и не пришлось бы вечно страдать от влюбленности к пацану.  Он ведь никогда не был таким. До момента, пока этот Петров в поселке не появился. Весь из себя аристократичный, с идеально ровной осанкой, вздернутым носом и волосами снежными, редкими. И кем был Рома по сравнению с ним? Забитым пацаненком с переломанной судьбой, шрамами на костяшках, потускневшими глазами и гопнической натурой.  Но Антон, похоже, так не считал. Сразу же записался к нему в друзья, словно не видел между ними огромной пропасти. Вел себя открыто, по-доброму. Помогал с домашкой по началу, истории глупые рассказывал. А потом и вовсе прикипел к Ромке, как к родному.  И так непривычно было. Они ведь совершенно разные, несовместимые. Но смотрел Антон так, будто Ромка был значим и любим. По-настоящему.  И Рома тянулся к нему, как младенцы тянутся к матери, инстинктивно. Потому что им жизненно необходимо. И ему было жизненно необходимо находиться рядом с Антоном. Слушать его заумные речи, трепать по белой макушке, когда одолевали порывы нежности, беситься на ночевках до рассвета, умирать от смеха, плакать, когда больно и просто…  Просто молчать.  — Ты считаешь меня больным? — Ромкин голос дрогнул. Когда Антон смотрит вот так, с осуждением, вся выдержка мгновенно трескается, — Больным, из-за того, что я люблю тебя?  — Неправильно называть любовью нездоровое влечение к парню, — монотонным голосом ответил Антон, пряча, почему-то, глаза, — или ты хочешь, чтобы я поверил в эту чушь? Что ты правда меня… любишь?  На последнем слове он запнулся и тяжело выдохнул.  — Думаешь мне такое по душе, блять? — Ромка не хотел злиться, но чертово терпение уже было на исходе, — Думаешь мне нравится любить тебя, да? Ты нихуя не понимаешь, как это херово, когда каждый ебаный день смотришь на себя в зеркало и думаешь… — он истерично рассмеялся, борясь с желанием разрыдаться от бессилия, — а что со мной, блять, не так?!  — Ром…  — Я был бы рад избавиться от этой хуйни, — перебил его Ромка, продолжив, — только вот не получается нихера. И выкинуть тебя из башки не получается, как бы не старался. И понимаю я, что дружить мы уже не сможем… Он подошел к Антону почти вплотную. Громко выдохнул ему в лицо, от чего над ними повисли клубки горячего пара.  — Ты вот только одно мне скажи, — практически шепотом произнес он, всматриваясь в глаза Антона глубоким, пронзительным взглядом, — зачем ответил тогда на поцелуй?  Ромке страшно. Очень. Еще пара разорвавшихся нервных клеток, и он превратится в посиневший труп с закостенелыми пальцами. Антон, как назло, молчит. Будто специально продолжает испытывать его терпение.  Свалился же, мудак несчастный, на его голову.  — Уйди, пожалуйста, Ром… — едва слышно просит он, слегка отталкивая его от себя рукой.  — Не уйду, пока не ответишь, — Рома настроен серьезно. Настоебало ему одному мучаться, пускай Петров побудет в его шкуре.  — Я умоляю тебя. Не сейчас… — Антон дрожит, как осенний лист на ветру, и непонятно, от холода или от Ромкиного давления, — Просто уходи, Ром. Оставь меня в покое.  — Не уйду, сказал же! Долбанный Петров, вывернул ему всю душу. — Тогда уйду я! — и Антон не сомневается ни минуты. Кидает в Ромку озлобленный взгляд, разворачивается и уходит прочь. И Рома ломается. Ему еще больнее, чем месяц назад.

***

У Бяшки дома спокойно. Батареи жарят по полной, обдают приятным теплом комнату, в которой Ромка околачивается уже третий день. Собирает пазлы, читает русских драматургов, готовит пироги с картошкой и занимается прочей «несусветной хуйней».  — Я твои книжки доисторические раз десять перечитал, — он жалуется Бяше от безделья, — башка пухнет уже…  — Ну извиняй, братан, у меня тут не курорт, на. Из развлечений только жрачка.  — Жрачку я тебе готовлю, — Ромка усмехается и кидает теннисный мячик в потолок со скуки, — а ты целыми днями с учебником возишься. Давно ботаном стал?  — Если я плохо контрошу сдам, меня к экзамену не допустят, — фыркнул Бяша, — мамка расстроится, все дела… Ты то сам когда в школе появишься?  На Роме с недавних пор клеймо прогульщика. С тех самых, когда Петров окончательно и бесповоротно его послал. Близится середина декабря, а от Антона ни одного привета. И Ромке тяжело, но он по-геройски держится.  — Не хочу видеть его очкастую рожу, — и оба прекрасно понимают, о ком идет речь. — Бля, я не догоняю, почему он на меня так злится?  — Может потому что он не педик? — пожимает плечами Бяша и интересуется как-то беспечно, почти с равнодушием. Даже на Ромку не смотрит, все внимание математическим формулам посвящает.  — Это потому что я мудак.  Ромка отвечает с такой же легкостью. 

***

Пятнадцатого числа Ромка возвращается в школу и сразу же ловит на себе недовольные взгляды. Полина сидит за последней партой, смотрит на него с неприязнью, словно он сломал ее любимую игрушку. И Рома не соображает, как себя вести в подобной ситуации, поэтому решает смягчить углы разговором. Они же друзья, все таки. По крайней мере, были ими. Когда-то…  — Привет. Как себя чувствуешь? — присаживается рядом, натянуто улыбается. — Никак, если честно, Рома.  Страшнее злой Полины только злая мама. Они почти на одном уровне. Ромка мнется, но пытается говорить честно, напрямую.  — Переживаешь из-за Антона? — интересуется мягко и деликатно. Боится спугнуть Морозову. — Из-за Антона… — кивает Морозова и прячет потухшие глаза, — Он сказал, что глупость сотворил.  Ромка задерживает дыхание. Сердце пульсирует в бешеном ритме.  — Какую? — спрашивает шепотом.  Полина молчит. Будто раздумывает, стоит ли отвечать. Кривит губы в отвращении, морщит лоб и дышит так, словно вот-вот расплачется. Рома покорно выжидает, но мозговые извилины нещадно закручиваются в колючие спирали, мысли одна за другой воспроизводятся в голове, и от каждой желудок стягивает в страхе.  Если Петров сказал ей правду — это конец. Полина девушка понимающая, современных взглядов, но не до такой же степени?  — Он сказал, что не хочет причинять мне боль, — наконец-то подала голос Полина, — что запутался в себе… Ром, мне кажется… Голос Полины дрогнул на его имени, а сама Морозова скукожилась, побледнела. По ее гладкой щеке скатилась одинокая слеза. Ромка совсем растерялся.  — Да?  — …кажется он любит другую.  Ромку как будто током шибануло. 

***

Он находит Петрова рядом с директорским кабинетом, пока тот топчется возле дверей с какой-то бумажкой.  — Со мной пойдешь, — шепчет ему на ухо и тянет за локоть, как ребенка. — Эй, ты че? — Петрову такое по душе явно не пришлось: нахмурился и резко одернул руку, — Я вообще-то жду тут! — Закройся на пару минут, хорошо? — Ромка саркастично улыбается и возвращает ладонь к его локтю. На этот раз хватает крепче и сильнее, лишая Петрова возможности выбраться, — Сейчас идешь со мной. Не ебет.  Антон растерянно хлопает глазами и медленно, неуверенно кивает. Рома смотрит серьезно и убедительно, возражений принимать не собирается. Антон явно это замечает.  — Вот и молодец, послушный мальчик, — он хмыкнул и потащил Антона за собой.   Спустя пару минут они оказались на цокольном этаже, в душном подвальном помещении, где хранился старый спортивный инвентарь. Ромка протолкнул Антона внутрь и закрыл за собой дверь.  — И зачем ты меня сюда притащил? — Антон открыто злился, пока Рома возился с замком, — И откуда у тебя ключи?  — С физруком на короткой ноге, — отчеканил он и прокрутил замочную скважину дважды, прежде чем дверь успешно закрылась. Он облегчено выдохнул и бросил связку металлических ключей на парту, от чего Антон испуганно вздрогнул.  — Что происходит вообще? — повысил голос Петров, пребывая в недоумении, — У тебя сдвиги опять? И ты меня…  — Это у тебя сдвиг походу, Тоха, — Ромка нашелся с ответом быстрее, чем Петров продолжил свою недовольную реплику. — Полинку за нос водишь, меня нахуй посылаешь. Хорошо устроился! — Ты никак не угомонишься, что ли? — фыркнул Антон раздраженно, — С Полиной у меня все. Я сказал как есть.  — Че ты ей сказал, интересно? — Ромка хохотнул, подойдя к Антону ближе, — Хуйни наговорил, как обычно? Она теперь думает, что у тебя другая появилась.  Воздух в кладовом помещении застоялся, приходилось делать более глубокие вдохи, иначе грудную клетку неприятно сдавливало от нехватки кислорода. Бетонные стены с потрескавшейся краской излучали знойную сырость, от которой Ромка морщился. Но плевать, другого подходящего момента уже не будет: надо вывести Петрова на чистую воду. Пускай здесь сыро, душно и воняет. Рома потерпит. Ради благого дела же мучается. — Ну и хорошо, что она так думает, — пролепетал Антон одними губами. — То есть ты ей лапши на уши навешал? — Ромка разгорался, — Блять, Петров, сил мох нет… Если Полинку любишь — будь с ней, — он смягчил тон и произнес на выдохе, почти честно: — я мешать не стану. Прекращай винить себя за тот случай.  Антон вцепился в него взглядом забитого котенка. Они молчали секунд тридцать, все это время не отводя друг от друга глаза. Ромке ребра свело от такого зрительного контакта. Было в нем что-то интимное, сокровенное, понятное только им.  — Я ее не люблю.  Воздух стал гуще, тяжелее, легкие словно перестали функционировать. Ромкины щеки залились пунцовой краской. И лицо Антона… блять, так близко. И так недосягаемо одновременно. Нужно приказать себе успокоиться.  — Тогда в чем проблема?  — В том, что я такой же больной, как и ты. Ромку колошматит. Все начинается с легкого дрожания, едва заметного, но со временем волнение охватывает все тело. Сердце бьется все быстрее, готовится вырваться и разорвать грудь, дыхание становится прерывистым и обжигающим.  Да он над ним издевается! Внутренний хаос красок смешивается с видением реальности: окружающее пространство полыхает синим цветом. Для Ромки синий — цвет тревоги.  — Что ты имеешь в виду?  — Не придуривайся, умоляю, — усмехается ему в лицо Антон, придвигаясь все ближе и ближе, сокращая между ними расстояние до несчастных миллиметров, — больной я, говорю. Наглухо отбитый.  Антон облизывает губы. Смотрит испытывающим взглядом, слабо улыбается.  Ромку трясет.  — Почему? — задает глупый вопрос, непонятно зачем тянет время, мнется в сомнениях.  — Потому что мне понравилось целовать тебя, — на одном дыхании произносит Антон, примыкая осторожно к его губам, — потому что не могу отделаться от мыслей о тебе… — Ромка ощущает приятный, горячий пар, исходящий от лица напротив. Подушечки пальцев покалывает от предвкушения, — И я пытаюсь убежать от тебя, как дурак, — сглотнув, продолжает Антон, — но все равно к тебе возвращаюсь. Я ненормальный, наверное…  — Тох, ты…  — Подожди… — вздыхает ему в шею, от чего у Ромки по затылку пробегает волна мурашек, — Я устал бегать, Ром. И врать тебе тоже устал. Мне все равно на Полину, я с тобой хочу… Антон робко тянется за поцелуем.  Их губы соприкасаются, превращаются в единое целое. Ромка взрывается от резкого наплыва чувств, отвечает жадно, нетерпеливо. Его губы становятся настойчивыми, исследуют каждый изгиб, нежно скользят по языку Антона, пробуждая желание ощутить что-то большее.  Он срывает с Антона рубашку. Проходится влажными ладонями по голому торсу, исследуя каждый сантиметр раскаленной кожи. Антона тянется к его шее, игриво покусывает, оставляя за собой алые, пульсирующие следы. Рома скомкано стонет ему в ухо. Прикосновения становятся все более настырными: он прижимает Антона к себе, торопливо тянется к ширинке брюк. Ладонью задевает твердый член, который пробивается сквозь ткань. Сдерживает порыв разорвать Антона в клочья на гребаной парте.  — Тох… — Ромка рвано выдыхает, пытается ухватиться за пуговицу, пока Антон стягивает с него футболку.  — Тише… — шепчет ему куда-то в грудь, — я хочу сделать это сам.  Антон проводит языком линию от ребер до живота, спускается на колени, притягивает Ромку за ремень к себе.  — О-ох… — Рома в шоке от подобного жеста. Резинка боксеров натирает член, хочется избавиться от лишней одежды. Антон медлит, издевается. Возбуждение Ромки достигает предела: он чувствует, как выделяется липкая смазка. Невозможно терпеть.  Антон смотрит податливым взглядом, улыбается, расстегивает ремень. Трусы сползают к низу вместе с брюками. Рома выдыхает, закусывает нижнюю губу.  Член моментально реагирует на тесный обхват губ, из Ромки вырывается стон:  — А-ах, блять… У тебя точно ничего не было с парнями?  В ответ чувствует, как чужие зубы предупредительно впитываются в кожу.  — М-м… — Рома шипит от кратковременной боли, усмехается, — Понял. Молчу.  Он закрывает глаза, запрокидывает голову от наслаждения. По телу разливается волна приятных импульсов, когда Антон подключает руку, оттягивает крайнюю неподатливую плоть пальцами и облизывает языком уздечку.  Ромка грубо хватает Антона за волосы, слегка оттягивает его голову, подключает бедра. Старается двигаться в такт его движениям. Непристойно стонет от удовольствия. Он чувствует, как горячо и влажно внизу.  И ему уже невыносимо — Петров настолько умело управляется с его членом, что Ромка кончает за считанные минуты.  Ноги сводит судорогами от сильного оргазма, из члена сочиться теплая жидкость: Ромка заталкивает в рот Антона сильнее, грубее, хочет оставить на его языке солоноватое послевкусие.  Антон покорно сглатывает. Поднимается с колен, целует Ромку влажными губами.  — Ты вкусный, — шепчет ему на ухо подрагивающим голосом. Щеки Антона полыхают.  — А ты красивый, — Ромка обхватывает руками его лицо, смотрит влюбленными глазами.  Он буквально держит в руках свое счастье. И хочет разрыдаться. Ему так хорошо...

***

— Мы пропустили два урока, — констатирует Антона, пока мирно лежит на Ромкиной груди. Старая парта стала своеобразной заменой кровати, но им и так неплохо.  — Похуй, — Ромка беззаботно улыбается и зарывается носом в волосы Антона, вдыхая приятный молочный аромат, — математичка все равно меня ненавидит.  — Ненавидит, потому что ты прогуливал ее уроки! — смеется Антон. — Было пару раз, — Ромка кивает в ответ. — Тох, ты мне лучше скажи… Что ты у директора делал?  — Я до директора не дошел, ты меня раньше утащил, — хмыкнул Антон, на что Ромка закатил глаза, — хотел заявление ей отнести. Мы с родителями уезжаем в гости к родственникам, меня недели две здесь не будет…  — Как?! — Ромка встрепенулся, — Куда?  — К маминой сестре в Красноярск, — он смотрит на Рому растерянными глазами, — я сам только вчера узнал. — Ты… ты вернешься к Новому году?  — Да, — Антон уверенно кивает, от чего Ромке становится легче, — приеду двадцать девятого или тридцатого. Но мы же будем созваниваться, чего ты…  Антон кладет свою ладонью на его щеку.  Ромке все равно грустно. Хочется быть рядом.  — Тогда пообещай, что мы встретим Новый год вместе. Я без тебя уже не смогу, слышишь? — он накрывает ладонь Антона своей, смотрит встревожено. Зрачки в панике мечутся по лицу Петрова, ищут признания.  Антон улыбается уголками губ, крепко сжимает Ромкину руку и прижимается к его лицу. Роме становится щекотно, когда их носы соприкасаются.  Антон мягко целует его щеку, а после шепчет на ухо честное: — Обещаю.