Cadena

      Открыв глаза, я тут же уловил носом запах «Голода». Он был везде: в этом твёрдом диване, на стенах, на одежде и как будто даже под моей кожей. В комнате было темно, а часы на стене показывали четыре утра.       Я еле встал, ощущая боль в спине из-за жёсткого дивана — привык всё-таки всю жизнь спать в мягкой постели. Видимо, теперь придётся привыкать и к такой жизни. — Чёрт, — произнёс я, касаясь лба и чувствуя давящую головную боль.       У меня была лёгкая температура. Духота, вперемешку с запахом мужчины, создавала ощущение, будто я проснулся в бане, а не в комнате, где всю ночь окно простояло открытым.       Первым делом я пошёл на кухню. Открыв холодильник, достал покупной сэндвич и сделал жадный «кусь», даже не глянув на срок годности. Вроде по вкусу сойдёт, значит, есть можно. С этими мыслями я прикончил весь сэндвич, запив его холодной водой прямо из-под крана.       Задница после вчерашнего неприятно ныла, напоминая о произошедшем при каждом шаге. Как будто этот позор, блядь, можно забыть. В любом случае я понимал, что нужно принять душ и сменить повязку на ране. Но, честно говоря, из-за лихорадки не было сил даже на то, чтобы отмыть засохшую влагу в заднице. — Надо собраться, — шепчу я самому себе в следующие секунды, заходя в ванную и закрывая дверь на замок. Ну не мог я так ходить и вонять чужим мне человеком…       Я хотел было набрать полную ванну, чтобы просто провалиться в горячую воду, но тут же одёрнул себя. Нога. Блядь, я совсем забыл про рану. Если я намочу повязку или, не дай бог, распарю глубокий порез, будет только хуже.       В итоге пришлось извращаться. Я разделся и сел на край ванны, свесив раненую ногу наружу. Ощущение было максимально нелепым и унизительным: сидеть голым в холодной ванной комнате, пытаясь одной рукой намыливать тело, а другой придерживать ногу, чтобы на неё не попала вода.       Я выдавил целую гору геля для душа, надеясь наконец перебить этот запах. Ровно до того момента, пока аромат парфюмированной химии снова не растворился на фоне запаха мужчины. Я нервно добавлял ещё и ещё, буквально втирая пену в кожу до красноты. Но, блядь, как бы я ни старался, я ощущал в комнате только «Голод», как будто все остальные запахи мира просто перестали существовать. — Твою ж… — устало шепчу, закрывая глаза.       Я тёр себя мочалкой так сильно, будто хотел содрать верхний слой кожи вместе с этим запахом. У него прекрасный аромат, не спорю. Но то, что он пропитал меня насквозь, что он чувствуется даже в каплях воды на моих волосах… это просто выводит из себя.       В итоге мне пришлось выйти из ванной очень скоро, так как помыться толком не получилось. Я снова оделся в вещи «Голода», но выбрал другие: нацепил огромную белую футболку и чёрные шорты, потому что стало невыносимо жарко. Я понимал, что эта духота – лишь следствие течки, но всё равно открыл настежь все окна в квартире, чтобы хоть как-то проветрить помещение.       Следующие три часа я провёл, сидя с новым бинтом на бедре и от скуки разглядывая здание школы напротив. Совсем скоро должен был начаться первый урок, и я надеялся увидеть во дворе знакомую блондинистую макушку. До сих пор не могу поверить, что Чимин даже не навестил меня. Хотя, с другой стороны, что-то мне подсказывало: он просто избегает меня из-за стыда. У него ведь всё-таки встал на меня там, в лесу… Честно говоря, на его месте я бы тоже сгорал от смущения. И всё равно он мог бы хоть раз заглянуть ко мне, болван.       Мои раздумья о Чимине прервал резкий, лязгающий звук в коридоре. Поворот ключа в замке — раз, второй. Этот звук эхом отозвался где-то в позвоночнике. Я замер, вцепившись пальцами в край подоконника, и перестал дышать. Дверь открылась, и сквозняк тут же ударил мне в лицо, заставляя поморщиться.       Спустя секунду на пороге квартиры появился военный. Он спокойно снял кроссовки и прошёл ко мне на кухню. Остановившись в паре метров, он твёрдым взглядом осмотрел меня с головы до ног, задержавшись на своей белой футболке, которая была мне велика, а затем коротким жестом головы указал в сторону гостиной. Туда, где стоял диван. — Что? — спросил я, слегка нахмурив брови. — Повторим вчерашнее, — спокойно произнёс он. Я нахмурился ещё сильнее и пальцем указал на часы, висевшие на кухне. — Ещё восемь утра. Прошло всего двенадцать часов, и к тому же я чувствую себя отлично. Зачем нам повторять так скоро? — голос выдает легкую дрожь. Я всё еще отчётливо помнил каждое прикосновение этого мужчины и, если честно, до сих пор стыдился смотреть ему прямо в глаза. — У меня есть задание. Меня не будет до завтра, — спокойно объяснил он, проходя в гостиную. Он шёл так уверенно, будто ни на секунду не сомневался, что я последую за ним.       Я же остался сидеть на месте, лишь сильнее распахнув форточку и попытавшись поймать ртом воздух с улицы. Лишь бы не дышать его запахом грозы. Лишь бы не чувствовать, как тело начинает предательски плавиться от одного лишь его присутствия. Ненавижу себя за это… — Я нормально себя чувствую, так что необязательно это делать прямо сейчас, — произношу чуть громче, не сводя взгляда со школьников во дворе.       На какое-то время повисла тишина. Он не произносил ни слова, будто просчитывал всё наперед. Но всё же вскоре из гостиной донёсся его спокойный голос: — Ты сейчас нормально себя чувствуешь лишь благодаря вчерашнему акту.       Он говорил об этом так обыденно, будто я должен был поблагодарить его за своё «нормальное состояние». Вот только кончил вчера он, а не я. — Я доживу до твоего прихода, — нервно бросаю я, не двигаясь с места, хотя за спиной уже слышны его тяжелые шаги.       Заметив его фигуру боковым зрением, я всё-таки поднимаю на него взгляд — колючий, вопросительный. Ну и что на этот раз? — От тебя пахнет. Уже, — каждое его слово звучит твёрдо и неоспоримо. — А до завтра твой запах заполнит всё общежитие, создавая хаос.       Он смотрит на меня с полным безразличием. И я вижу в его глазах лишь желание выполнить задачу. Для него трахнуть школьника — это просто очередной пункт в приказе. А для меня… для меня это целая битва с самим собой. Мучительная победа над собственным эго, чтобы просто снова позволить ему раздвинуть мне ноги. От этого так обидно аж до тошноты. — И как же от меня пахнет? — цокаю языком. Мне и вправду было интересно, чем я пахну. Ведь до этого я думал, что являюсь бетой и у меня нет запаха. А раз уж я теперь омега, значит, у меня должен быть свой запах… — Отвратительно, — кратко произносит, не сводя взгляда с моего лица ни на секунду, будто чтобы уловить, как каждый мускул моего лица дрогнет от его слов.       Отвратительно, значит… — И что, ты кончил даже от отвратительного запаха? — ядовитым тоном спрашиваю, театрально надувая губы. Внутри мне было обидно от его слов, не спорю. Но показать ему этого я не могу… Мне хватило и того, что я вчера стонал под ним и вёл себя как шлюха. Нет уж, такое больше не повторится. — Можно кончить даже с секс-игрушкой, если ты не знал, — впервые с его губ вылетает смешок, который ударяет меня сильнее любой пощёчины. И я застываю, в шоке смотря на его лицо, где, оказывается, бывают и другие эмоции, кроме безразличия и вечного покерфейса. — Иди ты в жопу, — выплёвываю каждое слово чётко и с ненавистью, глядя, как он отворачивается и уходит как ни в чём не бывало. А я остался тут, на кухне, ощущая, как мои пальцы дрожат от гнева и обиды. — Сукин сын, — добавляю уже в тишину, как только дверь за ним закрывается на ключ.       Я продолжал сидеть за столом, вцепившись в его края так сильно, что костяшки пальцев побелели. Слова «отвратительно» и «секс-игрушка» эхом бились о кухонные стены, превращаясь в гул в ушах.       Значит, мой запах, который только-только начал проявляться, для него просто мусор? Что-то, что вызывает брезгливость, как испорченная еда? Это ударило по самому больному. Я-то, по своей наивности, думал, что омежий аромат это нечто особенное, почти интимное. А для Голода это лишь досадная помеха, «хаос», который нужно устранить. — Чёрт… — нервно выдохнул я, поднимаясь из-за стола и резким движением задергивая шторы.       Ткань с сухим шорохом перекрыла вид на улицу. Больше не хотелось смотреть на эту грёбаную школу, из-за которой я и оказался в этой ловушке. Сейчас она казалась мне не местом для учебы, а немым напоминанием о том, как быстро и беспощадно рухнула моя привычная жизнь.

***

      Время будто застыло в душном воздухе квартиры. Я часами ворочался с бока на бок, в конце концов сорвав с себя футболку — кожа горела так, что любое прикосновение ткани казалось невыносимым. Слабый сквозняк не приносил облегчения, а только издевался: он затягивал в комнату запахи альф со школьного двора, заставляя внутренности скручиваться в тугой узел. Я то и дело спасался в ванной, ополаскивая тело ледяной водой, но этот эффект был мимолётным: стоило выйти из душа, как жар накрывал с новой силой.       Голод всё же был прав. На часах было всего четыре вечера, а я уже едва мог пошевелиться, уткнувшись лицом в подушку и пытаясь игнорировать мучительное напряжение в паху. В квартире было слишком тихо и слишком тесно, несмотря на её размеры. Стены будто медленно сжимались. И мне до безумия хотелось выйти, найти хоть кого-то, кто даст мне нейтрализатор или чёртову таблетку, чтобы просто перестать это чувствовать…       Однако дверь была заперта на ключ. И я терялся в этом огромном пустом пространстве, сам не осознавая, как оказался в постели Голода, отчаянно вдыхая в лёгкие горьковатый аромат его футболки, оставленной на подушке.       Я ненавижу себя за эту слабость. За это позорное состояние, в котором я не могу отказаться от присутствия мужчины, назвавшего мой запах отвратительным. Это ощущалось высшей степенью несправедливости. Пока я, теряя рассудок, едва ли не дрочил на его футболку, до боли кусая плотную ткань и жадно втягивая его феромоны, он где-то там вспоминал мой аромат с брезгливостью.       Так я пролежал чёрт знает сколько времени, проваливаясь в тяжёлое забытье и снова выныривая из него. Я чувствовал, как капли пота медленно стекают по позвоночнику, а мысли путаются, превращаясь в липкую кашу, ведь голова совсем перестала соображать. Всё тело ныло и горело, будто я лежал на раскалённых углях; веки стали такими тяжёлыми, что я не находил сил даже просто открыть глаза.       Сквозь этот густой туман я внезапно почувствовал чужое присутствие. Чьи-то руки уверенно, но осторожно перевернули меня на живот, а затем стянули шорты, ставшие мокрыми от смазки. В следующую секунду кожи коснулось что-то ледяное — холодная ткань, обильно смоченная в воде. От резкого контраста температур я вздрогнул всем телом и, преодолевая слабость, заставил себя разомкнуть веки.       Увидев перед собой лицо Доктора, я на секунду почувствовал облегчение, которое тут же сменилось новой волной паники. Я вцепился пальцами в его белый халат из последних сил, сминая накрахмаленную ткань. — Доктор, помоги… Жар не проходит, — прошептал я, и мой голос прозвучал жалко, надломленно.       Внутри всё сжималось от едкого стыда. Мне хотелось провалиться сквозь землю от того, что он нашёл меня в таком виде: почти голый, распластанный на кровати, с футболкой альфы в руках и пятнами выделений на простынях. Я выглядел как сломленное животное, и это осознание жгло сильнее лихорадки. — Тебе нельзя отрубаться, — прохладно сообщил он. В тишине комнаты отчётливо послышался плеск воды: он снова опустил ткань в тазик, стоящий на тумбочке. — Голод скоро придёт, потерпи, — добавил он уже тише, почти мягко, проводя мокрой тряпкой по моему пылающему лбу. — Не хочу его видеть, — выдохнул я с какой-то детской, бессильной злостью. Доктор на мгновение замер, и рука его остановилась. В комнате повисла тяжёлая пауза, нарушаемая только моим прерывистым дыханием.       Мне стало немного легче, когда он протёр моё тело прохладной влажной тканью, усмиряя обжигающий жар. Но это было лишь поверхностное спасение: внутри, в самой глубине живота, бешеное желание близости продолжало пульсировать, не давая покоя ни на секунду. — Я понимаю твои чувства, — неожиданно произнёс Доктор.       Я через силу приподнял взгляд, натыкаясь на его лицо. На губах мужчины замерла лёгкая, едва уловимая улыбка, но она была такой печальной, что я невольно засомневался: можно ли вообще называть улыбкой эту застывшую в уголках рта грусть? — Я тоже когда-то не хотел «его» видеть, — продолжил он, глядя куда-то сквозь меня. — Но каждый раз, стоило ему появиться в поле моего зрения, я начинал вести себя как идиот. Походка становилась нелепой, слова путались, я запинался на каждой фразе… Я чувствовал себя влюблённым подростком. Впрочем, тогда я им и был — мне было даже меньше лет, чем тебе сейчас.       Его голос в этот момент стал неожиданно мягким, обволакивающим, словно пушистое облако в предрассветном небе. Весь его образ: холодный, мрачный и отстранённый, вдруг дал трещину. Я и представить не мог, что такой человек, как он, способен на подобные разговоры. В этой полутёмной комнате он на мгновение перестал быть просто «врачом» и стал кем-то, кто разделяет мою боль. — И что с вами случилось в конце? — спрашиваю я, прикрывая глаза от накатившего истощения. Сил держать их открытыми почти не осталось. — Конец? — Доктор на мгновение задумался, и в комнате воцарилась тишина. — Думаю, наша история ещё не подошла к финалу. Я всё так же порой не хочу его видеть — точно так же, как ты сейчас не хочешь видеть Голода. Но когда приходит течка… я всё равно ищу именно его.       Он замолчал на секунду, а затем добавил с какой-то горькой иронией: — Даже если ввожу себе нейтрализаторы. Это, если честно, даже раздражает в каком-то роде.       Я разомкнул веки и снова увидел эту его грустную, едва заметную улыбку. Он убрал влажное полотенце и медленно поднялся с края кровати. — Если твоё тело требует альфу — просто поддайся моменту, а затем забудь о нём, как только всё закончится. Не будь как я, — продолжал он, пока я, преодолевая тошноту и головокружение, приподнимался на локтях. — Моя ошибка была в том, что после первой течки я не смог выкинуть его из головы. До сих пор иногда вспоминаю… Надеюсь, с Голодом у тебя такого не будет. Если не хочешь повторять моих ошибок, смотри на него как на инструмент. Как на таблетку, которая собьёт лихорадку и позволит тебе завтра дышать полной грудью, а не лежать здесь в полусмерти.       Омега произносил это удивительно спокойно, почти обыденно, пока я окончательно присаживался на кровати, невидящим взглядом осматривая спальню.       Я даже не помню толком, как оказался в этой постели. В памяти всплывали лишь обрывочные, постыдные кадры: как я, окончательно потеряв рассудок, дрочил на футболку альфы и вдыхал его запах с жадностью наркомана, дорвавшегося до дозы… — Он сказал, что у меня отвратительный запах, — произношу я, обхватив голову руками. Пальцы до боли впились в скальп, будто я пытался физически вытеснить из себя эту обиду и ломоту в теле. Как будто это могло хоть чем-то помочь… — И ты в это поверил? — с губ Доктора сорвался тихий, почти сочувственный смешок. — Тэхён, в природе не бывает «отвратительных» омег. Мы созданы как лепестки розы: мягкие, манящие, пахнущие сладостью. Но в то же время мы можем быть ядовитыми, если сами того захотим.       Он замолчал на секунду, глядя на меня своим глубоким, всезнающим взглядом. — Наш организм — это совершенный механизм. Он настроен так, чтобы альфы сходили от нас с ума, чтобы они теряли волю и конкурировали между собой за право быть рядом. Это не может быть отвратительно по определению.       Я приподнял бровь, глядя на него сквозь пелену слабости. Его спокойствие действовало отрезвляюще, но слова Голода всё ещё сидели внутри глубокой занозой. — То есть ты думаешь, что он соврал? — спрашиваю я, стараясь придать голосу побольше скепсиса.       Словно мне и вправду важно чёртово мнение Голода о моём запахе… Но, кажется, я сам себе лгу. Раз уж его слова смогли так глубоко меня задеть и унизить, значит, мне далеко не всё равно. — Конечно, — Доктор аккуратно пожал плечами, доставая из аптечки бинт, йод и флакон с антисептиком. — Посуди сам: как бы он смог войти в тебя, если бы твой запах вызывал у него отвращение? Ты ведь и сам понимаешь, что альфы — существа инстинктивные. Они любят глазами, но ещё больше — носом. Твой аромат для него — не мусор, а сигнал.       Он придвинулся ближе, его движения были точными и скупыми. — Давай я обработаю рану. Ты сильно вспотел, повязку нужно сменить, иначе пойдёт воспаление.       Он произнёс это так ровно, почти обыденно. В его голосе не осталось и следа прежней отстранённости или мрачности — теперь он вёл себя почти дружелюбно. Я наблюдал за его руками и невольно задавался вопросом: неужели я выгляжу настолько жалко, что даже такой суровый человек проникся ко мне жалостью? Эта мысль колола изнутри не меньше, чем самочувствие. — Хорошо, — выдыхаю я, медленно подползая к краю кровати.       Я чувствую себя дочерта уязвимым, поэтому поспешно перебрасываю край одеяла через бёдра, прикрывая наготу. Стыд всё ещё покалывает кончики пальцев. — И… спасибо, что навестил меня, — эти слова даются мне с трудом, слетая с губ неуклюже и почти нелепо.       Но Доктор даже не повёл бровью. Он был полностью сосредоточен на деле: его пальцы ловко и уверенно орудовали ножницами, разрезая старую ткань. Когда повязка упала на пол, он придирчиво осмотрел рану на моей ноге — она всё ещё выглядела воспалённой, края так и не затянулись корочкой. — Если будешь постоянно ходить с мокрыми бинтами, заживать будет долго, — произнёс он, откупоривая антисептик.       Резкий, щиплющий запах лекарства ударил в нос, и я невольно поморщился, когда холодная жидкость коснулась повреждённой кожи. — Я менял их каждые три-четыре часа, честно, — начал я оправдываться, словно провинившийся ребёнок. — Просто недавно отрубился… Кажется, из-за жара всё промокло насквозь.       Омега лишь коротко кивнул, не прекращая своих манипуляций. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим шорохом бинтов. И в этой тишине мой собственный голос прозвучал для меня самого неожиданно: — А тот человек… он тебя любит?       Я замер, едва успев прикусить язык. Вопрос вырвался прежде, чем я успел его обдумать. Доктор же, кажется, ничуть не удивился — он даже не замедлил движений, лишь безразлично пожал плечами. — Кто знает… В нашем отряде нет места любви. Таковы правила, — произносит он чуть тише, и в его голосе проскальзывает едва уловимая горечь.       Я слегка нахмуриваюсь, пытаясь осознать жестокость этого мира. Жизнь, подчинённая только уставам и приказам, казалась мне чем-то за гранью понимания. — То есть этот человек… он из вашего отряда? — задаю я следующий вопрос, не в силах сдержать любопытство.       Врач наконец отрывается от повязки и переводит на меня свой взор, замирая с баночкой йода в руках. В его глазах отражается что-то бесконечно далёкое. — Нет, он из другого отряда. Но правила везде одни и те же. К тому же… мы с самого детства тренировались вместе, — задумчиво произносит он, и его голос на мгновение затихает, словно он ушёл в свои воспоминания.       И только сейчас я ловлю себя на мысли, что от этого спокойного, неспешного разговора мне стало чуточку легче. На какой-то краткий миг я даже забыл о течке, хотя липкий жар всё ещё плотно душил меня, напоминая о себе каждым ударом пульса в висках. Но сейчас, рядом с Доктором, этот ад казался чуть менее невыносимым. — Как можно не любить? — вырывается у меня. — Кто вообще придумал эти дурацкие правила? Вы же люди, а не роботы, всё равно ведь чувствуете что-то…       Омега лишь хмыкнул, не отрываясь от дела, и в этом звуке послышалась снисходительность старшего к младшему. — А ты точно уверен, что мы простые люди? — спросил он, и в его голосе проскользнула странная, почти пугающая серьёзность. — Ну, не привидения же вы… — устало выдохнул я. Сил на философские споры не было, голова снова начала кружиться.       Доктор кивнул, его губы тронула едва заметная улыбка. Он ловко закрепил край бинта, завершая работу. — Вот, готово. Поменяй повязку сам, если она снова намокнет из-за температуры, — произнёс он, аккуратно складывая инструменты в маленькую переносную аптечку.       Я смотрел на него снизу вверх, и в моём взгляде была искренняя благодарность. За эти минуты я будто узнал Доктора с совершенно новой стороны: за его ледяной маской скрывался человек, который тоже умеет болеть, помнить и, вопреки всем правилам, чувствовать… А ведь он изначально показывался лишь как нервный, вечно недовольный врач с кислым лицом.       В эту же секунду тяжёлая входная дверь с грохотом распахнулась. Мы с Доктором одновременно обернулись на звук, замирая в ожидании. — Голод? — быстро спросил врач, решив, что вернулся командир.       Но я почувствовал совсем другой аромат… Тяжёлый, терпкий запах степной травы, смешанный с едким шлейфом бензина. Этот запах не принадлежал хозяину квартиры. — Ай-ай, Доктор, обижаешь, — раздался театрально-обиженный голос.       В дверном проёме, небрежно прислонившись к косяку, наполовину высунулся Бессмертный. Его белобрысая макушка ярко выделялась в полумраке коридора. — Выйди вон, Бессмертный! Ты что, с ума сошел? — голос Доктора мгновенно изменился, став резким и колючим. Он сорвался на нервный тон, защищая пространство. — Здесь омега в течке!       Альфа тут же вскинул обе руки вверх, изображая капитуляцию, но на его лице всё равно блуждала наглая, несерьёзная усмешка. — Не переживай, я выпил таблетки ещё час назад, — цокнул Бессмертный, в следующую секунду делая приглашающий жест указательным пальцем. — Пошли, нужно, чтобы ты осмотрел моего Джокера. Он уже два дня ничего не ест и боится даже нос высунуть из комнаты. Мне страшно, что он подохнет от голода.       Несмотря на небрежный тон, в его голосе промелькнула тень настоящего беспокойства. Доктор лишь тяжело и нервно вздохнул, подхватывая свою аптечку. — Как же я понимаю этого твоего Джокера… На его месте я бы вообще повесился, лишь бы не жить с тобой, — мрачно отозвался врач.       Он поднялся и направился к выходу, проходя мимо меня с безупречно ровной осанкой. Остановившись на пороге спальни, он обернулся и коротко бросил: «До свидания». А затем, не церемонясь, ухватил Бессмертного за ухо и потащил за собой по коридору. Альфа картинно ахал и охал от «боли», но даже не думал сопротивляться, послушно следуя за омегой…       Осталось стойкое ощущение, что эти двое очень близки. Как братья? Или как друзья детства, прошедшие через ад тренировок? В любом случае, рядом с Доктором Бессмертный становился совсем другим — не тем пугающим альфой, каким я видел его рядом с Бабочкой. Здесь он вёл себя почти по-детски, словно действительно боялся получить нагоняй от врача за своего «Джокера»…       Кем бы ни был этот таинственный Джокер, мне заранее стало его жаль. Не представляю, как можно выносить общество Бессмертного круглые сутки. — Ну и нахер всё это… — устало выдохнул я в пустоту комнаты.       Кое-как поднявшись, я, пошатываясь, подошёл к тумбочке. Тазик с водой всё ещё стоял там, напоминая о недавнем присутствии Доктора. Я взял тряпку, снова окунул её в прохладную воду и, едва отжав, приложил ко лбу. Тяжёлый вздох вырвался из груди сам собой: холод принёс лишь секундное облегчение, не в силах потушить пожар, бушующий в крови.       Следующие часы я бродил по квартире, словно осознанный зомби. Время от времени я возвращался к раковине, чтобы в очередной раз ополоснуть тело прохладной водой, но кожа высыхала мгновенно, снова становясь горячей и липкой.       Когда за окном окончательно стемнело, со двора донеслись звонкие голоса подростков — уроки закончились. А я всё так же едва стоял на ногах, судорожно вцепившись пальцами в край кухонной столешницы. Пытался привыкнуть к бешеной тахикардии: сердце из-за лихорадки пустилось вскачь, болезненно ударяя в рёбра, будто стремясь вырваться из тесной грудной клетки.       В какой-то момент щёлкнул замок. Входная дверь открылась, и в нос тут же ударил знакомый, сводящий с ума аромат. Я волей-неволей облегчённо вздохнул, ведь инстинкты оказались сильнее гордости, но так и не обернулся, не в силах оторвать взгляда от тёмной поверхности стола.       Его спокойные, размеренные шаги эхом разнеслись по тихой кухне и затихли прямо у меня за спиной. И я чувствовал исходящее от него тепло каждой клеточкой кожи. — Мне тебя поднять или сам сможешь дойти до кровати? — голос Голода звучал довольно тихо, почти буднично.       Я лишь слабо мотнул головой, не находя сил на слова, и окончательно прилёг грудью на прохладную столешницу, чувствуя, как окончательно теряю контроль над своим телом. — Здесь… — выдохнул я, будто в бреду.       В этот момент я окончательно послал всё к чертям. Гордость, обиду, собственное «я» — всё это выгорело в пламени лихорадки. Пусть будет так, как советовал Доктор: я буду смотреть на Голода лишь как на инструмент. На живое лекарство, которое позволит мне завтра снова дышать полной грудью, а не задыхаться в этом липком аду.       Голод не заставил себя ждать. В следующую секунду я почувствовал, как его сильные руки бесцеремонно стягивают с моих бёдер шорты. Прохладный воздух кухни коснулся обнажённой кожи, вызывая новую волну дрожи. А затем чужой палец коснулся самого центра моего напряжения — кольца мышц. Я вздрогнул, невольно впиваясь пальцами в край столешницы.       Он действовал размеренно, почти буднично: слегка надавил, размазывая природную смазку, а затем медленно ввёл первый палец внутрь. Я до боли зажмурил глаза, стараясь вытравить из головы осознание того, насколько жалко и открыто я сейчас выгляжу — распластанный животом на твёрдом столе, с раздвинутыми ногами, полностью отданный на милость мужчины, который меня презирает. Но когда палец внутри коснулся чувствительной точки, из моей груди вырвался первый, невольный всхлип, который я так и не смог подавить. — Ты трогал себя здесь? — его голос прозвучал прямо над моим ухом, низкий и пугающе спокойный.       От этого вопроса меня обдало новой волной жара: на этот раз от жгучего стыда. Я зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна, и до боли вцепился в край столешницы, отчаянно притворяясь, что оглох.       Конечно, я трогал. Когда обычного мастурбирования стало мало, когда жажда внутри стала невыносимой, я сам искал облегчения, пытаясь обмануть организм. Собственные пальцы вперемешку с одурманивающим запахом чужой футболки давали хотя бы иллюзию того, чего так требовало тело. А именно иллюзию секса. Но я бы скорее согласился заживо сгореть в этой лихорадке, чем признался бы в этом Голоду.       В следующую секунду он медленно вывел палец из меня, и с моих губ сорвался короткий, сдавленный стон разочарования: тело, измученное ожиданием, остро отреагировало на внезапную пустоту. Однако это чувство длилось лишь мгновение.       Ведь потом я почувствовал, как к моему входу прижалась тяжёлая, горячая головка. Он не спешил, плавно размазывая мою же смазку по чувствительной коже, будто дразня. И я невольно закусил губу до крови, замирая в мучительном ожидании того момента, когда эта пытка наконец закончится и он войдёт. — Растягивать не буду, ты и так уже готов, — донёсся сверху его голос, лишённый всякого сочувствия.       В следующую секунду он надавил сильнее и плавно, неумолимо вошёл в меня. Всё моё тело мгновенно сжалось от оглушительного кайфа, который прошил позвоночник электрическим разрядом. Инстинкты окончательно взяли верх над гордостью: я сам, против своей воли, начал подаваться бёдрами назад, стремясь принять его как можно глубже, во всю длину. И, как назло, он позволил мне это сделать, просто замирая на месте и давая мне возможность самому закончить это позорное действие.       Что, приятно наблюдать, как течная сука сама насаживается на твой член, не в силах сдержаться? Именно эти слова жгли мне горло, мне хотелось выплюнуть их ему в лицо, но из груди вырывались лишь прерывистые вздохи. Когда я наконец насадился до самого конца, из моих уст вылетел сдавленный, болезненно-сладкий стон. Ещё утром я клялся себе, что больше никогда не буду так стонать под ним, как последняя шлюха. Но моё предательское тело решило иначе.       Голод не дал мне времени на раздумья. Он резко, почти до конца вышел из меня, а затем так же стремительно вонзился обратно. Я ахнул, широко распахивая глаза от этого чувства резкой, вышибающей дух наполненности. Это не шло ни в какое сравнение с тем, когда ты двигаешься сам… Это было грубо, властно и чертовски правильно для моей истерзанной лихорадкой омежьей сущности. Блядь. Как же я всё-таки себя ненавижу за это. — Чёрт… — хрипло выдохнул я, пытаясь приподняться на локтях.       Столешница под ладонями казалась ледяной, но это не помогало. В меня вбивались с новой, сокрушительной силой, а широкие ладони Голода мёртвой хваткой вцепились в мою талию, не давая сдвинуться ни на сантиметр. Голова кружилась так сильно, будто я падал в бездну, пот заливал глаза, стекал по спине, смешиваясь со смазкой.       Запах альфы окончательно вытравил из моего разума последние капли здравого смысла. Эта невыносимая, глубокая наполненность, каждый удар, приходящийся точно по чувствительной точке внутри, сводили меня с ума. Я больше не пытался сдерживаться. Я стонал навзрыд, громко и позорно, посылая всё к чертям. Я и вправду был как наркоман, который после долгой ломки наконец-то добрался до своей дозы и теперь не мог надышаться ею. Я сам толкался назад, насаживаясь на его член каждый раз, стоило ему отстраниться для нового глубокого толчка.       То, как крепко он меня держал, как прерывисто и тяжело обжигал своим дыханием мою шею — всё это подтолкнуло меня к краю. В какой-то момент мир перед глазами окончательно взорвался белыми вспышками. Я кончил, ощущая, как жар внутри не утихает, а, наоборот, вспыхивает с новой силой. Мышцы непроизвольно сжались, намертво сковывая член мужчины внутри себя.       Я чувствовал, как сознание медленно уплывает, теряясь в этом липком, тягучем удовольствии. Голод же, игнорируя мою разрядку, продолжал методично и жёстко меня трахать, удерживая за талию так сильно, что завтра там наверняка останутся синяки. От нехватки сил мои руки подогнулись, и я упал обратно, прижимаясь щекой к твёрдой поверхности стола, пока моё тело содрогалось от каждого его движения.       Я закрыл глаза, на мгновение проваливаясь в блаженную пустоту. Тело наконец-то окутала долгожданная лёгкость, а лихорадка отступила, оставляя после себя лишь приятное изнеможение. Но это длилось недолго.       Внезапная, острая, режущая боль в районе затылка заставила меня резко распахнуть глаза. Я почувствовал, как тяжёлое, прерывистое дыхание мужчины опалило мою кожу за секунду до того, как его зубы сомкнулись на моей шее. Я застыл, не в силах даже вскрикнуть, не понимая, что происходит… В голове зашумело, а мир перед глазами на мгновение померк.       Голод отстранился так же резко, как и напал. Только тогда я нашёл в себе силы охнуть и судорожно прижать ладонь к затылку. Когда я отнял руку и поднёс пальцы к лицу, сердце пропустило удар: на коже алела свежая, густая кровь.       В этот же момент Голод медленно вышел из меня. Ощущение внезапной пустоты внутри смешалось с нарастающей, удушающей паникой.       И я еле нахожу в себе силы обернуться назад, привстав со стола, и в шоке смотрю на спецназовца. Он выглядел нахмуренным, злым, будто сам до конца не осознавал, как мог так сорваться и поставить метку.       Метку, твою мать. — Ты… — начал я, наблюдая за тем, как он быстрыми, резкими движениями снимает с себя презерватив и швыряет его в мусорку рядом с холодильником. Каждое его движение выдавало крайнюю степень раздражения. — Ты хоть понимаешь, что наделал? — мой голос выходит дрожащим и слегка хриплым от недавнего удовольствия…       В следующие секунды я чувствую, как свежая кровь начинает тонкой струйкой стекать с затылка прямо по спине, пачкая кожу и медленно впитываясь в ткань футболки.       Голод же на мой вопрос замер на мгновение, всё еще не глядя на меня. Он тяжело дышал, и по его лицу было видно, что сейчас он ненавидит себя за эту минутную слабость больше, чем кого-либо другого. Как будто он просто сорвался с цепи, на которую посадил самого себя уже давно… И теперь винит себя за эту же слабость. — Отдыхай, — сдавленно произносит мужчина.       Я в полном оцепенении ахаю, провожая его взглядом. Он почти нервозно выскакивает из кухни, направляясь прямиком к выходу из квартиры, словно в помещении внезапно кончился кислород. — Стой! — кричу я ему в спину, не в силах сдержать нахлынувшее отчаяние. — Ты не можешь просто так уйти после того, что сделал!       Кое-как подтянув шорты до пояса, я, сильно хромая, замираю в дверном проёме кухни. Тело всё еще бьёт мелкая дрожь, а рана на затылке продолжает пульсировать.       Голод в это время спешно натягивал кроссовки. Одной рукой он небрежно, почти с брезгливостью вытирал мою кровь со своих губ. И в этот миг я почувствовал себя в сто раз хуже, чем вчера или сегодня утром…       Теперь, блядь, всё стало предельно ясно. Он выглядел так, будто случайно поставил метку омеге, которую в жизни не хотел видеть рядом с собой. От каждого его резкого движения веяло таким сильным отвращением к самому себе, что это рикошетом било по мне, выжигая внутри всё живое. Как будто я какой-то заразный человек, рядом с которым брезгуешь даже присесть… — Это я должен бежать, а не ты… — тихо произношу я, смотря на его профиль.       Мои слова заставляют его замереть на мгновение. Он медленно выпрямляется и наконец опускает на меня свой взгляд: тяжёлый, пустой, в котором нет ни единого сочувствия или тепла… Хотя хуй знает, что конкретно я сейчас ищу в этих чужих глазах. Может, раскаяние? — Это была ошибка, — произносит он очевидное. И каждое его слово звучит как пощёчина. Я мотаю головой, отказываясь принимать эту сухую констатацию факта, и подхожу ближе, сокращая расстояние между нами. — Эта твоя ошибка будет стоить мне жизни, — нервно выплёвываю я, и моя рука сама собой взлетает, ударяя его кулаком в грудь. Но удар выходит жалким. У меня попросту нет сил, чтобы причинить ему боль, соразмерную моей. Кулак просто бессильно соскальзывает с его плотной футболки. — Кретин… — добавляю я шёпотом, осознав, что у меня больше нет слов. Горло перехватило спазмом.       Я не жду ответа. Разворачиваюсь и медленно двигаюсь обратно вглубь квартиры, придерживаясь за стену, которая кажется единственной опорой в этом рушащемся мире. Вскоре за моей спиной раздается тяжёлый, окончательный звук захлопнувшейся двери.       Только тогда я позволяю себе слабость. Ноги подкашиваются, и я медленно скатываюсь вниз, прижимаясь спиной к холодной стене коридора. Опустившись на пол, я обхватываю колени и смотрю в пустоту перед собой, не в силах поверить в то, что произошло.       Тишина в квартире стала другой: теперь она давила на плечи, напоминая о том, что теперь я связан с человеком, о котором не знаю ничего…       Совсем ничего.