Тень бессмертия

Что-то совсем яркое неприятно светило в глаза, ослепляя даже сквозь прикрытые веки. Пушкин зажмурился. Лёгкий ветерок, отчего-то казавшийся смутно знакомым, охватил его тело тёплой волной, набросив кудри на лицо. Ладонь перекрыла свет, поэт с усилием открыл глаза и заморгал в попытке привыкнуть к ясности. Когда глаза удалось раскрыть полностью, Александр понял, что являлось ласковым источником света – солнце, сияющее над самой головой поэта. Он зажмурился вновь и огляделся. Просторная поляна перед взором Александра была окружена лесом, словно угрюмыми стражниками. Густая зелень покрывала всё вокруг мягким пушистым ковром по колено. Равнина плавно поднималась в холм, на котором сейчас и лежал поэт, укрываясь в тени одинокого дерева с раскидистой кроной, создающей уютное укрытие от палящего солнца. Но лучам всё равно удавалось пробиться сквозь листву, образуя на зелёном покрове золотистые узоры. Шёпот ветра ласкает кожу, колышет всё вокруг. Спокойствие, гармония, да и только. Пушкин поднялся на ноги, спрятался в тени кроны и неверяще коснулся кончиками пальцев ствола дерева. Шероховатая, местами ободранная древесина царапала кожу, но Александр не обращал внимания. «Неужели в раю оказался…» — с явным сомнением неловко проскользнула мысль в голове Пушкина. — Саша, ну чего ты там? — внезапно раздался мальчишеский голос за спиной поэта, и он тут же обернулся. Перед ним стояли лицеистские Данзас и Пущин. Первый непринуждённо держал руки в карманах, насвистывая себе под нос, а второй недовольно скрестил руки на груди и буквально всем своим видом требовал поторапливаться. Константин ещё не был облачён в военный мундир, а его свободная поза доказывала отсутствие ранения, которым так любил хвастаться офицер. Пущин же приобрёл прежние мягкие черты лица и ещё был несказанно далёк от ровных медного цвета усов. Его друзья вернули облики времён лицея, что ужасало и восхищало одновременно. Пушкин не верил своим глазам. Незаметно для других он ущипнул себя за руку, но образы мальчишек у подножия холма не испарились и даже не выросли до тех молодых людей, которых знал Александр. Он неуверенно сделал шаг вперёд, затем ещё один, ещё и ещё, пока наконец не оказался лицом к лицу с друзьями. Они резво подхватили Пушкина под руки и повели в сторону леса, не переставая бранить за неспешность. Как оказалось, они сбежали с урока мсье Плисецкого, но теперь им следовало поторопиться, чтобы не опоздать на урок фехтования. Лес встретил троицу бодрым пением птиц, тихим шелестом листьев, дрожащих на ветру. Свежий аромат живой природы укутывал тело и душу, внушая беспокойному сердцу спокойствие. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны могучих деревьев, играя на земле мягкими пятнами света. Но внезапно что-то изменилось. Ветер, совсем недавно шепчущий о нежности и ласке, внезапно стал резким и холодным, словно стальное лезвие кинжала. Свет палящего солнца начал стремительно тускнеть, терять своё тепло, а тени, казавшиеся безобидными причудливыми фигурами, начали удлиняться. Будто и не тени это были вовсе, а тёмные существа, ищущие способ вырваться из-под контроля. Лес наполнился множеством звуков, тревожащих слух. Треск веток, шорох листвы, истошные вопли животных и птиц – всё это звучало как предостережение. Тьма медленно окутывала лес густым туманом ужаса, опасности и безысходности. Куда ни глянь – всюду тёмные закоулки. Каждый шаг отзывался в ушах шершавым эхом. Сердце колотилось в груди, металось, словно напуганный зверёк, предчувствующий опасность. В этом мрачном царстве теней и холода летний свет казался лишь далёкой памятью о том времени, когда жизнь была легка и радостна. Поглощённый наблюдением за изменениями в пейзаже, Пушкин не сразу заметил, что его верные друзья исчезли, оставив после себя лишь смутное воспоминание. Поэт остановился между двумя широкими стволами и принялся вглядываться в темноту вокруг себя. Вдруг взгляд остановился на ярких красных точках, направленных прямо на Александра. Он в испуге попятился, а существо – обладатель чудовищных глаз – решительно двинулось вперёд. Послышался негромкий рык, от которого волоски на теле встали дыбом, а дыхание оборвалось на испуганном вздохе. Нечто снова сделало несколько шаркающих шагов, и Пушкин заметил что-то странное. Он напряг глаза, сощурился и с ужасом осознал, что перед ним стоял человек. Вновь послышался звериный рык, и до Александра донёсся противный запах гнили, заплесневелости. Пушкин дёрнулся, как от ожога, когда почувствовал, как его кисти оплело множество веток. Они, словно по волшебству, тянулись по его предплечьям, захватывали в свой плен, не давая выдернуть руки. Александр вскрикнул. Кожу разодрало что-то острое. Видимо, ветви скрывали в стеблях шипы. Иглы сурово и коварно впивались в его ладони, запястья, предплечья, потому, чем больше поэт пытался вырваться, тем глубже ранили его колючки. Чернильные линии крови тянулись по дёргающимся пальцам и, падая на землю у ног поэта, стекались в небольшие лужицы. Задыхающийся от безысходности Александр ощутил мощную волну холодного ветра, ударившую в самую грудь. Он закашлялся, опустив подбородок к груди, а когда поднял голову, то увидел прямо перед собой тёмную фигуру. Расплывчатый силуэт, не имевший точных границ, упивался страхом поэта, словно живительным соком. Красные точки его неестественных глаз неотрывно следили за каждым движением жертвы. Чудовище зарычало громче и стало приближаться медленно. Пушкин пытался отдалиться насколько это было возможно, но далеко уйти у него не вышло. Отвратительный запах из чужой пасти вызывал рвотные позывы. Александр отвернул лицо и закричал. Он звал на помощь, выкрикивал имена друзей, супруги, молил Господа о чудесном спасении, но зверь всё ещё дышал у его лица. И Пушкин понял, что это его последние мгновения. Существо с грозным оглушающим рыком разинуло пасть. Александр зажмурился и закричал вновь, не готовый принять свою скорую погибель.

***

Мрак. Звенящая тишина. Странное тепло. Пушкин медленно приоткрыл веки и с облегчением выдохнул, отмечая, что те события были лишь кошмарным сном. Он ощупал пальцами бархатную обивку диванчика, на котором лежал с тех пор, как… Умер. Поэт принял сидячее положение, задрал края чистой, на удивление, рубашки и осмотрел свой живот. Отверстие, куда прошла злосчастная пуля, кровавыми подтёками красовалась на правом боку, а движения давались с лёгкой тянущей болью, что могло означать лишь одно – пуля оставалась в его кости. Но Пушкин всё ещё был жив, что противоречило всем прогнозам врача, что занимался его ранением сразу после дуэли. Неужели поэту просто повезло? Прикрывая подрагивающей ладонью рану, Александр встал и прошёлся по скромной размерами, но роскошной убранством комнате. На стенах, обитых дорогой тканью, напоминающей шёлк, красовались изысканные золотые узоры. Они закручивались, пересекались, не имея ни края, ни конца, утягивали наблюдающего в искусную игру. В центре комнаты стояла небольшая кровать с пологом. Перед самым окном стоял выполненный в том же стиле письменный стол без единого предмета на его поверхности, кроме золотистого канделябра, и стул с бордовой обивкой сиденья и спинки. Диван же, на котором недавно очнулся Пушкин, стоял у противоположной кровати стены. Мебель из ценной породы дерева украшена резьбой и позолотой. Великолепная люстра из хрусталя под потолком сейчас, посреди ясного зимнего дня, была совершенно ни к чему. Два настенных светильника висели по бокам от изголовья кровати. На полу располагался роскошный ковёр ручной работы, добавляя атмосфере комнаты уюта и тепла. Но Пушкину незачем была эта дружелюбная и гостеприимная аура гостевой спальни. Голове не давали покоя два вопроса: кто и почему. Загадка будоражила разум поэта, словно хитрый детектив, и Александр был обязан найти ответ раньше, чем автор – безликий спаситель – огласит его сам. В то же время поэт был несколько взволнован чудесным спасением. Для чего было сохранять ему жизнь, но оставлять одного взаперти, будто пленника? Он подошёл к громадным дверям с расписными золотыми узорами и потянул за ручки. Двери не поддались. Пушкин потянул сильнее, двери загремели, но никакого результата добиться не удалось. Александр пробовал тянуть на себя, толкать вперёд, пробивать плечом, но двери так и не поддались, лишь напустили лишнего шума. Место ранения после резких движений и жёстких ударов пустило усиленные импульсы острой боли, после чего поэт решил остановить попытки проявить силу. Быть может, и без этого кто-то всё же прибежал бы на столь настойчивое желание оказаться за пределами спальни? Пушкин обернулся и прошёл вперёд, в несколько шагов оказавшись у письменного стола. Он присел на стул и принялся открывать то немногое количество шкафчиков, что видел перед собой. Ни в одном не нашёл поэт ничего, кроме тонкого слоя пыли на полках. Александр с досадой ударил кулаком по деревянной поверхности стола и поднял взор к окну, отодвинув полупрозрачную тюль. Перед ним предстала выложенная серыми кирпичами площадь, что резала глаз своим холодом. Поэт вдруг понял, что смотрел сейчас на абсолютно пустой внутренний двор Зимнего дворца, совершенно тусклый и безжизненный. Внезапно послышался звук проворачивающегося в замочной скважине ключа. Пушкин, преисполненный намерением встретить неизвестного с лёгкостью и задором, выпрямил спину, сменив мальчишеское любопытство на гордый острый взор. Двери неспешно распахнул молодой парень и отошёл в сторону, чтобы пропустить служанку в спальню. С явным усилием катила она перед собой золотистую тележку, которую оставила посреди комнаты. Поэт быстро оглядел то немногое яство, что ему привезли: на белоснежной тарелке лежал сочный стейк, манящий одним только своим видом вгрызться в него; искусно расписанный заварочный чайник и чашечка с блюдцем, украшенные теми же узорами, и одинокий граненый бокал для вина. Вместе с долгожданными людьми в гостевую, словно невидимый тайный гость, пробрался умопомрачительный запах, тут же впитываясь, казалось, во всё: в стены, в обивку, в постельное бельё и даже в самую кожу поэта. Аромат вызывал в теле Александра смешанные чувства: то жуткий голод, прокатывающийся по желудку обжигающей волной, то приятное тепло на языке, то раздражающий, даже болезненный зуд в дёснах. Из коридора послышался размеренный стук каблуков, а мгновение спустя в дверном проёме показался человек, которого предполагал увидеть поэт. Начальник III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии прошёл мимо расступающейся прислуги и вольготно уселся на диванчик, закинув ногу на ногу. — Доброго дня, сударь, — голос Бенкендорфа неизменно звучал гордо, но не самовлюблённо. Скорее, твёрдая уверенность в своей силе, власти придавали его речи особого величия, превосходства. Уголки чужих губ дрогнули и неспешно сдвинулись кверху, образуя мягкую улыбку. — Почему Вы до сих пор не притронулись к блюду? День и две ночи, вероятно, изморили Ваш организм донельзя. —ладонью генерал указал на тележку. — Отобедайте, прошу Вас. Пушкин с усмешкой обводит взглядом прислугу, лишь только после отвечает: — Господин Бенкендорф, не можете же именно Вы быть моим чудесным спасителем? Простите моё недоверие, но, скорее Господь Бог пожмёт руку Сатане, чем я поверю, что Ваше высокопревосходительство снизошло даровать мне продолжение истории моей. Бенкендорф на такое заявление одобряюще хмыкнул. Он небрежно махнул рукой, и придворные удалились со скромными кивками, закрыв за собой дверь. Только после этого Пушкин поднялся со стула, придержав себя за край стола – внезапное головокружение чуть не уронило его обратно на сидение – и прошёлся по комнате, сложив руки за спиной. Держать плечи расправленными было нелегко, поскольку натяжение мышц и кожи напоминало о ранении, отдавая на удивление лишь тихим покалыванием в боку. Поэт лишь прошёлся пару раз вокруг раны ногтями, осторожно почёсывая. Он остановился прямо напротив Бенкендорфа вполоборота, так и не повернувшись к генералу корпусом. Лишь еле заметный сдвиг кудрявой головы выдавал интерес Александра к происходящему. — Вы правы лишь в одном, Пушкин, — генерал неотрывно следил за взглядом и выражением лица поэта, чтобы успеть подловить его на несдержанности, любопытстве, вынуждающем рвать и метать в поисках ответов на интересующие вопросы. — Вам благосклонно даровали продолжение истории. По правде, вернее будет сказать, что Вы удостоились шанса на вторую жизнь. Поэт перевёл взгляд на Бенкендорфа, пытаясь по лицу того разузнать истинное своё положение. Сознание Александра выдавало огромное количество вопросов, которые вынуждены были оставаться без ответов неопределённое время. К слову, во внешней оболочке начальника злосчастного III отделения не произошло никаких изменений. Сосредоточенный лоб всё также был изрезан морщинами, седых прядей в уложенных волосах не стало больше (видимо, после Пушкина генерал ни с кем так много и усердно не возился). Взгляд его выдавал лишь удивительную мудрость. Мало того – уверенность в своих познаниях, чем не мог похвастаться, пожалуй, даже сам Пушкин. Неудержимая заинтересованность проскользнула по лицу поэта, и Бенкендорф, довольный полученной реакцией, заговорил вновь. — Я готов поведать Вам часть истории, Пушкин, — он любезно похлопал по месту на диванчике сбоку и ухмыльнулся чуть яснее. — Уверены ли Вы, господин генерал, что «части» мне будет достаточно? Может, я захочу узнать всё в мельчайших подробностях? Пушкин не решился сесть рядом с генералом, потому откатил тележку к окну. Из приоткрытого окна повеяло морозом, заставляя легко одетого поэта вздрогнуть, дёрнув плечами, а затем застыть, словно каменное изваяние. С дуновением ветра по комнате вновь разнёсся удивительно желанный аромат. Чувствительные ноздри уловили нотки железа, а полость рта стремительно наполнилась слюной, которую, будто в забытье, гулко проглотил Александр. Так и застыл поэт, придерживаясь за спинку стула, пока глаза метались по комнате в поисках источника аромата. — Зря Вы не обедаете, сударь, и гораздо более зря не пьёте, — внезапный голос Бенкендорфа звучал с явной усмешкой, но, обернувшись, Пушкин заметил лишь обратное явление – сосредоточенное выражение на чужом лице. Чувства обострились: глаза слегка защипало, слух навострился настолько, что мог отдалённо уловить размеренное биение двух сердец, находящихся в комнате, нос непроизвольно вдыхал всё глубже и глубже дурманящий запах, а зубам что-то мешало соединиться вплотную. Подобное состояние вводило в заблуждение, даже пугало ничего не понимающего Пушкина, а его ошарашенный взгляд метался по всей гостевой. Генерал медленно поднялся с места и подошёл к тележке. Подцепив граненый бокал за ножку, он поднял его на уровне груди и развернулся к поэту. Тёмная жидкость от чужих движений колыхнулась, оставив на чистых ранее внутренних прозрачных стенках ярко-красные подтёки. Александр удивлённо распахнул глаза, пошатнувшись. Его опасения не могли быть большим, чем глупой догадкой. Не может начальник III отделения, генерал, приближённый императора, пытаться склонить поэта испить крови. — Ваш страх оправдан, сударь, поначалу всегда так, — как-то слишком спокойно для подобной ситуации заговорил Бенкендорф. Пушкин с усилием оторвал взгляд от бокала в руке генерала и посмотрел тому в глаза. — Помню времена, когда Вы были большим любителем выпить, Пушкин. Правда, в последние годы Вы будто остепенились – не только в плане выпивки, но и в общем. Что ж, теперь Вам снова придётся возлюбить это занятие, поскольку без этого, — он лукаво приподнял бокал так, что теперь тот оказался почти на одном уровне с лицом Александра. — Вам долго не прожить. — Вы, верно, шутить изволите, господин генерал, — со смешком ответил Пушкин, мечась взглядом между лицом Бенкендорфа и бокалом в его руках. К слову, от близости сосуда к поэту, слюноотделение лишь усилилось. — Уж не предполагал, что Ваше высокопревосходительство может быть столь неподражаемо в юморе. Этими словами и невысказанными мыслями Пушкин больше пытался убедить себя в том, что всё происходящее – искусно спланированная и отыгранная комедийная сценка. «Абсурд», — подумал Александр и уловил призрачный смешок, сопровождающий мелькнувшую разумную мысль. Но серьёзное выражение лица Бенкендорфа твердило о правдивости сказанного ранее. Поэт внезапно почувствовал себя прикованным этим строгим взглядом к месту без возможности отойти к окну и вдохнуть свежего воздуха, разогнавшего бы все дурные мысли. Генерал не выдал ни единой попытки заставить его поверить в серьёзность своих слов. Он лишь наблюдал за всеми реакциями тела и взгляда поэта, не испытывая при этом ни капли эмоций. Пушкину кое-как удалось ухмыльнуться фирменно, нахально, словно в попытке горделиво выказать скептическое отношение к тому бреду, что слышал от генерала. Он резво перевёл взгляд с Бенкендорфа на бокал и больше не мог заставить себя оторваться, будто имел способность заставлять предметы исчезать с глаз долой. Сосуд внушал разуму чувство потерянности между реальностью и затянувшейся комедией. — Что ж, — со вздохом начал Бенкендорф. Он с тихим звоном опустил бокал обратно на поверхность тележки и облокотился бёдрами о письменный стол, сцепив пальцы между собой. — Теоретическая часть всего происходящего такова: Вам даровали вторую жизнь не без подвоха. Ваша реакция на то, что находится в том бокале, на кровь, обусловлена жаждой на физиологическом уровне. Для поддержания жизнеспособности вампирам, бесам, упырям – каждый называет нас по-своему – необходимо потреблять человеческую кровь в определённом количестве. Сказанное поразило. В тот миг, когда до ужаса спокойная интонация пронзила сознание Пушкина, мир вокруг замер. Реальность потеряла свои привычные очертания. Поэт по-прежнему стоял посреди комнаты неподвижно, как статуя. В ушах особенно громко раздавался гулкий стук сердца, совершенно неуместный сейчас. Одно единственное слово яркой красной печатью остановило всё вокруг себя. «Вампиры». Информация, прозвучавшая, как выстрел, зависла в воздухе, отказываясь сотрудничать с реальностью. Разум поэта отчаянно сопротивлялся, отталкивал её, как тело от ледяной воды. Натянутая улыбка стала шире и выглядела теперь ещё более нелепо, не позволяя скрыть, что здравый смысл стремительно одолевали сомнения. Живот скрутило в тугой узел, конечности начали мелко дрожать от напряжения, которым поэт так старательно пытался вернуть себя к реальности. Хотелось рассмеяться, сорвать голос, убеждая всех в том, что происходящее – ошибка, нелепая шутка, перешедшая грань. В какой-то момент в сознании закрепилась, пусть и ненадолго, мысль, что сейчас его просто отправят в ссылку на какое-то время и по её истечении вернут обратно. Но слова застревали в горле, а правда, как острый нож, пронзала самое сердце. Плечи поэта напряглись, став каменным каркасом, стержнем здравого смысла, единственным, что удерживало Александра от того, чтобы сорваться в сумасшедшую бездну. Тяжесть свалившейся информации, казавшейся кошмарным сном, но являющейся его новой реальностью, тянула Пушкина вниз. Как тяжёлый камень, привязанный к утопленнику, тянет того на дно. Отдалённо послышался тяжкий вздох Бенкендорфа. Генерал, видимо, хранящий в закоулках своей души частичку человечности, решил не нагружать Александра последующей информацией. Шокированный, даже немного обезумевший вид Пушкина не остался незамеченным, потому Бенкендорф медленным тихим шагом прошёл к дверям. Опустив ладонь на золотистую ручку, он остановился и, слегка лишь развернув голову к поэту, мягко произнёс: — Его Императорское Величество лично назначил Вам приём. По окончании всех своих дел он пошлёт за Вами, — генерал всё же распахнул перед собой двери и на прощание сказал: — До скорой встречи, Пушкин. С этими словами он закрыл двери. Незаметно комната погрузилась в сумерки. Девушка в форме служанки буквально на секунду забежала в гостевую, зажгла все имеющиеся подсвечники, но обошла вниманием роскошную люстру. А затем так же тихо исчезла, оставляя Пушкина наедине с несмолкающим роем мыслей. Поэт только сейчас заметил, что оставался стоять в центре гостевой всё это время. Он вздёрнул плечами, разгоняя мысли. Будто они осязаемой толпой окружали поэта, перекрывали любые пути и надвигали шоры, оставляя Пушкина только лишь в своей власти. На этот случай Александр проморгался и заозирался по сторонам. Свет ламп отбрасывал мягкие тени на стены, и каждая из тех тёмных фигур казалась хитрой свидетельницей внутренней борьбы Александра. Сказанные Бенкендорфом заветные слова ощущались, как холодное прикосновение безжалостной судьбы, заставляющее поэта взглянуть в бездну. Он прошёл к диванчику и сел без особой грации, поглощённый лишь раздумьями. Бенкендорф всем своим видом не оставлял сомнений. Пушкину предстояло задать ещё огромное множество вопросов, чтобы окончательно убедиться в том, что происходящее – не просто искусно расписанная сценка, а его – после собственной реакции на человеческую кровь сомнений не осталось – новая реальность. Пушкин хмыкнул, нарушив вдумчивую тишину. То, с какой лёгкостью далось ему признание самому себе в этом ужасе, что не делало его прекрасным сновидением, даже пугало, хоть и не было удивительным. Саднящее чувство досады неуместно коснулось Пушкина, выдёргивая его из одного круговорота в другой. Увлекательная загадка открывшегося поэту детектива с элементами мистики оказалась раскрыта, так и не успев основательно начаться. Поэт разочарованно вздохнул и закинул ноги на диванчик, теперь располагаясь на нём лёжа во весь рост. В тот момент, находясь в императорском дворце, который долгое время считал истинной тюрьмой, Пушкин остался один на один с тем монстром, в которого его обратили без ведома. И не было у поэта иного выхода, кроме как постараться принять новую, открывшуюся для него реальность и приготовиться к продолжению своего жизненного пути.