Пленники рассвета

Тогда

      Кэссиди наблюдала за происходящей драмой, словно смотрела скучный телевизионный сериал. Мальчик в бассейне — она, кажется, знала его имя, Эрик или Дерек, из семьи, недавно переехавшей в их квартал — больше не кричал. Его движения утратили панический характер и теперь напоминали причудливый, почти гипнотический танец. Время от времени его лицо появлялось над водой, искаженное, с широко распахнутыми глазами и ртом, открытым, как у рыбы, выброшенной на берег. Затем он снова исчезал под поверхностью, и лишь круги на воде свидетельствовали о его борьбе.       Был один из тех безупречных летних дней, какие бывают в конце июня в пригородах Лос-Анджелеса: небо яркого, почти оскорбительного синего цвета, воздух напоенный ароматом свежескошенной травы и цветущих гортензий. Мать Кэссиди устраивала один из своих безупречно организованных приемов — «просто небольшой коктейль у бассейна», как она называла его, хотя подготовка заняла почти две недели, а число гостей перевалило за пятьдесят. Элизабет Дейли требовала совершенства во всем, от тщательно подобранных букетов до кристально чистой воды в бассейне, которую садовник проверял дважды в день.       Кэссиди было тринадцать, хотя все говорили, что она выглядит и ведет себя гораздо старше. Ее светлые волосы были стянуты в безупречный хвост, ни один волосок не выбивался. На ней было новое платье из бледно-голубого хлопка, которое мать выбрала в бутике на Мэдисон-авеню во время их последней поездки в Нью-Йорк. Воротничок платья был слишком тугим, он натирал шею, но Кэссиди не позволяла себе его поправить. Ее научили, что хорошие девочки не ерзают и не суетятся.       Она стояла на противоположной стороне бассейна от основной массы гостей, якобы читая книгу — Джейн Остин, «Гордость и предубеждение», выбор матери, — когда заметила мальчика, соскользнувшего в воду. Сначала она не поняла, что что-то не так. Он двигался резво и энергично, но мало-помалу его движения становились менее уверенными. Она вспомнила, что его мать, немного полноватая женщина в слишком обтягивающем платье и с чрезмерно громким смехом, упоминала, что они еще не успели записать его на уроки плавания в местном клубе. «Мы ведь только-только переехали», — оправдывалась она, и Кэссиди заметила, как ее мать слегка поджала губы — едва заметное движение, которое, однако, выражало целую гамму осуждения.       Мальчик боролся с водой уже почти четыре минуты. Кэссиди знала это точно, потому что считала секунды, поглядывая на свои часы со сдержанным любопытством ученого, наблюдающего за экспериментом. Она задавалась вопросом, как долго человек может бороться, прежде чем окончательно сдастся.       Гости продолжали общаться, смеяться, потягивать охлажденное шампанское и мартини. Музыка струнного квартета, специально нанятого для мероприятия, мягко растворялась в летнем воздухе. Никто не замечал драмы, разыгрывавшейся в воде — никто, кроме Кэссиди, молчаливого свидетеля, сохранявшего на лице выражение безмятежного равнодушия, которому учила ее мать.       Кэссиди анализировала ситуацию с холодной методичностью. Она могла бы крикнуть, привлечь внимание. Спасательный круг висел не далее чем в трех шагах от нее, прикрепленный к стене домика у бассейна. Она могла бы бросить его мальчику, даже не намочив свое безупречное платье. Еще она могла бы просто подойти к взрослым и сообщить о происходящем.       Но что-то удерживало ее — не столько сознательное решение, сколько своего рода оцепенение, странная отстраненность, словно она наблюдала за событиями через толстое стекло. Это состояние было ей знакомо; оно часто накатывало, когда родители устраивали один из своих изнурительных разборов ее поведения или когда отец впадал в очередное мрачное настроение и дом наполнялся удушающей тишиной, которую никто не осмеливался нарушить.       Мальчик перестал бороться примерно через шесть минут. Его тело совершило последний, странно изящный поворот, прежде чем медленно опуститься на дно, где он застыл, словно экспонат в музее, причудливо подсвеченный голубоватым сиянием бассейна. Его волосы колыхались вокруг головы, как нимб на средневековой иконе.       Только тогда Кэссиди закрыла книгу, аккуратно заложив страницу закладкой из слоновой кости — подарок отца — и неторопливо направилась к группе взрослых. Она шла размеренным шагом, спина прямая, подбородок слегка приподнят — точно так, как ее учили в школе хороших манер миссис Лоуэлл. Ее мать стояла в центре группы, держа в руке безупречно сохранивший прохладу бокал с шампанским, и рассказывала историю о своем недавнем инциденте с декоратором, которого наняли перед приездом посла. Ее светлые волосы, собранные в элегантный узел, отражали солнечные лучи так, что вокруг головы, казалось, образовался легкий ореол.       Кэссиди ждала на периферии разговора, как ее научили, пока мать не заметила ее и не сделала едва уловимый жест — легкое движение бровью, которое означало, что Кэссиди может подойти ближе, если дело важное.       — Прошу прощения, — произнесла Кэссиди тем особым тоном легкой почтительности, который всегда использовала в обществе. — Мама, могу я поговорить с тобой на минуту?       Элизабет Дейли извинилась перед собеседниками и отошла с дочерью на несколько шагов в сторону, где их не могли услышать. Ее лицо сохраняло выражение светской любезности, но в глазах мелькнуло раздражение.       — Кэссиди, ты знаешь, что не следует прерывать разговор взрослых без крайней необходимости.       — Мальчик утонул в бассейне, — сказала Кэссиди своим ровным, немодулированным голосом, который использовала в разговорах с матерью и отцом. — Сын новых соседей.       Элизабет на мгновение замерла, на ее лице отразилось что-то, похожее на замешательство или беспокойство, но оно тут же исчезло, сменившись привычной маской безупречного контроля.       — Ты уверена?       — Да. Он на дне бассейна. Не двигается уже примерно восемьдесят семь секунд.       Мать смотрела на нее долгим, оценивающим взглядом, затем едва заметно кивнула.       — Останься здесь, — сказала она и развернулась с отточенной грацией, чтобы вернуться к гостям.       Кэссиди наблюдала, как мать что-то тихо сказала на ухо отцу, который тут же направился к бассейну. Затем Элизабет подошла к матери мальчика и мягко взяла ее под руку, отводя в сторону от основной группы гостей, заговорив тихим, сочувственным голосом. Женщина сначала выглядела недоуменно, затем ее лицо исказилось от ужаса. Она рванулась к бассейну, но хрупкая Элизабет удержала ее, крепко сжав плечо. Через минуту во дворе раздались крики, и безупречный прием Элизабет Дейли превратился в хаотичную сцену паники и суматохи.       Кэссиди стояла неподвижно, наблюдая за этим спектаклем с тем же отстраненным интересом, с каким следила за тонущим мальчиком. Она видела, как ее отец вместе с двумя другими мужчинами вытащил безжизненное посеревшее тело из воды, как кто-то пытался делать искусственное дыхание, как приехала скорая помощь. Все это происходило словно в замедленной съемке, как документальный фильм о чужой жизни, не имеющий к ней никакого отношения.       После того как увезли тело и большинство гостей разъехались, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в драматичные оттенки пурпура и золота, Элизабет нашла дочь сидящей в беседке, все еще держащей нераскрытую книгу на коленях.       — Ты в порядке, Кэссиди? — спросила мать, присаживаясь рядом. В ее голосе звучала необычная нотка мягкости, почти нежности.       — Да, мама, — ответила Кэссиди без колебаний. — Со мной все хорошо.       Последовала пауза. Элизабет внимательно изучала лицо дочери, словно пытаясь прочесть что-то в его безупречно спокойных чертах.       — Ты видела, как это произошло? — спросила она наконец.       — Да. Он боролся примерно шесть минут и двенадцать секунд, прежде чем окончательно погрузиться под воду.       Мать смотрела на нее долгим, непроницаемым взглядом.       — И ты ничего не сделала?       Кэссиди почувствовала странное ощущение в груди, словно что-то сжалось. Она моргнула, пытаясь понять, не допустила ли ошибку.       — Я… я правильно поступила, мама? — спросила она, и впервые за день ее голос дрогнул, выдавая неуверенность. — Что не вмешалась?       Элизабет протянула руку и поправила выбившуюся прядь волос дочери, заправив ее за ухо жестом, который можно было бы счесть за проявление материнской нежности, если бы не механическая точность, с которой она это сделала.       — Хорошие девочки не вмешиваются в то, что их не касается, Кэссиди, — сказала она тихо, но твердо. — Они наблюдают. Они учатся. Они сохраняют достоинство и самообладание. Но не вмешиваются в чужие дела.       Она помолчала, затем добавила:       — Это был несчастный случай. Никто не мог ничего сделать.       Кэссиди кивнула, чувствуя, как напряжение в груди ослабевает. Она не сделала ошибки. Она поступила так, как от нее ожидали.       — А теперь иди переоденься к ужину, — сказала Элизабет, поднимаясь. — Отец вернется через час, и мы будем трапезничать, как обычно.       Позже тем вечером, когда Кэссиди сидела за столом в столовой, освещенной мягким светом старинной люстры, слушая, как отец обсуждает последние политические новости, она размышляла о мальчике в бассейне. О том, как его светлые волосы колыхались в воде, когда он уже не двигался. О странном, почти умиротворенном выражении, которое появилось на его лице в последние моменты борьбы. О материнском одобрении, которое она заслужила своим бездействием.       Это был один из тех моментов, которые Кэссиди бережно сохранила в своей коллекции воспоминаний — моментов, когда она чувствовала себя полностью соответствующей ожиданиям родителей. Момент, когда она почти могла поверить, что является именно той дочерью, которую они хотели.       Она отрезала кусочек идеально приготовленного стейка прожарки medium rare и поднесла его ко рту, наслаждаясь вкусом и мыслью о том, что она сделала все правильно. Что она была хорошей девочкой. И если порой, в самой глубине сознания, ей казалось, что она могла бы поступить иначе, она научилась игнорировать этот слабый, беспокойный голос — точно так же, как научилась не замечать дискомфорта от слишком тугого воротничка или неудобных туфель. В конце концов, некоторыми вещами приходится жертвовать ради того, чтобы быть безупречной.

Сейчас

      Кэссиди пришла в себя резко, одномоментно, с той особой ясностью, которая обычно сопровождает внезапное осознание опасности. Не было мягкого перехода между сном и бодрствованием, лишь диссонанс: только что она засыпала на жестком пружинистом матрасе, слушая непрекращающееся щебетание Марты о прошедшем дне — и вот она лежит на влажной лесной подстилке, пропитанной утренней росой. Над головой вместо потолка — сплетение ветвей, сквозь которые проникал бледный утренний свет. Она не шевелилась, сначала только глазами изучая окружающее пространство, собирая информацию, как научил ее отец. «Всегда оценивай ситуацию, прежде чем действовать, Кэссиди. Эмоциональная реакция — признак слабости и просчета».       В нескольких метрах от нее, беспорядочно разбросанные под огромным дубом, лежали остальные: Гвен, свернувшаяся калачиком, словно ребенок, с лицом, наполовину закрытым спутанными рыжими волосами; Зак, лежащий на спине, с неестественно вывернутой рукой; Финн, прислонившийся к стволу дерева, как будто в полудреме; Марта, распластавшаяся на земле, с листьями, запутавшимися в темных кудрях; и Дэмиан, скорчившийся у корней соседнего дерева, бледный, как полотно.       Никто из них не двигался.       Кэссиди медленно села, отмечая собственные ощущения: легкое головокружение, сухость во рту, боль в левом боку — скорее всего от лежания на чем-то твердом. Проверила пульс на запястье: 64 удара в минуту. Немного учащенный, но в пределах нормы. Затем осмотрела свою одежду: джинсы, футболка, толстовка колледжа мечты — все, в чем она засыпала, было на ней, но испачкано землей и влагой.       Только убедившись, что с ней физически все в порядке, Кэссиди позволила себе осмыслить ситуацию: шестеро подростков, приехали в эксцентричный лагерь для одаренных, уснули в своих кроватях, каким-то образом оказались в незнакомом лесу. И только она пришла в сознание. По крайней мере, пока.       У корней дерева, примерно в четырех шагах от нее, лежал рюкзак — темно-зеленый, с потертостями на лямках, она не узнавала его. Рюкзак не принадлежал никому из их группы. Кэссиди поднялась на ноги, стараясь двигаться бесшумно, даже несмотря на то, что остальные были без сознания. Привычка.       Она подошла к Марте — прощупала пульс на шее. Устойчивый и ровный. Зрачки реагировали на свет, когда Кэссиди приподняла веко. То же самое с Финном, Заком и остальными — все были живы, в состоянии, напоминающем глубокий сон или наркотический транс. Она отметила про себя, что никаких видимых повреждений или ран не обнаружила.       Кэссиди неторопливо подошла к рюкзаку, сохраняя то же хладнокровие, с которым когда-то наблюдала за тонущим мальчиком в бассейне своих родителей. Она опустилась на одно колено и осторожно расстегнула молнию. Внутри обнаружились: три упаковки энергетических батончиков, две бутылки воды, зажигалка Zippo с выгравированным изображением лабиринта на боку, моток тонкой веревки и сложенный кусок бумаги, который при ближайшем рассмотрении оказался частью карты.       Кэссиди аккуратно развернула карту. Это был фрагмент, вырванный из большего целого, на нем изображался лесной массив с извилистой рекой и несколькими тропами. Единственным отмеченным объектом была маленькая хижина рядом с развилкой тропинок, обведенная красным кружком. В левом верхнем углу красовалась неровная пятиконечная звезда. В правом нижнем углу карты была стрелка, указывающая направление на север, и начало какой-то надписи, обрезанное краем листа: «…БИР…»       Она сложила карту и методично проверила остальное содержимое рюкзака. Ничего больше не было. Ни телефона, ни рации, ни компаса. Ничего, что могло бы объяснить их ситуацию или происхождение рюкзака.       Кэссиди выпрямилась и сделала полный оборот вокруг своей оси, тщательно изучая окружающий лес. Деревья стояли густо, преимущественно дубы и сосны, между ними пробивались лучи утреннего солнца. Никаких тропинок или дорог вблизи видно не было. Лишь в одном направлении — примерно на северо-запад, если судить по положению солнца — ей показалось, что деревья стоят немного реже.       Она прислушалась. Пение птиц, легкий шелест листвы от ветра. Никаких звуков цивилизации: ни далекого гула генераторов, ни шума воды по старым трубам, ни характерного низкочастотного гудения линий электропередач. Вероятно, они находились достаточно далеко от жилой зоны. Со стороны Гвен послышался стон. Кэссиди повернулась к ней, но девушка лишь перевернулась на другой бок и продолжила лежать с закрытыми глазами.       Кэссиди подумала о том, чтобы разбудить остальных, но решила подождать. Первыми ее действиями должны быть анализ и планирование. Если их как-то преднамеренно доставили сюда — а другое объяснение представить сложно — то оставленный рюкзак с припасами и частью карты выглядел как приглашение к игре. Или к испытанию.       Она помнила, как год назад профессор Ланнистер — специалист по когнитивной психологии с эксцентричной репутацией — рассказывал на открытых лекциях о своих теориях относительно стресса и групповой динамики. «Мы никогда не узнаем, кто мы на самом деле, пока не окажемся в экстремальной ситуации», — говорил он, сверкая глазами за толстыми стеклами очков. «Самые интересные исследования — те, где субъекты не знают, что они подвергаются изучению».       Хотела ли Кэсси знакомиться со своими соседями настолько близко? Едва ли. Придется ли ей это сделать? Определенно.       На ум тут же пришли вчерашние инструкции Ричарда и его слова о командном характере испытаний. Пока не было понятно, с чем предстоит столкнуться, однако вполне вероятно, в одиночку с этими проблемами справиться не выйдет.       Кэссиди поморщилась от этой мысли. Она не любила быть объектом манипуляций. С другой стороны, если это действительно эксперимент, то наверняка за ними наблюдают. Возможно, через скрытые камеры. Эта мысль не испугала ее, а, скорее, придала дополнительной собранности.       Она вернулась к рюкзаку, достала одну из бутылок воды и сделала глоток. Вода оказалась свежей, без посторонних привкусов. Затем она медленно обошла поляну, внимательно изучая каждое дерево и куст, ища признаки камер или микрофонов. Ничего подозрительного не обнаружила, но это еще ничего не значило.       Кэссиди сняла толстовку, которую завязала вокруг пояса, сложила ее и аккуратно подложила под голову Марты, которая лежала в самом неудобном положении. Этот жест заботы был скорее функциональным, чем эмоциональным — одним раненым подростком меньше, если девушка не повредит шею.       Она снова взглянула на карту. Если ее расчет верен, и более редкие деревья указывают на северо-запад, то хижина должна быть примерно в трех-четырех километрах в том направлении, у слияния двух незнакомых троп. Карта не давала представления о масштабе, но если принять стандартное соотношение для туристических карт, то путь не должен занять более часа или полутора.       Наконец очнулась Гвен. Она приподнялась, взмахнув руками, как будто отбиваясь от невидимого противника, и тут же схватилась за голову.       — Какого… — только и смогла произнести она, моргая и щурясь от солнца.       Финн проснулся следом, медленно и с явным трудом. Он сидел, прислонившись к дереву, с закрытыми глазами, пока реальность происходящего не дошла до него. Когда он наконец открыл глаза и увидел лес вокруг, его лицо исказилось в выражении абсолютного недоумения.       — Марта? Зак? — Финн огляделся вокруг, пытаясь осмыслить увиденное. — Что за чертовщина?       Марта застонала, переворачиваясь на бок. Светлые волосы, усыпанные листьями и веточками, спутались вокруг ее лица. Она не спешила открывать глаза, словно надеялась, что если подождать достаточно долго, она проснется в своей постели, а не посреди незнакомого леса.       Зак и Дэмиан очнулись почти одновременно — первый с проклятием, второй с тихим жалобным стоном.       — Где мы? — спросил Дэмиан, голосом, полным паники. — Что происходит?       Зак уже был на ногах, пошатываясь, но держась прямо. Из всей группы он выглядел наименее растерянным и по большей части разъяренным.       — Очнулись, — меланхолично бросила Кэссиди, застегивая рюкзак. — Это наше первое испытание, — произнесла она.       Гвен теперь тоже стояла, обхватив себя руками. По ее лицу было видно, что она на грани слез.       — Я не понимаю… Мы же были в домике… Мы легли спать… — она запнулась, пытаясь собрать обрывки воспоминаний.       Марта наконец села, держась рукой за голову. Ее обычно розовые щеки были бледными.       — Нас накачали чем-то, — сказала она дрожащим голосом. Она провела рукой по волосам, нащупывая листья и веточки, застрявшие в них, и вдруг ее глаза расширились. — О боже, а что если… что если в нас что-то вживили? Что если мы теперь подопытные кролики?       — Марта… — предостерегающе произнесла Гвен, подходя вперед.       Мир вокруг дрогнул. Сначала чуть-чуть — как дыхание, затаенное между вдохом и выдохом. Потом сильнее. Звук листвы стал слишком громким, как будто тысячи крошечных ртов жевали воздух. Пальцы онемели, как будто ушли под лед, грудь сдавило. Ее сердце — тот самый вечный, монотонный барабан — вдруг перепутало ритм, сделалось не её. Оно колотилось, как чужое сердце, пересаженное неудачно, отбивающее тревожный стук в неправильном теле.       Марта попыталась сделать вдох — и не смогла. Воздух будто стал гуще, чем нужно, вязким, липким, как сироп, которым её горло не могло насытиться. Паника пришла не сразу — сначала было осознание, что всё идёт не так, как должно, и что она не может вспомнить, где была минуту назад, и даже — как выглядит собственная тень. Потом — тишина. Звук собственных шагов исчез. Остались только пульсация в ушах и один раскаленный, сверлящий гвоздь страха, вкрученный прямо под грудину.       — Отойди! Они были у нас в комнате! Они забрали нас из постелей, мы не могли пошевелиться, но я все чувствовала… Я… — она схватилась за горло, будто начала задыхаться. — Они всегда тут, они никуда не уходят… Они…       Зак скривился, чувствуя, как нарастает тон девушки. Он медленно подошел к Кэссиди и скрестил руки на груди.       — Может влепишь ей пощечину? — будничным тоном спросил он.       Девушка перевела на него колючий взгляд, который вполне можно было назвать убийственным.       — А что? Если это сделаю я, до конца жизни от оскорблений не отмоюсь, — пожал плечами он.       — Они повсюду, они все еще наблюдают за нами, — Марта опустилась на колени, ее трясло.       Она не чувствовала пальцев. Не помнила, как сюда пришла. Не понимала, двигается ли вообще, или просто стоит, цепенея, среди деревьев, которые слишком шумно дышат. Мир стал туннелем. Круг, стягивающийся вокруг зрачков. Руки подрагивали, будто ее щекотали изнутри. Все внимание — в теле, в коже, в глазах, в дрожащих ресницах. Ни одной мысли — кроме одной: это не прекратится.       Гвен в растерянности отступила назад, Финн выглядел напряженным, Зак закатил глаза, хотя в них читалось беспокойство. Кэссиди оставалась неподвижной, наблюдая за разворачивающимся хаосом с отстраненным интересом. И вдруг, удивив всех присутствующих, Дэмиан — тихий, неуверенный в себе Дэмиан — опустился на колени рядом с Мартой и обнял ее за плечи.       — Марта, послушай меня, — его голос был мягким, но уверенным, совсем не похожим на его обычный нервный тон. — Сейчас ты дышишь со мной. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три, четыре.       Марта попыталась оттолкнуть его, но Дэмиан не отпустил, продолжая говорить тем же спокойным, уверенным голосом:       — Ты в безопасности. Мы все здесь, с тобой. Ты переживаешь паническую атаку. Это нормальная реакция на стресс и, возможно, на остаточное действие любого препарата, которым нас могли потравить.       К удивлению всех, Марта начала синхронизировать свое дыхание с его счетом.       — Вот так, — продолжал Дэмиан, слегка улыбаясь ей. — Твои фигуры — это, скорее всего, гипнагогические галлюцинации. Они часто возникают в промежуточном состоянии между сном и бодрствованием, особенно под действием определенных веществ.       — Но они были такими реальными, — прошептала Марта, ее дыхание постепенно приходило в норму.       — Да, такие галлюцинации могут казаться очень реальными, — кивнул Дэмиан. — Когда я был младше, у меня была сонная параличность. Я видел похожие фигуры. Мама говорила, что это ангелы-хранители проверяют, все ли в порядке.       — Ангелы никогда не были добрыми, — еле слышно произнесла Марта.       Кэссиди шумно выдохнула, чувствуя от происходящего лишь нарастающее раздражение.       — Спасибо, — тихо сказала Марта, все еще стоя близко к нему. — Прости за… все это.       — Никаких извинений, — покачал головой Дэмиан. — В этой ситуации паника — абсолютно нормальная реакция.       — Если мы закончили с эмоциональной частью, может, стоит оценить наше положение?       Все повернулись к ней. Зак покачал головой.       — Всегда такая тактичная, да, Кэссиди?       — Кто бы говорил, Закари, — она намеренно выделила его полное имя, которое заприметила еще на конверте с карточкой.       — Кто бы говорил, Закари, — передразнил ее парень.       Девушка закатила глаза и, собрав все самообладание, подошла к рюкзаку, лежавшему у дерева.       — Нам нужно понять, где мы находимся и куда двигаться дальше. Карта показывает какую-то хижину неподалеку. Тут небольшой запас еды, хватит на один прием пищи, воду можно пополнить в роднике, на карте он обозначен.       — Но мы все еще не знаем, что произошло, — сказала Гвен, оглядываясь вокруг с беспокойством. — Как мы оказались в лесу?       — Нас перенесли, — дрожа, произнесла Марта.       — Это неважно, — оборвал ее Финн. — С тем, как мы тут оказались, будем разбираться позже, когда решим, как нам выбраться. Дай взглянуть на карту.       Не дожидаясь ответа, он мягко забрал из рук Кэссиди клочок бумаги со скудными обозначениями и огляделся по сторонам. Жизнь научила Финна неплохо разбираться в картах.       — Я подозреваю, что полную часть мы получим, когда доберемся до хижины, — произнес он.       — Гениально, — пробормотал Зак. — Будто у нас до этого был другой план, да?       Финн резко поднял подбородок и взглянул парню прямо в глаза. Несколько секунд казалось, что воздух вмиг стал плотнее, тяжелее, словно наполнился тревожным предвкушением надвигающегося шторма.       — На еще одни разборки времени нет, — командным голосом произнесла Кэссиди. — Зак, в хвост, Финн, будешь помогать с картой, если ориентируешься.       — В хвост? — переспросил он.       — Пока твои полезные навыки остаются для нас загадкой, будешь в хвосте, — хмуро ответила ему девушка.       Вопреки ожиданиям, Зак вовсе не стал спорить дальше: он усмехнулся и покачал головой, будто делая свои выводы. Когда, наконец, все конфликты были улажены, группа была готова двинуться дальше.

***

      Они двигались почти молча — лишь иногда шаги ломали ветки, чьи формы напоминали кости, забытые в земле. Лес постепенно менялся, редел, терял прежнюю плотность, и воздух становился чуть легче — не потому что стало проще дышать, а потому что наконец возникло ощущение: кто-то уже здесь был. Первой это уловила Кэссиди. Она замедлилась, склонив голову к ветру, как животное. Остальные не сразу заметили, но Гвен — да. Неизреченное напряжение, промелькнувшее между их взглядами, было красноречивее слов. И только спустя мгновение, чуть ниже по тропе, среди приглушённого зеленого света, на фоне заросших камней — чужие силуэты.       Их было шестеро. Такие же подростки — одни в майках, другие в куртках нараспашку, с тем же хрустом недосказанности в позах и жестах. Только лица — другие. Больше уверенности, показной слаженности, улыбки, приправленные превосходством. Один из них что-то громко сказал, и весь отряд рассмеялся. Смеялись не зло, но громко. Достаточно, чтобы стало ясно — они уверены, что победят.       — О, вот и наши конкуренты, — сказал кто-то из той группы, высокий парень с рюкзаком, будто подобранным по спецзаказу. — Первые, кто добрался по «детскому» маршруту?       — Мы шли ровно столько же, — бросил Зак, даже не взглянув в сторону Финна, который в этот момент готов был окликнуть всех обратно.       — Вам досталась карта с «черепом» или «ключом»? — спросила девочка из той группы, её волосы были туго затянуты, а лицо больше напоминало морду ящерицы. Она смотрела с таким вниманием, будто уже сортировала: кто умный, кто удобный, кто — лишний.       Гвен почувствовала, как волна раздражения пробежалась по группе. Кэссиди нахмурилась. Финн сделал шаг вперед, но промолчал. А вот Марта впервые слегка приподняла уголки губ, словно ей стало интереснее. Молчание, растянувшееся между двумя группами, было пробным щитом. Кто его нарушит — тот проиграет. Но вдруг именно это напряжение, чужое, инородное, помогло: их собственная шестерка впервые ощутила себя единицей. Не слепым набором имён из ведомости — а контуром, внутри которого зарождается общий ток.       — Видимо, это первые командные соревнования, — тихо сказала Гвен, так, чтобы слышали только свои. — Но это ничего не меняет.       — Даже наоборот, — добавил Финн, глядя на нее исподлобья. — Наличие соперника дисциплинирует.       — Или раздражает, — сказал Зак, но на этот раз без привычной иронии. Он смотрел на того высокого с рюкзаком, как пес, изучающий другого пса: не злобно, но с намеком.       Никто из вожатых не появился. Ни голосов, ни указаний. Только свист ветра и ощущение, что за всем этим кто-то наблюдает — с удовольствием, как зритель за началом пьесы.       — Эй, Адриан, — вдруг заговорила девушка с лицом ящерицы, обращаясь к высокому парню. — Может пропустим их вперед?       — Господи, его еще и Адриан зовут, — пробормотал Зак, качая головой с напускным сочувствием.       — Дадим фору? — медленно, с наслаждением, спросил он.       — Дадим хотя бы шанс, — ехидно произнесла она.       Адриан секунду подумал и сделал шаг назад, нарочито услужливым жестом указывая на дорогу перед собой.       Гвен медленно выдохнула. Кажется, настоящая игра только начиналась.

***

      Они прошли еще с пару миль, когда деревья расступились и земля под ногами стала плотнее, будто натоптанной. На пересечении двух троп, в окружении мха и треснувших камней, стоял указатель, явно установленный не вчера: дерево, на которое он был прибит, успело проглотить часть доски своей корой, и от выцветшей краски тянуло запахом времени.       Надпись была короткой, грубой:       СЕВЕР — через овраг. Быстрее.       ЮГ — по низине. Безопаснее.       И снизу — мелкие, будто торопливо процарапанные слова:       Время — до заката.       — Ах, вот и оно, — произнес Финн, чуть склонившись, чтобы рассмотреть примечание. — Инструкции от наших заботливых кукловодов.       — Думаю, им даже интересно, по какому пути пойдут подопытные, — отозвалась Кэссиди, сухо, почти машинально. Она держалась за ремень рюкзака, как будто он удерживал ее на месте, но потом подошла ближе, медленно, будто боясь потревожить сам воздух. Задержала взгляд на словах «быстрее» и «безопаснее» — две ловушки в обертке рациональности. Не выбор, а проверка, на что именно ты ориентируешься при выборе: логику, инстинкт или страх.       — Слово «быстрее» звучит как вызов, — заметила она, — а «безопаснее» — как ловушка для тех, кто хочет жить дольше, но не лучше.       — Ты это к чему? — фыркнул Зак, уже подойдя к указателю и откинув с него ветку. — К тому, что пойти по оврагу — это путь для героев? Или для дураков?       — Для тех, кто уверен, что может не упасть, — ответил Финн, посмотрев в сторону северной тропы. — Или хочет доказать это другим.       — А если это не игра в метафоры, а просто физика? — вмешалась Гвен, наконец нарушив молчание. — Типа: там просто обрыв, а здесь — болото, и надо решать, что предпочтительнее — сломать ногу или провалиться по колено в трясину.       Все замолчали. Зак усмехнулся.       — Знаете, чего я не слышу? Чтобы кто-то говорил «нам нужно решить вместе».       — А может, потому что ни у кого нет иллюзий, что мы — команда, — бросила Кэссиди, и в ее голосе не было укора, только констатация.       — Нет, — сказал Финн, чуть тише. — Просто все ждут, кто первый скажет «я возьму на себя ответственность».       Гвен подошла ближе к указателю. Коснулась дерева, почти задумчиво. Оно было старым, пережившим не одну зиму, не один порыв ветра. Остаться здесь, колебаться — значило остановиться в моменте, который уже сам по себе был испытанием.       — Давайте так, — сказала она спокойно, — сначала определим, кто из нас готов к физической нагрузке. Кто — может ориентироваться. Кто — держит темп. А потом подумаем, какой маршрут реален для нас как для группы.       Зак посмотрел на нее с неожиданным уважением.       — Прозвучало почти как лидерство, — протянул он. — Ты заранее репетировала? Кэссиди уже стоит беспокоиться или это одноразовая акция?       Гвен чуть приподняла бровь.       — Нет. Но я умею наблюдать.       Молчание после слов Гвен растянулось, как прозрачная резина между пальцами — вот-вот лопнет. Каждый думал, но никто не говорил. Потому что сказать — значит взять ответственность, значит — ошибиться, а потом платить за чужую растерянность. Финн сделал шаг в сторону северной тропы, будто проверяя, насколько близко можно подойти, не приняв решения. Кэссиди стояла, сцепив руки на груди, и смотрела в сторону указателя — не как на текст, а как на уравнение. Зак с интересом следил за каждым, будто пытался рассчитать соотношение «влияния на группу» в процентах.       — Значит, север? — сказал он наконец, чуть насмешливо. — Идем на овраг, пока не началась паническая эвакуация?       Гвен уже открыла рот, чтобы ответить — когда за ее спиной послышался хруст ветки.       Она обернулась. Точно так же — почти одновременно — обернулись и остальные.       На тропе позади них — шестеро. Та же группа, которую они встретили раньше. Те, кто посмеивался, кто был слишком уверенным, кто шел за ними, не особо скрываясь. Один из парней — тот, что с высокомерной ухмылкой, шагнул ближе, закинул рюкзак на плечо.       — Сомневаетесь? — громко спросил он. — Можете пропустить нас вперед. У нас маршрут давно выбран.       — Вперед? — уточнил Финн. — То есть вы…?       — Север, конечно, — сказал парень. — Или вам слабо?       Он говорил без угрозы, но с тем особым оттенком — «вам слабо, и вы это знаете». За его спиной одна из девочек усмехнулась, другая демонстративно посмотрела на часы. Их шаги не были агрессивными — скорее, презрительно терпеливыми, как будто им не хотелось тратить время на слабых.       Гвен шагнула вперед, почти незаметно кивнула Заку.       — Тогда мы тоже — на север, — весело произнес он.       Кэссиди вскинула взгляд, резко.       — Не из-за них, надеюсь?       Гвен промолчала, но ответ был очевиден. Потому что теперь выбор уже не был между «риском» и «безопасностью». Теперь он стал социальным. Или они соглашаются идти по трудному пути добровольно — или показывают себя проигравшими еще до старта.       — Тогда, эксперимента ради, мы на юг… Чтобы вы под ногами не мешались, — усмехнулся Адриан, подавая знак остальным членам группы.       Финн выдохнул.       — Ну раз все решено…       Он сделал первый шаг, со стороны оврага пахло холодом, как из пасти пещеры. Зак поправил ремень рюкзака, догнал его с ленивым выражением, которое плохо скрывало азарт.       — Хоть теперь весело станет, — буркнул он, не глядя на остальных.       Гвен, задержавшись на секунду, посмотрела на Кэссиди.       — Плохое решение — тоже решение. Главное — чтобы оно было общим.       — Это не было общим, — отозвалась та, но все равно пошла следом.       Они свернули на север, шаг за шагом исчезая в зарослях, где тропа становилась круче, мрачнее, запутаннее. А за спиной, среди хруста листвы и чужих взглядов, оставался первый след непроизнесенного альянса.