Пленники рассвета

Тогда

      В тот день над городом висел плотный утренний туман, придававший всему миру оттенок серой акварели. В доме Кэссиди, однако, туман не проникал физически, но жил в тяжелой атмосфере, сковывавшей каждый угол старинного особняка. Шторы в гостиной были плотно задернуты — родители никогда не позволяли солнцу беспрепятственно вторгаться в их владения. Лишь тонкий луч пробивался сквозь щель, прочерчивая в воздухе золотистую дорожку пыли, которая казалась единственным живым существом в этой комнате.       Кэссиди сидела на самом краю викторианского стула с высокой спинкой. Ее тонкие ноги в белых гольфах не доставали до пола, повисая в воздухе, как у хрупкой фарфоровой куклы. Ей недавно исполнилось одиннадцать, но в присутствии родителей она всегда ощущала себя гораздо младше — маленькой и беспомощной. Ее светлые волосы были стянуты в тугой пучок, от которого к концу дня всегда болела голова, но жаловаться она не смела.       Отец занял свое обычное место у камина, хотя огонь не горел. Он всегда стоял именно там, словно это был его пьедестал власти. Высокий, с безупречной осанкой и безжалостными глазами цвета стали, в которых никогда не отражался свет. Руки сложены за спиной, подбородок чуть приподнят. Строгий черный костюм делал его похожим на ворона, наблюдающего за добычей. Мать сидела в кресле напротив. Ее спина была неестественно прямой, а руки, сложенные на коленях, казались вылепленными из воска. Темно-синее платье, идеально выглаженное, без единой складки, только подчеркивало ощущение нереальности, словно она была не человеком, а скульптурой. Ее присутствие в комнате было столь же неоспоримым и холодным, как присутствие мрамора.       Кэссиди чувствовала их взгляды даже когда смотрела в пол, сосредоточившись на узоре паркета. Ей казалось, что их глаза прожигают её насквозь, видят каждую мысль, каждый страх.       — Твоя судьба, Кэссиди, — начал отец, и его голос, тихий, но пронзительный, заполнил всю комнату, отражаясь от каждой поверхности, — пока еще туманна для тебя.       Он сделал паузу, словно ожидая, что она что-то скажет. Но она знала правила. Говорить можно только тогда, когда тебя спросят. Она лишь сильнее стиснула пальцами край стула, чувствуя, как ногти впиваются в мягкую обивку.       — Но путь будет указан, — продолжил он. — И когда это произойдет, ты должна следовать ему безоговорочно. Без сомнений. Без колебаний.       — Как послушная девочка, — добавила мать с едва заметной улыбкой, которая не затронула ее глаза. — Как достойная девочка, — ее голос звучал мягче, но от этого становился только страшнее — как бархат, скрывающий лезвие.       Кэссиди кивнула. В горле стоял комок, но она не позволяла себе показать страх. Страх был признаком слабости, а слабость в этом доме была непростительна. Так было всегда, сколько она себя помнила. Их слова падали как камни — тяжёлые, неоспоримые, неумолимые.       — Ты понимаешь, что мы делаем это ради тебя? — спросил отец, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на нежность, но настолько искаженное, что она не могла узнать это чувство, однако, быть может, она никогда и не ощущала его. — Мир безжалостен к тем, кто не умеет подчиняться.       — Да, мистер Делей, — ответила Кэссиди, и её голос прозвучал тоньше, чем ей хотелось бы.       Он опустился перед ней на одно колено, и это движение напугало её больше всего. Отец никогда не приближался к ней, если это не было частью урока. В его руке внезапно появилась хрустальная ваза — та самая, которую они привезли из Европы прошлым летом. Кэссиди помнила, как он рассказывал о ней — венецианское стекло, ручная работа, история, уходящая корнями в восемнадцатый век. Одним резким движением он бросил вазу на пол. Звук разбивающегося стекла был оглушительным в тишине комнаты. Ваза разлетелась на десятки осколков, которые разбежались по темному паркету, сверкая, как рассыпанные звезды.       — Подними один, — приказал он.       Сердце Кэссиди забилось быстрее. Она осторожно наклонилась и взяла осколок — острый, с неровными краями, похожий на маленький кинжал. Он был холодным, почти ледяным в ее маленькой ладони.       — Сожми его в руке, — произнес отец.       Она снова посмотрела на него, надеясь найти какой-то намек на то, что это шутка, или испытание, которое она может пройти по-другому. Но в его глазах не было ни гнева, ни злобы — только ожидание. Мать продолжала сидеть неподвижно, её взгляд был устремлен прямо на дочь, без тени сомнения или сочувствия.       Кэссиди медленно сжала руку. Сначала она почувствовала только прохладу стекла, затем — жжение, а потом боль, острую и пульсирующую, разливающуюся по всей ладони. Теплая струйка потекла между пальцами, капая на светлую юбку, расцветая на ткани маленькими красными цветами.       — Крепче, — сказал отец, и его голос звучал почти ласково.       Она сжала сильнее, чувствуя, как стекло глубже врезается в плоть. Слезы навернулись на глаза, но она не позволила им упасть. Плакать было нельзя. Плач — это слабость. А слабость ведет к наказанию.       Время растянулось в этой комнате, как резиновая лента, готовая лопнуть. В доме стояла абсолютная тишина, лишь изредка нарушаемая тиканьем старинных часов, которые словно отсчитывали секунды ее испытания. Боль стала почти невыносимой. Кэссиди чувствовала, как осколок врезается глубже, словно хочет достать до кости, как кровь течёт уже не каплями, а тонкой струйкой, стекая по запястью.       Перед глазами плыли темные пятна. В ушах зашумело, как будто она погружалась в воду. А потом что-то внутри неё надломилось — не воля, не сознание, а что-то глубже, какое-то первобытное чувство самосохранения взяло верх. Она разжала пальцы, и окровавленный осколок со звоном упал на пол, оставляя влажный красный след.       Мать поднялась с кресла одним плавным движением. В ее глазах мелькнуло нечто похожее на разочарование, смешанное с ожиданием. Ее ладонь оставила жгучий след на щеке дочери. Пощечина была быстрой и точной, как укус змеи.       — Мы не приказывали останавливаться, — произнесла она тихо, и в её голосе не было гнева, только холодная констатация факта, что делало ее слова ещё страшнее.       Кэссиди не плакала даже сейчас. Она смотрела на свою кровь, которая собиралась в маленькие лужицы на тёмном дереве пола. Красное на коричневом. Яркое на тусклом. Так просто и так красиво. В этот момент ей казалось, что она видит что-то истинное в этом мире — боль становится цветом, жизнь вытекает наружу и обретает форму.       — Ты должна научиться, — сказал отец, поднимая ее лицо за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. Его пальцы были ледяными, а в глазах отражалась не жестокость, а какая-то странная, извращенная форма заботы. — Боль — это всего лишь сигнал. Его можно игнорировать. Его нужно игнорировать, если так велят.       — Да, мистер Делей, — прошептала она, и это была правда. Она понимала урок. Послушание превыше всего. Превыше боли, превыше страха, превыше собственного тела и его потребностей.       — Однажды, — продолжил он, и его голос стал мечтательным, — ты поблагодаришь нас за эти уроки. Мир жесток, Кэссиди. И только те, кто научился подчиняться, смогут выжить, когда придёт время.       Мать подошла к ним, ее шаги были беззвучными на толстом ковре.       — Пойдем, — сказала она, протягивая руку. — Нужно обработать рану.       Позже, когда они сидели в ванной комнате, освещённой тусклой лампой, мать промывала ее порезы антисептиком, который жег еще сильнее, чем само стекло. Ни одна из них не произнесла ни слова. За окном темнело. Теплый вечерний свет превращался в синие сумерки, просачиваясь сквозь матовое стекло. Кэссиди наблюдала, как бинт, виток за витком, скрывает ее порезы. Белая ткань, красные пятна, тугие узлы. Раны будут болеть еще много дней, но это не имело значения. Урок был усвоен.       Когда все было закончено, мать убрала аптечку и вышла из комнаты, не оглянувшись. Кэссиди осталась сидеть на краю ванны, рассматривая свою забинтованную руку в тусклом свете. Она знала, что этот день не был исключением, что будут другие испытания и другие уроки. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое родители ещё не смогли достать, теплилась крошечная искра. Не надежды — для надежды в этом доме не было места. Скорее, осознания. Боль была реальной. Кровь была реальной. И если это было реальным, то, возможно, было реальным и что-то ещё за пределами этих стен, этих правил, этого долга, который ей предстояло исполнить.       А пока она сидела неподвижно, позволяя боли пульсировать в ладони, напоминая ей, что она все еще жива. Несмотря ни на что.

Сейчас

      Древесная пыль и запах старой бумаги наполняли воздух библиотеки. Массивные стеллажи из темного дуба вздымались к потолку, создавая лабиринт теней и приглушенного света. Подростки прижимались к полкам в дальнем углу зала, затаив дыхание. Кэссиди присела на корточки, каждое движение выверено с математической точностью. Ее глаза, холодные и внимательные, сканировали пространство между книжными рядами. За ее спиной тянулась давняя история, но сейчас ее мысли были сосредоточены на расчете вероятностей и возможных сценариев. Она оценивала расстояние до двери, время, необходимое для бегства, риск быть обнаруженными. Уравнение с пятью неизвестными никак не решалось, раз за разом заходя в тупик. Рядом с ней Зак едва сдерживался, нервно покачиваясь с пятки на носок. Его природный магнетизм, казалось, создавал вокруг него невидимое силовое поле даже сейчас, когда требовалась полная неподвижность. Темные кудри падали на лицо, скрывая выражение глаз, но напряженная линия челюсти выдавала внутреннее волнение.       — Ни звука, — беззвучно произнесла Кэссиди, едва шевеля губами.       Марта стояла позади них, одна рука на полке, другая прижата к груди, словно пытаясь физически сдержать учащенное сердцебиение. Ее тревожный взгляд метался между лицами друзей, пытаясь найти в них успокоение. Тем не менее, даже в момент страха она заметила, как побелели костяшки пальцев Зака, и мягко коснулась его плеча — простой жест поддержки. Дэмиан застыл в странной, неестественной позе, будто его тело функционировало по иным законам физики. Он смотрел сквозь щель между томами энциклопедий, но казалось, что его внимание направлено куда-то глубже, в другое измерение реальности. Его бледное лицо не выражало ни страха, ни любопытства — лишь отстраненное наблюдение. Гвен, прислонившись к стене, методично считала удары своего пульса. Она пыталась принять решение с холодной головой, однако мысли были отравлены животным страхом. В отличие от Кэссиди, чье лицо оставалось непроницаемой маской, глаза Гвен выдавали напряженную работу мысли, искреннее изумление и живой интерес.       Звук открывающейся двери заставил их всех замереть.       В огромный зал библиотеки вошли двое. Первый — высокий мужчина в безупречном темно-синем костюме, с седеющими висками и пронзительным взглядом. Директор Джозеф Ленштейн двигался с уверенностью хозяина, его шаги эхом отдавались под сводчатым потолком. Рядом с ним шел Финн — взъерошенный, с покрасневшими глазами и в помятой одежде. Финн, которого подростки намеревались спасать, вполне вальяжно и спокойно ходил по этому странному месту.       Заку пришлось зажать рот рукой, чтобы не выдать их присутствие. Изумление и облегчение на его лице сменились замешательством. Марта с трудом сдержала возглас, вцепившись в рукав Дэмиана, который, казалось, лишь слегка приподнял бровь, наблюдая разворачивающуюся сцену. Кэссиди и Гвен обменялись быстрыми взглядами. Обе мгновенно пришли к одному выводу: что-то здесь категорически не так.       — Впечатляет, правда? — голос Ленштейна разносился по всему помещению. — Мало кому доводилось бывать здесь.       Финн медленно поворачивался вокруг своей оси, запрокинув голову, рассматривая бесконечные ряды книг.       — Я даже не подозревал, что под лагерем есть что-то… такое, — пробормотал он.       — Большинство не подозревает, — с тонкой улыбкой ответил Ленштейн. — Эта библиотека — сердце Колыбели. Здесь хранится… очень многое.       Его рука любовно провела по корешкам старинных фолиантов.       — О чем все эти книги? — Финн подошел к ближайшему стеллажу, осторожно вытащил один том в потертом кожаном переплете. — Они выглядят древними.       Группа за стеллажами затаила дыхание. Они оказались достаточно близко, чтобы слышать каждое слово, но одно неосторожное движение могло выдать их присутствие.       Марта случайно задела локтем корешок книги. Гвен молниеносно подхватила том, не дав ему упасть, и осторожно вернула на место. Кэссиди бросила на них предупреждающий взгляд.       — Где-то здесь хранятся списки имен, — туманно ответил Ленштейн, медленно продвигаясь между стеллажами. — Где-то — исторические записи. Дневники. Наблюдения. Результаты.       — Результаты чего? — в голосе Финна звучало замешательство.       Ленштейн не ответил сразу. Он остановился, прислушиваясь. Его взгляд скользнул в сторону стеллажа, за которым прятались пятеро студентов. Дэмиан, словно в трансе, сделал еле заметный шаг вперед. Зак схватил его за рукав, оттягивая назад. Книга на верхней полке опасно покачнулась.       — Думаю, на сегодня достаточно, — внезапно произнес Ленштейн, поворачиваясь к выходу. — Тебе нужно отдохнуть, Финн. Впереди большой день.       — Но вы обещали объяснить, почему я… — начал Финн, но профессор мягко, но решительно направил его к двери.       — Всему свое время, — его голос стал тише, почти шепот. — Все станет ясно, когда мы закончим подготовку.       Тяжелая дверь библиотеки закрылась за ними с гулким звуком, оставив пятерых в тишине, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием.       Несколько долгих секунд никто не решался заговорить.       — Что за чертовщина? — наконец прошептал Зак, выпрямляясь во весь рост. — Финн в полном порядке и все это время был с Ленштейном? Все это время нас спасать надо было!       — Не совсем в порядке, — задумчиво произнесла Гвен. — Вы видели его глаза? Зрачки расширены, движения заторможенные.       — Словно под действием чего-то, — кивнула Кэссиди, ее голос был ровным, лишенным эмоций или хотя бы капли сочувствия. — Интересно.       — Интересно? — возмутилась Марта. — Кэсси, они что-то сделали с ним! Мы должны помочь!       — И что именно ты предлагаешь? — холодно парировала Кэссиди. — Бежать за ними сейчас? Не зная, во что мы ввязываемся? Что мы сделаем? Если хочешь присоединиться к Адриану — вперед, я держать не стану, но меня во все это впутывать не надо.       Дэмиан, который до этого момента молчал, вдруг произнес:       — Она права. Сначала нам нужно узнать, что такое «Колыбель».       Он подошел к стеллажу, где стоял Ленштейн, и провел пальцами по корешкам книг.       — И боюсь, ответы находятся прямо здесь.       — В таком случае, — Кэссиди методично осмотрелась вокруг, — предлагаю не терять времени.       Она потянулась к первой книге, на которую указывал Ленштейн. Старинный фолиант поддался с неохотой, словно не желая раскрывать свои секреты. Гвен включила фонарик, и пять силуэтов склонились над раскрытыми страницами, на которых бесконечными рядами тянулись имена. Сотни имен.