Пленники рассвета

Тогда

      Свеча тает. Капли — маленькие луны — падают на ладонь. Горячо. Не плакать. Марта знает, что нельзя плакать. Не сегодня. Особенно не сегодня.       Воздух густой, чужой. Не как в комнате с кроватями, где пахнет мокрыми простынями и затхлостью. Здесь тяжесть оседает на кожу, забирается в легкие. Ладан? Так называется этот запах, который проникает всюду, даже под платье цвета выцветшей маргаритки.       Тени на стенах — длинные, изломанные. Шепчутся. Они всегда шепчутся, когда думают, что Марта спит. Но она не спит. Никогда не спит, когда приходят старшие.       «…особенная… сосуд… дар…»       Женщина с запавшими глазами смотрит на Марту так, словно видит что-то внутри ее головы. Что-то между зрачком и затылком. Что-то, чего сама Марта никогда не понимала. Женщина шепчет слова, которые складываются неправильно, будто буквы перепутались. Руки сложены домиком. Молится. О даре. О служении.       Какой дар? У Марты нет подарков. Только платье, которое велико на два размера, и лента в волосах, которая все равно выпадает.       Круг. Они стоят кругом. Марта в центре. Свет качается, стены кружатся, голоса плывут.       И вдруг — рука. Теплая. Большая. Не как руки женщины, не как руки смотрительницы. Рука, которая не хочет брать, а хочет удержать.       — Пока не время, — голос глубокий, спокойный как озеро в безветренный день.       Лицо размыто. Только глаза ясные. Как у ее верного друга. Точно такие же глаза, думает Марта, хотя еще не знает, кто он такой, помнит лишь обрывками его звонкий смех, помнит, как он протянул ей куклу.       Потом — темнота. Не та, от которой страшно. Та, в которой прячутся, когда вокруг слишком много всего.       А утром — снова комната с кроватями. Все как всегда. Но что-то изменилось. Теперь старшие смотрят иначе. Теперь она не просто Марта. Она — сосуд. Что-то для потом. Что-то, что берегут.       Капли воска застыли на ладони. Марта рассматривает их, не стирает. Они — единственное доказательство, что ночь была настоящей. Что рука была настоящей. Что глаза цвета озера не приснились.       Пока не время.

Сейчас

      Луч фонарика Гвен прорезал темноту, создавая хрупкий круг света, отделявший пятерых от остального мира, словно крошечный остров посреди черного океана. Кэссиди держалась чуть впереди, изучая рукопись с научной отстраненностью археолога.       — Это слишком странно, — прошептала Марта, нервно теребя прядь каштановых волос. Ее обычно розовые щеки сейчас побледнели, и россыпь еле заметных веснушек на них казалась темнее, чем обычно. — Мы приехали в лагерь только три дня назад, и уже…       — Тише, — оборвал ее Зак, его голос был неожиданно серьезным для человека, который в нормальных обстоятельствах редко говорил без шутки или сарказма. — Давайте просто посмотрим.       В пыльной тишине библиотеки, заброшенной и забытой, как и большинство мест, предназначенных для чтения, они склонились над книгой, чьи страницы пожелтели от времени. На первой из них аккуратным, почти неестественно совершенным почерком была выведена дата: «1894».       — Более века назад, — прошептала Гвен, ее палец замер в миллиметре над строкой, боясь коснуться хрупкого пергамента. — И имена… двенадцать имен.       Кэссиди, методично и невозмутимо, перелистывала страницы, и перед их глазами проходили десятилетия, отмеченные одним и тем же: датой с интервалом в десять лет и списком из двенадцати имен — шести мужских и шести женских.       — Здесь определенно есть закономерность, — произнесла Кэссиди тем особым тоном, который использовала, когда факты начинали складываться в логическую картину. — Эта книга — своего рода реестр. Но вопрос в том, реестр чего?       Дэмиан, стоявший чуть в стороне, молчал на протяжении всего исследования. Его силуэт — высокий и угловатый — почти растворялся в тенях, избегая даже скудного света фонарика. Весь его облик — от неизменно черной одежды до глубоко посаженных глаз цвета антрацита — словно предназначался для того, чтобы сливаться с темнотой.       — Посмотрите здесь, — внезапно сказала Гвен, перелистнув на одну из последних заполненных страниц. Ее голос, обычно спокойный и уверенный, сейчас звучал так, словно был на грани срыва. — «2014».       Все как по команде подались вперед, и круг света от фонарика осветил страницу с датой десятилетней давности. Под ней, тем же безупречным почерком, были выведены двенадцать имен. Первые несколько — Джейсон Фирсон, Эмма Джейкобс, Томас Шиндлер — вызвали у них смутное чувство узнавания.       — Исчезнувшие дети, — прошептала Марта, и ее голос дрогнул, как натянутая струна. — Я видела их имена в пещере и… — она запнулась, искоса глядя на Дэмиана.       — Шесть мальчиков, шесть девочек, — произнес Зак, его обычно живые карие глаза теперь казались черными от расширившихся зрачков. — Как и везде в этой книге. Я знал, что это не просто несчастный случай…       Повисла тишина, нарушаемая только их дыханием и едва слышным шорохом страниц. Каждый из них понимал, что они столкнулись с чем-то гораздо более зловещим, чем могли предположить, отправляясь на летние каникулы в лагерь с претенциозным названием и старомодным шармом.       — Книга жертв, — произнес Дэмиан, нарушив молчание. Его голос — глубокий и неожиданно мелодичный — прозвучал так отчетливо в тишине, что все вздрогнули.       В самом низу страницы стояло одно-единственное имя, выведенное особенно яркими чернилами, которые, казалось, еще не полностью высохли.       «Дэмиан Кросс».       Четверо застыли, медленно поворачивая головы к пятому участнику их группы. Дэмиан стоял неподвижно, его лицо впервые за все время выражало эмоцию — смесь узнавания и странного удовлетворения.       — Дэмиан? — тихо взмолилась Марта. — Что здесь происходит?       Все взгляды были прикованы к Дэмиану, чье имя только что видели в загадочной книге списков, уходящих на столетие в прошлое. В списке, который, казалось, отмечал тех, кто исчезал.       А Дэмиан смотрел прямо перед собой, легкая улыбка играла на его губах, словно он наконец-то увидел то, что ждал всю жизнь.