Пленники рассвета

Тогда

      Чего вы боитесь больше всего?       — Проиграть, не достичь своей цели.       Вы когда-нибудь теряли кого-то?       — Вопрос неоднозначен. Люди исчезают. Я называю это реорганизацией связей. Никакой трагедии.       Вы бы солгали ради победы?       — Конечно. Победа — это результат расчета, а не моральных импровизаций.       Вам приходилось причинять боль?       — Физически — нет. Психологически — возможно. Не специально, просто… как побочный эффект.       Как вы относитесь к предательству?       — Я не использую эмоциональные ярлыки. Есть действия и последствия. Обман доверия — проблема доверившегося.       Что бы вы сделали, если бы оказались один на один с выбором?       — Приняла бы решение. Быстро.       Вы верите в справедливость?       — Она существует только как концепт. На практике — нет.

Сейчас

      Кэссиди сидела на краю кровати, сложив ноги в абсурдно детской позе, пальцы обхватывали собственные лодыжки с неестественной крепостью утопающего. В тусклом свете её силуэт казался нарочито статичным, будто фигура на полотне старого мастера, помещённая среди хаоса современности. Ее дыхание выдавало привычку к самоконтролю, которая теперь, в этой комнате, в этот час, превратилась в единственный оплот рациональности. Она собирала звуки их дыхания, как коллекционер — редкие экземпляры для своей коллекции. Финн — его прерывистые вдохи напоминали сломанный механизм, рвущийся сквозь собственную неисправность. Марта, с ее долгими, мучительными паузами, словно каждый раз она сомневалась, стоит ли продолжать жить. Дыхание Гвен — тихое, почти неразличимое, похожее на шелест страниц запретной книги, которую с упоением читают под одеялом в темноте. Дэмиан походил на статую — он будто и не дышал вовсе. Все это складывалось в жуткую симфонию тревоги, которую Кэссиди слушала с отстраненным интересом патологоанатома. Зак метался по комнате, как актер второго плана, отчаянно пытающийся привлечь внимание к своей незначительной и до боли клишированной роли. Его показная небрежность — руки в карманах, натянутая улыбка, нарочито легкомысленные замечания — все это было декорацией, за которой пульсировало нечто первобытное. Не банальный страх — нет, страх был слишком прост для определения того, что излучал Зак. То был жар одержимости, того особого безумия, которое загорается в человеке, когда он оказывается на краю бездны и, вместо того чтобы отшатнуться, наклоняется, чтобы лучше рассмотреть дно.       — Кто-то должен начать первым, а я в меньшинстве, — вздохнул Финн, потирая руки. — Не знаю, что было у вас, но есть ощущение, что вы не поверите, когда я вам все расскажу.       — Поверим, — мрачно отозвалась Кэссиди.       — Весьма самоуверенно… — он мельком взглянул на Гвен, однако та была слишком занята своими мыслями, чтобы обратить внимание на этот короткий жест, исполненный мольбой о помощи.       — Вы с ней были знакомы вне лагеря? — вдруг спросила Кэссиди. — Ты и Гвен.       — Нет, — одновременно ответили они.       — У тебя — кулон с логотипом лагеря, а у Финна тоже был какой-то сувенир…       — Это неважно. Важно то, что под лагерем огромная сеть тоннелей. Там есть комнаты… Много запертых комнат, которые я не успел посетить. Еще там множество выходов в разные части лагеря, громадная библиотека, пещеры, подводные гроты… Они называют это место «Колыбелью».       — Да, мы там были, а ты сам как уда попал? — нетерпеливо спросил Зак. — Еще и с Ленштейном.       — Вы там были?..       Кэссиди одарила Зака самым обжигающим взглядом, на который только была способна, однако парня это никак не остановило.       — Да, видели тебя. Говори.       — Когда вы меня оставили в хижине, пришел Ленштейн и предложил показать мне это место.       — Так просто? — уточнила Кэссиди. — Ты сам вызвался остаться, а он просто отвел тебя туда?       — Да, — ровно ответил Финн. — Я не понимаю, с чего у вас такое отношение к этому.       — С чего бы начать… — протянул Зак. — Во-первых, у нас тут два трупа за день. Один физический, второй… не совсем.       — Что? — вскинул брови Финн.       — Мы нашли Адриана, — тихо произнесла Гвен. — Он мертв.       Она сидела на полу, подперев спину о стену. Колени прижаты, руки сцеплены. Только глаза — живые, колющие, как стекла в песке.       — Это был не несчастный случай, — подтвердила Кэссиди. — До этого он провалил испытание. По крайней мере, нам так сказал Ричард. Возможно, есть какой-то отбор или отсев… Критерии пока не особо понятны. Надо найти кого-то из его отряда и выяснить подробнее, что произошло.       — Это важно? — перебил Зак. — Он мертв. Мы — живы. Вопрос — как остаться такими. Может, пора начать думать как крысы на тонущем корабле. Где выход?       — Выход? — устало спросила Гвен. — Связи нет, паром прибудет только в конце смены, до берега слишком далеко… Похоже, что если мы крысы, то уже давно раздавлены мышеловкой. Мы не знаем, как точно устроен остров, — Гвен зажала пальцами переносицу. — Карты тоннелей у нас нет. Ничего не работает.       — А если где-то есть радиостанция? — внезапно произнес Финн, не поднимая глаз от выщербленного пола. Его голос, тихий и задумчивый, прозвучал как камень, брошенный в стоячую воду их коллективного отчаяния. — Старая, аварийная. В любом лагере должна быть точка экстренной связи. Для медиков, для спасателей, для технической связи — что угодно.       Гвен изогнула бровь — жест, несущий в себе весь скептицизм человека, научившегося не верить в спасение.       — Думаешь, они оставили ее работающей?       — Думаю, могли не успеть отключить. Или думали, что никто не найдет. Или она работает по коду, — Финн пожал плечами с видом человека, рассматривающего шахматную доску после серии катастрофических ходов. — А у нас есть мозги. Придумаем что-то.       Кэссиди подалась вперед, ее глаза вспыхнули тем особым светом, который появляется у людей, когда они вдруг видят тропинку среди бескрайних болот безнадежности.       — Нам нужны ориентиры, — голос ее стал тверже, словно сама мысль о действии придавала ей сил. — Мы знаем, где главный корпус. Где общие маршруты. Где трап к воде. Нам надо выяснить: есть ли технические зоны. Склад, серверная, мастерские. Что-то из этого должно быть.       Марта сидела неподвижно, как изваяние из мрамора и тревоги. — Риск, — произнесла она с той особой тяжестью, которая бывает у людей, уже представивших худший исход.       — Если поймают — это будет последнее, что мы сделаем.       — А сидеть и ждать, пока нас выберут по одному — не риск? — слова Гвен прорезали тишину, как осколок стекла. В ее голосе звенела ярость загнанного зверя. — Да пусть лучше я потеряюсь в лесу и умру с голоду, чем спокойно дождусь чьей-то руки на горле.       — Мы могли бы… — Дэмиан замолчал, подбирая слова с осторожностью сапера, — …сделать карту. Свою. Пока передвигаемся. Отмечать, где были. Как в квесте.       — Это опасно. Если найдут… Если поймут, что мы что-то планируем — нам конец, — Кэссиди сделала паузу, и в этой паузе был слышен треск хрупкой надежды, сопротивляющейся реальности. — Но и единственный шанс. Делать это умно, по очереди, не на виду. Делать вид, что просто ходим, исследуем, интересуемся.       — Может, среди технических построек есть и антенна, — произнес Финн с тем особым спокойствием, которое появляется, когда человек рассматривает единственную соломинку для утопающего. — Даже нерабочая. Если доберемся — можно попытаться восстановить. Связаться с берегом.       — Или хотя бы отправить сигнал. Координаты. Что-то, что заставит кого-нибудь проверить нас.       — До тех пор, — низким голосом произнесла Кэссиди, оглядывая каждого. — Мы должны делать вид, что все в порядке, что мы не знаем ничего и по прежнему подчиняемся общим правилам. Нельзя обсуждать ничего про наш побег вне стен этого домика.       — Но тут тоже обсуждать нельзя, — внезапно произнесла Марта.       — Почему?       — В часах была камера, — прошептала она. — А это значит, что где-то могут быть микрофоны.