Пропущенный ужин

Было бы ошибкой сказать, что он совсем не ожидал этого. Когда находишься в отношениях с тем, кто прежде был оперативником Обсидианового ордена, всегда поневоле ожидаешь чего-то… похожего. Никогда нельзя быть уверенным в собственной безопасности. Но всё-таки Джулиан не мог не признать, что его застали врасплох. Пусть он проснулся в собственной постели, это совершенно ничего не значило, поскольку на нём абсолютно точно не осталось его любимой синей пижамы, а ещё — вероятно, эта деталь могла считаться наиболее важной! — он был накрепко связан. Не просто так, а буквально распят на постели самым откровенным образом. В спальне было жарко, однако Джулиан всё равно ощутил, как по коже крадучись пробирается будоражащий холодок, от которого повсюду возникают мурашки — на руках и на бёдрах, даже, кажется, на груди. — Гарак! — возмутился Джулиан мгновенно — точнее, сразу как закончил с полной инспекцией собственного тела. — Как это понимать? У него не было сомнений, кто мог бы устроить такое форменное безобразие. А главное — кому удалось бы подобраться к нему так близко и не разбудить. — Вам не следует разговаривать со мной в таком тоне после того, как вы пропустили наш ужин, — Гарак, конечно, сразу появился в поле зрения. Он был полностью одет, что возмущало даже больше, чем холодный голос. Нечитаемое выражение лица и суровый взгляд дополняли картину, показывая, что молить о пощаде сегодня бессмысленно. Джулиан готов был признать, что действительно нарушил некоторые договорённости, но… — Вы же знаете, на станции едва не началась эпидемия, мне пришлось работать… — и тут он замолчал, потому что вкрадчиво мягкое и обманчиво нежное прикосновение к внутренней поверхности бёдер в одну секунду выбило из него дыхание. Ему пришлось судорожно втянуть воздух, чтобы добавить одно  нелепое и абсолютно ничего не значащее в контексте слово: — Сверхурочно… — Вы пропустили не только этот ужин, — выделил Гарак «этот», — но и предыдущий, — голос Гарака стал ледяным и совершенно спокойным. Это спокойствие когда-то заставляло попавших к лучшему дознавателю Обсидианового ордена в руки рассказывать буквально всё, не останавливаясь ни на мгновение. Рассказывать, зная, что и полное признание не принесёт никакого снисхождения. Это — и пронзительный взгляд, такой, что если бы на Джулиане ещё оставалась какая-то одежда, он мог бы срезать её как скальпелем, заставив беззащитно обнажиться кожу. Джулиан едва справился с собой. — Но послушайте, Гарак… — он начал не слишком уверенно. Однако ему снова не удалось договорить, потому что пальцы прошлись по самому нежному и чувствительному месту прямо под мошонкой, но не доходя до столь жаждущего внимания входа. Прикосновение, ясно показывающее, кто сегодня задаёт тон беседе. — И тот, что был до него, тоже, — довершил Гарак сурово, как будто оглашал приговор. — Вы заслуживаете наказания. — Да, — вот тут Джулиан был с ним согласен. Он совершенно точно заслуживал наказания. Его фантазия терялась в многообразии образов, каким оно, это наказание, может быть. Гарак сделал шаг вперёд, и его пальцы, прежде располагавшиеся в стратегически важном регионе, немедленно скользнули выше, почти не касаясь кожи. Джулиан ощутил только движение воздуха и лёгкое предвкушение, когда ладонь пронеслась над животом к груди. Немедленно захотелось, чтобы это превратилось в полноценное прикосновение, но Гарак не собирался его баловать. Его лицо застыло в крайнем сосредоточении, и только немного потемневшие гребни выдавали, что ему не так уж безразличен отдельно взятый доктор Звёздного флота. Джулиан сглотнул. — Что вы намерены сделать со мной? — А чего, как вы думаете, вы заслуживаете?.. — голос Гарака снова покорил мягкими завораживающими нотками. Джулиан прикрыл глаза, потому что на миг показалось, что сами звуки скользят по его телу, немедленно вызывая ответные импульсы. Как кусочек льда, тающий на коже и оставляющий влажный заманчивый след, к которому хочется немедленно прикоснуться языком. — Вашей… — Джулиан задохнулся от нового, едва ощутимого прикосновения, на этот раз к соскам, — бесконечной… безжалостности. — Как грубо, — отметил Гарак. — Но действительно… — он сделал короткую — на вдох — паузу, и Джулиан заметил, как набирают угольный оттенок гребни, — ни капли снисхождения. Если бы Джулиан мог, он повторил бы это вслух, но вместо того в нём многократным эхом и волной мурашек по телу прокатилось «Ни капли снисхождения». Гарак, похоже, не спешил раздеваться сам, быть может, ничего подобного и вовсе не было в его планах, и Джулиан следил за ним из-под полуприкрытых век с любопытством, изрядно подогреваемым возбуждением. Несмотря на то, что он совершенно не выспался, взбудораженное сознание было чётким и ясным, каждый жест Гарака, каждое его движение намертво отпечатывались в памяти. Ненадолго Гарак оставил Джулиана связанным изнывать на постели, а сам отступил куда-то в ту часть комнаты, которую сейчас Джулиан никак не мог увидеть. Он прекрасно знал, что там прятался комод в кардассианском стиле, хранящий множество весьма интригующих вещей. Раздалось несколько шорохов, которые только дополнительно подталкивали фантазию, но угадать по ним, что именно происходит, не вышло. Джулиан чувствовал себя натянутой струной, дрожащей в предвосхищении прикосновений музыканта. Но наказание не было бы наказанием, если бы он мог точно предсказать, что произойдёт дальше, а томительных мгновений неизвестности оказалось бы меньше. Наконец Гарак вновь появился прямо перед ним, на этот раз с флаконом в руках. Кардассианская культура была многогранной и сложной, с одной стороны, очень практичной, рациональной и строгой, с другой — таила целый пласт тонких смыслов и взаимосвязей, с которыми трудно было соприкоснуться тем, кто хотел лишь поверхностного знакомства. Отношения с кардассианцем, пусть и давно живущим вне привычного мира, постепенно подталкивали Джулиана ко всё новым и новым восхитительным открытиям. И когда на кожу упали первые капли нежно пахнущего тёплого масла, специально согретого в небольшом приборе, ведь кардассианцы с их прохладной кожей не могли бы придать ему нужную температуру ладонями, Джулиан в полной мере проникся некоторыми аспектами этой культуры, которые прежде они с Гараком только обсуждали, но не привносили в привычную им обоим жизнь на DS9. Золотистые капли потекли с груди к животу, пока Гарак сосредоточенно оставлял ещё и ещё, но теперь уже на бёдрах. Это напоминало подготовку к массажу или чему-то подобному, и Джулиан готов был взорваться от нетерпения. Но наказание есть наказание, оно не может не изматывать и не истязать, верно? Гарак отступил, чтобы убрать флакон. Несколько томительных мгновений капли путешествовали по коже Джулиана самостоятельно. Это масло долго хранило тепло, нисколько не остывая, а может, даже становясь горячее, ведь сам Джулиан был далеко не так прохладен, как кардассианец. Казалось, можно даже ощутить тяжесть каждой капли, возбуждающее жжение, совсем лёгкое, скорее будоражащее, чем приносящее дискомфорт! — Гарак, что… вы намерены делать? — подал голос Джулиан, внезапно подумав, что его могут вот так оставить слишком надолго. Но в этот момент — вместо ответа, очевидно, — Гарак всё же подступил к постели снова. Его ладони опустились Джулиану на грудь, соприкоснулись с маслом, побежали по грудным мышцам, проминая и словно бы обещая что-то большее. В сочетании с непроницаемым выражением лица Гарака эти ощущения одновременно и возбуждали, и вызывали едва заметную панику. Джулиан отогнал мысли о том, что никогда нельзя знать заранее, что отношения непоправимо изменились и оперативник Обсидианового ордена решил так изысканно проститься с тобой. Джулиан не стал вступать с собой в спор на этот счёт, отпустив эти мысли и отстранившись от них. Он попытался просто чувствовать — ведь плавные текучие движения, нежные прикосновения, жар от как будто бы разгорающегося на коже золотистого масла действительно стоили того, чтобы проникнуться ими полностью. Стало чуть сложнее дышать, немного изменились очертания самой комнаты, освещение — Джулиан отмечал это почти бессознательно и не анализировал дальше. В конце концов его тело превратилось в один тонко настроенный сенсор, способный только воспринимать. Постепенно Гарак от груди перешёл к животу, спустился ещё немного ниже и некоторое время уделял внимание исключительно бёдрам, особенно внутренней их части. То едва ощутимые, то полные силы надавливания и сжатия, поглаживания и похлопывания, даже щипки расслабляли мышцы, и скоро Джулиан готов был сравнить с себя с сосудом, постепенно заполняющимся золотистым маслом, только это масло в телесном воплощении оказалось негой, которая полностью лишала желания сопротивляться. Разгорячённый всем этим Джулиан понимал, что его тело ничего не скрывает, явственно демонстрируя, насколько ему нравится происходящее. Однако было одно небольшое но — то, что больше всего жаждало внимания, пока не получило ни одного, даже самого лёгкого касания. И ему хотелось напомнить Гараку, что не следует упускать эту часть человеческого тела из виду. Но Джулиан сдержался, не желая так откровенно признаваться в слабости, недостойной аугмента. Пальцы Гарака в очередной раз пробежали совсем близко, и Джулиану пришлось закусить губу. О, он прекрасно понимал, что каждое движение, каждое соприкосновение призваны взрастить в нём желание. Это был вовсе не расслабляющий массаж, но нечто вдохновляющее, наверняка провоцирующее. Однако любая мольба будет пресекаться тем самым взглядом, что сопровождал фразу «Ни капли снисхождения». Он бесконечно виноват перед Гараком, в конце концов долгое время их встречи на ланчах и ужинах были чем-то абсолютно неприкосновенным, чему не могли помешать никакие случайности. Он нарушил договорённость и должен за это поплатиться, а все эти распаляющие мгновения призваны объяснить ему, сколь многое он теряет, когда… В очередной раз перехватило дыхание. Джулиан словно на миг утратил понимание, где начинается и кончается его тело. Казалось, он способен теперь ощутить не только то, как пальцы Гарака текут по его коже, но и то, какой горячей кажется эта кожа самому Гараку. Сводящее с ума ощущение схлынуло, но всё равно как будто бы не ушло до конца, только потеряло в интенсивности, и ещё больше захотелось, чтобы Гарак наконец перестал только дразнить, чтобы он… чтобы он… Инстинктивное движение бёдрами, столь естественное и всегда дававшееся ему легко, непостижимым, совершенно абсурдным образом сейчас отчего-то оказалось невозможным. И дело было даже не в том, что верёвки сдерживали его со всей обстоятельностью и надёжностью, но скорее в том, что Джулиан сам уже не владел своим телом нисколько, ни одна мышца не собиралась отвечать на его приказы. Переизбыток ощущений вкупе с осознанием этого простого факта заставил на миг оказаться на грани — и так и не упасть за неё. Джулиан простонал слишком громко, разбивая мягкость кутающей их тишины. На мгновение ладонь Гарака легла ему на губы, заставляя его проглотить последний звук. В этом не было нужды — каждые апартаменты на станции были надёжно звукоизолированы, — но почему-то только сильнее взбудоражило. На губах тоже остался след золотистого масла. И в тот же момент прикосновения прекратились. — Знаете, Джулиан, на Кардассии в древности существовало множество любопытных ритуалов и традиций. Краеугольным камнем клингонской культуры, как вы наверняка помните, считается честь, а для кардассианца крайне важно подтвердить, что он достоин… — голос Гарака вплёлся в сознание Джулиана как будто бы исподволь, словно был всего лишь шёпотом, но таким влекущим и важным, что скоро стало невозможно к нему не прислушиваться. — Государства?.. — попытался угадать Джулиан, хотя мысли его в тот момент были далеки от тонкостей культурного обмена. Он нашёл Гарака взглядом — тот вытирал масло с пальцев белоснежной салфеткой. Услышав его, Гарак негромко рассмеялся, и его ладони вернулись на тело Джулиана, прошлись ласкающим кратким движением по выступающим подвздошным костям. — Разумеется, — подтвердил он, но в том, как это было произнесено, Джулиан почувствовал насмешку. Он определённо не угадал, но следующая его мысль тут же стёрлась насыщенным и ярким ощущением, которого он ждал, которого он жаждал, которое он предвкушал так давно. Гарак сжал его член у основания. Казалось, целую вечность ничего не происходило, лишь накатило головокружение, комната шатнула и поплыла, и только Гарак остался незыблемой и недвижимой точкой отсчёта. Джулиан смотрел на него из-под полуприкрытых век, понимая с невероятной ясностью, что в данную минуту абсолютно не способен разделить образ Гарака — его возлюбленного, простого портного и прекрасно ориентирующегося в литературе собеседника — и образ Гарака-дознавателя Обсидианового ордена, решившего использовать на нём одну из лучших своих техник допроса. Следующее движение разбило реальность Джулиана на части, под веками то ли стало непроглядно темно, то ли вспыхнул ослепительный свет. Гарак повёл пальцами вверх по стволу, сжимая крепко и уверенно, пока не достиг головки, а затем, оттягивая кожу, эти же пальцы заскользили вниз, обрушивая заодно и Джулиана в новую невыразимую бездну, где нестерпимое возбуждение мешалось с бесконечностью удовольствия. Но не полного, не доведённого до конца, мучительно несовершенного. У Джулиана пересохло во рту. Это было медленно, плавно — чересчур медленно и слишком плавно — чтобы он мог получить разрядку, испытать катарсис, умереть и возродиться фениксом. Но в следующий момент движения стали резкими, рваными, потеряли чёткость и структуру. Избавились от ритма, к которому Джулиан мог бы постепенно привыкнуть и потому неминуемо оказаться за чертой. Если бы это была музыка — то джаз в самом сумасшедшем своём проявлении, если цвет — то с витража времён Евгенических войн, за которым встаёт рассветное солнце, превращая мешанину красок в нестерпимо сияющую, пока разница между оттенками полностью не исчезнет. Невозможность выгнуться, податься вперёд, сосредоточиться создавали иллюзию, будто Джулиан запечатан в собственное тело, как в мягкий воск. Способный чувствовать, но не действовать, воспринимать, но не контролировать, принимать, но не участвовать, полностью отданный на милость своего мучителя, воплотившего в себе одном сторону обвинения, суд и палача. Когда ритм снова обрёл плавность и стройность, Джулиан смог лихорадочно быстро вдохнуть разгорячённый воздух. Он не сумел бы сказать точно, вырывались ли у него стоны, вздохи или мольбы всё то время — непостижимо продолжительное и невыразимо краткое, — пока пальцы Гарака играли с его телом и чувствами столь порывисто и резко. Но теперь совершенно точно с губ сорвался протяжный всхлип. Джулиан почти готов был умолять, но… «Ни капли снисхождения», — вспыхнуло под веками, как будто Гарак не произнёс, а начертил эти слова в воздухе. Ещё мгновение он балансировал на грани в надежде, что сейчас наказание закончится и ему позволено будет… Но нет, ритм опять сломался, сменился, переродился во что-то, чему Джулиан не смог найти подходящего описания, и осталась лишь нестерпимая жажда вбиться в ласкающую ладонь, воплотить которую ему что-то мешало. Золотистое и нежно пахнущее тёплое масло… Джулиан поначалу решил, что легчайшее жжение выдаёт присутствие в нём афродизиака, но, похоже, Гарак избрал иную тактику, куда более изощрённую, дерзкую и практически затрагивающую его, Джулиана, поле деятельности! К сожалению, задержаться на этом мыслью хоть немного дольше не получилось, ведь в этот момент сжимавшие кольцом пальцы исчезли, и осталось только мягкое массирующее прикосновение подушечек к головке, а затем — ощущение того, как капля горячего масла стекла по уздечке. О, если бы это было реально, Джулиан кончил бы немедленно… но такого права он сегодня был лишён. Вдруг сознание показалось до невозможного ясным, и в этой невероятной чистоте восприятия Джулиан понял — снова масло?.. Если он действительно разобрался в том, как работает этот наркотик, то это значило… — Гарак?! — возмутился Джулиан, но голос его прозвучал неубедительно, даже слабо и с лёгкой хрипотцой, как будто бы он успел сорвать его и сам не заметил когда. — Вы ведь согласились, мой дорогой, что я должен быть бесконечно безжалостным, — на мгновение Гарак склонился к самому его уху, и дыхание прошлось по мочке непривычно горячей волной, отчего Джулиан прокусил губу до крови. Заметив это, Гарак слизнул выступившую солёную каплю, но не продолжил поцелуем, чего Джулиан на самом деле хотел бы, а только отстранился, возвращаясь к пытке. Умелые пальцы Гарака не раз и не два доставляли Джулиану удовольствие, и он, казалось, до мельчайших нюансов выяснил, что именно они умеют и как быстрее найти путь к наслаждению. Но то, что Гарак творил с ним прямо сейчас, нисколько не походило на прежние ласки. С одной стороны, Гарак как будто бы вёл его прежней тропой к самому пику, с другой — бесконечно дразнил и обманывал снова и снова, как болотный огонёк, уводящий в топи фрустрации. Непредсказуемость обращалась уколом разочарования, от которого не получалось добраться до вершины ощущений. Сколько вообще можно безопасно балансировать на грани? Как долго каждый возбуждённый нерв в его теле сможет выдерживать подобную интенсивность? Как скоро жажда удовольствия обернётся желанием избавления? Если бы только Джулиан был способен сконцентрировать внимание на этих вопросах! Но он тонул в обрушивающихся и сотрясающих его тело ощущениях и никак не мог противостоять им, а Гарак не торопился действительно ему помочь. Да и зачем палачу помогать своей жертве? «Ни капли снисхождения». Кажется, прежде Джулиан не задумывался о том, насколько серьёзен был Гарак, когда произносил эти слова. Правая рука Гарака неутомимо двигалась, сжимая член Джулиана плотно и жарко, левая же в какой-то момент переместилась к яичкам, и новые ощущения не заставили себя долго ждать. На грани болезненных, они и отвлекали внимание, и подталкивали куда-то ещё, к новым горизонтам удовольствия. Удовольствия ли? Или, может, невыносимой муки, просто Джулиан уже не в силах был их отличить? Когда приятные ощущения намертво сплавились с болью, а их интенсивность стала настолько огромной, что, казалось, дальше её невозможно было бы воспринимать, в голове Джулиана не осталось ни одной связной мысли. Он чувствовал себя кипящим вулканом, который всё никак не мог извергнуть из себя поток раскалённой лавы. Должен ли Гарак отдать какую-то команду, чтобы это произошло? Или, быть может, его движения, снова опасно медленные, должны резко ускориться? Какой малости не достаёт, чтобы наконец перебороть воздействие наркотика и получить долгожданную и буквально жизненно необходимую разрядку?! И в этот самый момент он почувствовал, как где-то глубоко внутри просыпается абсолютная уверенность, что ему не требуется чьё-то разрешение. Подкреплённая ощущением собственного совершенства и интеллектуального превосходства тёмная половина Джулиана была убеждена, что достойна получить наивысшее наслаждение прямо сейчас. Прежде Джулиан не стремился полагаться на эту свою сторону, предпочитая прятать её от чужих глаз и никогда не прибегать к её помощи, но обстоятельства задавали тон и она выступила вперёд. И вот это произошло, всё его тело сотрясла сладкая судорога, он изливался в ладонь Гарака так долго и так обильно, что капли горячей спермы растеклись даже по животу и успели начать остывать. В накатившем наслаждении он потерял очертания комнаты и собственного тела, оказался ослеплён и оглушён, утратил на какое-то время представление о самом мироздании, пока всё это не пересобралось заново, оставив его на промокших от пота простынях в жаркой спальне их с Гараком апартаментов на станции DS9. Когда Джулиан немного пришёл в себя и отдышался, а главное — сумел сфокусировать внимание на Гараке, он не удержался от замечания: — Вы накачали меня наркотиком, а ведь уже завтра я должен продолжить работу. — Насколько я знаю, устав Звёздного флота не запрещает участия в ритуалах, связанных с особыми культурными традициями, — Гарак чуть приподнял надбровные гребни, — если это необходимо. — О каком ритуале и какой необходимости вы говорите? — Джулиан предпочёл бы привстать на локтях, но тело всё ещё подозрительно его не слушалось. — Разумеется о ритуале то’ка. Не все способны пройти это испытание и выжить, — произнёс Гарак, ничуть не улыбаясь. — Но вы же всё-таки аугмент и так провинились передо мной, что это достойное наказание для вас. Вы сами согласились, что это необходимо. Джулиан в ту же секунду подумал, что не зря ему в голову прежде пришло, что всё это так похоже на завуалированное прощание. Но не слишком ли большая цена за пропущенный ужин?.. Да даже если и три!.. — Гарак, вы… — но в этот самый момент сухие и прохладные губы коснулись его собственных. Нет, Джулиан не питал иллюзии, будто его простили, совсем нет, но, похоже, прямо сейчас конфликт был абсолютно точно улажен. А что же это за ритуал, он мог узнать и позднее.