never fear the thing you feel

      Лето искренне не ожидает снова встретить девчонку после того, как вернул ее отцу. Ну, если ее отец останется в Каэр Морхене, Лето, конечно, предполагает, что увидит ее снова, но люди — особенно маленькие дети — обычно не бегут к ведьмакам. Да и зачем ей искать его? Он всего лишь напоминание о, вероятно, самых страшных неделях ее жизни.       Поэтому он действительно удивлен, когда через неделю после возвращения из всей этой заварушки в Лейде, пересекая двор от кузницы, он видит, как маленькая фигурка несется по булыжникам и вцепляется ему в ногу, держась удивительно крепко для своих размеров.       Юлита смотрит на него, моргает и улыбается, сияя беззубой улыбкой — настолько поистине счастливой, что это сбивает с толку. Лето замирает. Он не знает, что делать с маленьким ребенком! Да, он нес ее из Лейды, но тогда она бóльшую часть времени либо молчала, оглушенная страхом, либо спала.       — Эй, — наконец выдает он. — Где твой… твой па?       — Вон там, — щебечет девочка, на секунду отпуская ногу Лето, чтобы махнуть рукой куда-то себе за спину, а потом снова цепляется за него. Лето поднимает взгляд и видит Яна, стоящего в дверях крепости. Тот улыбается и выглядит совершенно расслабленным, как будто его совсем не тревожит вид собственной дочери, висящей на ведьмаке.       — Э-э… — Лето хмурится, снова глядя вниз на ребенка. — Ладно. Эм… чего ты хочешь?       — Хотела тебя увидеть, дя-дя Лето, — отвечает Юлита.       Лето чувствует себя так, словно его в лоб шарахнуло оглушительным Аардом Эскеля.       — Что, — хрипит он. Ян, видимо, замечает его панику; мужчина быстро сходит по ступеням и, опустившись на одно колено, мягко отрывает Юлиту от ноги ведьмака.       — Ну хватит, дорогая, ты поздоровалась, теперь давай отпустим дядю Лето, чтобы он мог заняться своими делами, — говорит он, и это не помогает, потому что — что он вообще делает? Учит свою дочь называть Лето дядей, будто он того стоит, будто его можно считать семьей, будто он не такой же запятнанный кровью убийца, как и каждый ведьмак из его Школы?       Лето не убегает — ведьмаки вообще ни от чего не бегут, — но уж точно уходит быстрее, чем готов признать.       Наверняка, думает он, безопасно устроившись в одном из самых горячих источников в окружении своих собратьев, на этом все и закончится. Юлита больше не станет так делать.       Но именно это она и делает.       Каждые три-четыре дня, стоит Лето заняться своими, боги побери, делами, как откуда-нибудь вылетает эта крошечная светловолосая молния, цепляется ему за ногу, и он снова оказывается в ловушке, вынужденный беседовать с пятилеткой, пока не явится ее отец, чтобы снова отцепить ребенка от ноги Лето и увести прочь. И она все время называет его дядей.       После четвертого раза Лето идет искать Яна и находит его в захламленном кабинете, который раньше принадлежал Эскелю. (Эскель выглядит куда менее напряженным в последнее время, ведь теперь у него есть настоящий управляющий, который взял на себя обязанности, ранее лежавшие на его плечах. Не то чтобы Лето заботился о ведьмаке-Волке, но меньше стресса в совете Владыки — это всегда к лучшему.)       — Что за хрень? — грубо требует он.       Ян поднимает взгляд из-за стола и даже не дергается от того, что Лето нависает над ним.       — Сэр?       — Не сэр, я тебе не сраный Грифон, — огрызается Лето, отвлекаясь на секунду, а затем, тряхнув головой, возвращается к главному. — Почему, черт возьми, ты позволяешь своей дочери обнимать меня?       — Юлита тебя очень любит, — невозмутимо отвечает Ян. — Она сказала мне, что это ты убил последнюю из Хозяек Леса; что ты держал ее в безопасности на своих руках, а затем нес всю дорогу до Каэр Морхена. Как она выразилась — ты большой, теплый, сильный и добрый.       Добрый?       — Я не добрый. Я ебаная Змея.       — Ты спас мою дочь и вернул ее мне, — спокойно напоминает Ян.       — Это… это просто… — Лето запинается. — Я просто сделал то, что велел Волк.       — Если ты действительно хочешь, я скажу ей, чтобы она перестала тебя донимать, — тяжело вздыхает Ян, и от него пахнет грустью.       Никто раньше не грустил из-за того, что их дети не проводят время с Лето. Черт, никто раньше и не подпускал Лето близко к детям, если честно. И… ну.       Не так уж и плохо, когда ребенок обхватывает его за ногу и называет дядей.       Да и было бы жаль ее расстраивать. Юлита всегда так рада его видеть — ее радость такая чистая, что сбивает с толку.       Просто…       — Не знаю, как быть дядей, — наконец признается Лето после слишком долгого молчания.       Ян сочувственно и слегка печально улыбается.       — Я тоже не знал, как быть отцом, когда мы с Розой были благословлены рождением Юлиты. Этому можно научиться, поверь. Просто… будь с ней добр. И никаких ножей, пока ей не исполнится хотя бы десять.       Лето фыркает, неожиданно вырванный из путаницы своих мыслей.       — Никаких ножей, — хрипло соглашается он. — Не раньше десяти.       — Спасибо, — благодарит Ян и… снова пахнет счастьем. Черт бы побрал его за то, что радуется, когда ебаный ведьмак соглашается стать дядей его дочери.       Лето уходит. Ему срочно нужно найти пару Медведей и хорошенько с ними подраться, пока мир снова не начнет казаться хоть немного логичным.

×××

      В следующий раз, когда Юлита выскакивает из-за угла и вцепляется в его ногу, Лето наклоняется и говорит:       — Привет, малыш.       — Привет, дя-дя Лето! — радостно отзывается Юлита, подпрыгивая на месте. Она стоит прямо на его сапоге, но весит-то совсем ничего, так что пусть.       — Я в конюшню иду, — медленно выговаривает Лето. — Хочешь со мной?       — Да! — восторженно вскрикивает девочка.       Лето очень осторожно обхватывает ее за маленькую талию и поднимает на руки, усаживая себе на бедро — он видел, что некоторые женщины так носят своих детей в деревнях. Юлита немного ерзает, пока не устраивается поудобнее — сидеть на доспехах, наверное, не самое приятное, но она не жалуется, — и доверчиво прижимается к его руке, развлекая себя тем, что поочередно стучит пальчиком по заклепкам на его нагруднике, бормоча числа под нос. Лето поднимает взгляд и видит Яна, который наблюдает за ними с удивительно мягкой улыбкой.       — Конюшня, — ворчит Лето. Ян кивает.       — Принеси ее обратно, когда закончите, — отвечает он и скрывается в коридоре. Лето на мгновение теряется, а затем направляется дальше, к конюшням, где Оукс и Зеррит возятся с перековкой лошадей Змей. Блять, если Ян найдет кузнеца — все Змеи в крепости будут ему вечно благодарны. Лошади не слишком жалуют ведьмаков-Змей — что-то в их мутагенах, — и хотя они могут удерживать животных силой, это не доставляет радости ни ведьмакам, ни самим лошадям.       — У тебя четыре раза по двадцать, — сообщает ему Юлита, когда Лето открывает дверь в конюшню.       — Четыре… двадцатки? — переспрашивает он, озадаченно хмурясь.       Юлита тычет крошечным пальчиком в одну из заклепок на его доспехе.       — Один, — считает она, потом переходит к следующей. — Два, три, четыре…       — Восемьдесят, — поспешно перебивает Лето, сообразив, что если не остановит ее — она начнет пересчитывать. — У меня восемьдесят заклепок, малыш.       — Восемьдесят! — победоносно повторяет Юлита. — Восемьдесят — четыре раза по двадцать?       — Ага, — отзывается Лето. Он без понятия, умеют ли такие маленькие дети считать до восьмидесяти. Да и до двадцати-то… Лето не проводит время с мальчишками, что станут ведьмаками — никому не нужно, чтобы он рычал на них, — в конце концов, рекрутов нужно тренировать, а не пугать до усрачки.       — А почему? — спрашивает Юлита.       — Почему… восемьдесят — это четыре двадцатки? — Лето искренне не понимает, к чему она клонит.       — Почему эти? — возмущенно уточняет она, будто это самая очевидная вещь, и снова постукивает по металлу.       — А. Если монстр ударит, он отскочит.       — О-о! — протягивает Юлита.       Оукс и Зеррит тем временем отпускают лошадь и просто пялятся на Лето с откровенным недоумением.       — Лето, — наконец выдавливает из себя Зеррит, — что за хуйня.       — Это плохое слово, — невозмутимо сообщает ему Юлита.       Зеррит раскрывает рот, словно оглушенная рыба, и это, надо признать, чертовски забавно. Оукс с приподнятой бровью смотрит на Лето.       — Откуда у тебя ребенок?       — Дочка Яна. Юлита.       — Так, — тянет Оукс, явно цепляясь за последние крупицы здравого смысла. — И почему ты с ней?       — Э-э… — Лето понимает, что не особо обдумал, как вообще объяснить весь этот цирк.       — Он мой дя-дя, — надменно поясняет Юлита. — А вы кто?       Зеррит беззвучно шевелит губами, явно переваривая слово дядя, как будто никогда раньше и не слышал его. Брови Оукса взлетают практически до самой его лысой макушки, но, собравшись, он протягивает девочке свою грязную руку.       — Я Оукс, а это — Зеррит. Мы… э… братья твоего дяди Лето.       — О! — Юлита наклоняется вперед, чтобы пожать Оуксу руку. Лето чуть крепче прижимает ее к себе. Боги, какая же она юркая. — Мне очень приятно познакомиться, — добавляет она с такой тщательно выверенной вежливостью, что Лето сразу понимает: этому ее научил отец.       — Взаимно, змейка, — ухмыляется Оукс. — Так что, Лето, ты пришел просто похвастаться своей племянницей, или все-таки собираешься помочь?       Лето осторожно сажает Юлиту на охапку сена.       — Сиди тут, ладно, малыш?       — Ладно, дя-дя Лето! — отвечает она, обхватив руками свои колени и с любопытством наблюдая, как трое ведьмаков справляются с перековкой гребаных лошадей. Скорее всего, она узнает много новых плохих слов, но Ян сам виноват, раз доверил ребенка Змее.       Когда они, наконец, заканчивают, Лето отряхивает руки, поднимает Юлиту и направляется обратно в крепость.       — Дя-дя Лето, — тут же чирикает она, едва ведьмак оказывается достаточно свободен для разговора. — А зачем тебе надо было помогать? Мистер Энтони никогда не просил никого помочь.       — Кузнец, что ли? — догадывается Лето. Юлита кивает. Лето пожимает плечами, а Юлита хихикает, когда ее из-за этого подбрасывает. — Лошади не любят Змей. А я — Змея. — Он постукивает по своему медальону. Юлита тут же тянется, чтобы его потрогать.       — Глупости, — уверенно заявляет она. — Я-то тебя люблю. Лошади тоже должны.       — Э-э… — Мозг Лето снова отключается. Я тебя люблю. Будто все так просто. — Ну… они не любят.       Юлита обдумывает его слова на всем обратном пути. Лето опускает ее на пол и исчезает, пока она рассказывает отцу о своем дне.       Он понятие не имеет, что обо всем этом думать. Кроме того, что… ну, это было… не так уж и плохо. Просто чертовски странно.

×××

      Через несколько дней Юлита снова находит его, и он берет ее с собой на прогулку по зубчатым стенам, показывая пастбища, полные лошадей, виверну, парящую у вершины далекой горы, и ведьмаков, возвращающихся по Тропе с заданий — издалека они выглядят лишь крошечными черными точками на фоне серо-зеленого пейзажа. Юлита слишком сильно наклоняется через зубцы, безоговорочно доверяя Лето, что крепко ее держит, задает десятки вопросов и заливается смехом каждый раз, когда ведьмак начинает сквернословить, но резко обрывает себя.       Все еще не так уж и плохо. Но по-прежнему пиздецки странно.       Это становится чем-то вроде привычки. Каждые три-четыре дня Юлита появляется из ниоткуда, и Лето берет ее с собой, чтобы… ну, чтобы заняться тем, что и так собирался делать. Ей нельзя на тренировочную площадку — блять, ее же там просто раздавят — или в алхимические лаборатории, и Лето помнит просьбу Яна, поэтому не дает Юлите держать ножи, когда они спускаются в оружейную, чтобы проверить состояние снаряжения Змей. Но в остальном он не против ее компании. Это даже… ну, это даже приятно — быть рядом с ребенком, от которого не пахнет страхом.       Ей нравится учиться ухаживать за лошадьми и доспехами, смотреть, как Лето смазывает и точит ножи или мечи, гулять с ним по стенам крепости, соревноваться в беге по двору или пастбищам. Лето позволяет Юлите догнать себя или сам ловит ее и крутит, будто она легче перышка — потому что для него так и есть, — а она визжит от восторга, раскидывает руки и требует сделать это снова.       Юлита пахнет счастьем, когда проводит с ним время, и это вызывает у Лето гребаное привыкание.       Иногда она даже ужинает за столом Змей, устроившись на скамье между Лето и Зерритом — напротив Оукса и Зофьи. Зофья, к удивлению всех (кроме Оукса), хорошо ладит с детьми, и в первый раз, когда Юлита садится с ними, именно она показывает, как нарезать еду на маленькие кусочки, и наполняет тарелку малышки с больших блюд, пока Юлита отвлекается, расспрашивая Зеррита о шраме на его носу. Лето, честно говоря, благодарен за помощь. Он-то что знает о том, как кормить ребенка? Абсолютно, блять, ничего, вот что.       Так что он привыкает к присутствию Юлиты рядом, к тому, чтобы часть его внимания была всегда настороже — прислушивается к топоту ее ножек и улавливает запах счастья и свежего хлеба, что так ярко выделяется в ее аромате.       Он даже замечает, хоть и смутно, что она становится больше — дети ведь растут, Лето это знает — и куда более бойкой на язык. Но когда Юлита впервые обнимает его за талию, а не за колено, он замирает как вкопанный и, глядя на нее сверху вниз, пытается подсчитать годы. Три? Нет, три года назад Волк ушел, а вернулся с детенышем… Четыре? Пять лет прошло с того дня, как Лето принес Юлиту на спине вверх по Тропе — крошечный, теплый комочек, который почти ничего не весил. Она все еще не такая уж и тяжелая — по меркам силы ведьмака, — но определенно стала больше.       — Дерьмо, — бормочет он. — Тебе что, уже десять?       Юлита смеется.       — На следующей неделе мой день рождения, — говорит она. — И тогда я смогу стать ученицей госпожи Эмилии!       — Ха… — Лето дарил ей безделушки на дни рождения все эти… блять, действительно, пять лет. Но в этом году… — Хочешь нож?       Глаза Юлиты округляются.       — На день рождения?       — Ага, — отвечает Лето.       — Правда? — выдыхает Юлита.       — Твой па сказал — никаких ножей, пока тебе не исполнится десять, — пожимает плечами Лето.       — Ты лучший, дядя Лето, — серьезным тоном говорит Юлита. — Ты научишь меня им пользоваться?       Лето задумывается на минуту, направляя ее к оружейной, ладонь уверенно лежит у нее на спине.       — Пожалуй, — соглашается он. — Но не так, как сражаются ведьмаки.       — Конечно нет, — фыркает Юлита. — Я никогда не стану ведьмаком.       И слава всем богам за это, думает Лето, но не говорит вслух. Мысль о Юлите, визжащей от боли во время Испытаний — или, что более вероятно, об умирающей Юлите, — дерьмо, блять, нет, Лето даже думать об этом не может.       — Спроси Зофью, — говорит он вместо этого. — Она в этом хороша.       — Спрошу, — отвечает Юлита. — Но я хочу учиться и у тебя.       — Ладно, — сдается Лето.       Теплое чувство в груди, которое появляется каждый раз, когда Юлита рядом, становится еще больше и теплее.

×××

      Тем же вечером Лето заказывает кузнецу нож для Юлиты, уточняя, что он должен быть достаточно маленьким и легким, чтобы удобно лежать в детской руке. А через неделю Ян встречается с ним взглядом и со вздохом, полным наигранного раздражения, наблюдает, как Юлита визжит от восторга, разглядывая изящное лезвие.       — Я и правда сказал — когда ей будет десять, — с показной обреченностью замечает Ян.       — Именно так, — соглашается Лето, а потом добавляет: — Дядям же положено баловать племянниц, верно?       Ян смеется и хлопает его по плечу, а Лето до сих пор искренне удивляется всякий раз, когда люди Каэр Морхена обращаются с ним… не как с безобидным, нет, но и не как с опасным существом. Кроме Юлиты, конечно — она-то уже давно считает его подходящей конструкцией для лазания.       — Положено, — соглашается Ян. — Ты ведь научишь ее обращаться с ним безопасно?       — Безопасно для нее, — кивает Лето. — Но не для того, кого она зарежет.       Ян снова смеется и устало потирает лоб.       — Искренне надеюсь, что ей никогда не придется никого резать, — говорит он.       — Ну, да. Но зато она будет знать, как это делается.       Ян кивает, не возражая против уроков, и Лето привлекает Зофью — дважды в неделю они проводят с Юлитой занятия, учат правильно держать клинок и куда именно бить того, кто осмелится прикоснуться к ней без ее согласия.       Зофья говорит предельно прямо о том, как устроен внешний мир. Ни один ведьмак не посмел бы тронуть женщину, особенно в Каэр Морхене, под Волчьим присмотром — даже тот, кто был бы достаточно глуп, чтобы разозлить Волка, скорее всего, дважды подумает, прежде чем тронуть племянницу Лето. Волк просто убьет. А Лето — не настолько милосерден.       Слуги, которых нанял Ян — люди здравые и, насколько Лето может судить, вполне порядочные. Но за пределами крепости все иначе. И если Юлита когда-нибудь захочет выйти в мир — ей стоит быть к этому готовой.       Через пару недель она приходит на занятия с буханкой хлеба. Сначала они выходят кривоватыми, не до конца пропеченными, с сырыми кусками теста внутри или подгоревшей коркой. Но Юлита все равно выглядит ужасно гордой собой.       — Я сама испекла, — говорит она Лето, протягивая первую буханку. — Ну как?       — Неплохо, — отвечает он. В конце концов, сам Лето хлеб печь не умеет, так что уже лучше, чем смог бы он. Но даже ему приходится признать, что со временем у Юлиты начинает получаться все лучше и лучше: хлеб становится ровнее, тесто — однороднее, корочка — румяной, а вкус — заметно приятнее.       С возрастом Юлита начинает требовать настоящую критику, а не просто «неплохо» или «уже лучше». Лето с трудом выдавливает из себя пару невнятных комментариев, помимо «вроде вкусно», а затем сдается, признавая, что выглядит полным идиотом, и подкупает Зофью с Оуксом, чтобы они отвлекли Юлиту в течение дня: обещает, что в следующий раз, когда им вздумается залезть в горячие источники в два часа ночи, он будет караулить у входа, чтобы их никто не потревожил. А сам тем временем отправляется на кухню и, как только может — вежливо, но, увы, не слишком складно, — просит госпожу Эмилию объяснить, какую вообще критику можно высказать в адрес буханки хлеба.       Госпожа Эмилия — женщина средних лет с руками, которые впечатляют даже ведьмака, и с суровой, деловой манерой. Она окидывает Лето взглядом с ног до головы и фыркает.       — Так ты и есть дядя Юлиты, — говорит она, а после этого устраивает ему короткий, но пугающе обстоятельный урок по всем аспектам хлебопечения: корочка, мякиш, цвет, текстура, отделка и десяток других вещей, о которых Лето никогда и не задумывался — плюс полчаса о разных видах муки. Он и не подозревал, что существует так много видов муки.       Лето ускользает с кухни буквально перед ужином — в муке до самых пят и с головой, гудящей от новых знаний. А на следующий день с важным видом говорит Юлите, что у последней буханки отличная структура, но вот корочка могла бы быть чуть более блестящей. И Юлита светится от счастья, бросается к нему и обнимает так крепко, что аж ребра хрустят — дерьмо, когда она успела подрасти, чтобы дотянуться до его ребер? — и заявляет, что Лето — лучший дядя на свете.       Зофья, надо отдать ей должное, смеется над ним совсем немного, когда Лето потом еще несколько часов ходит в каком-то полубреду. Лучший дядя? Он? Он все еще ебаная Змея. Его руки по локоть в крови, и он такой же монстр, как и любой другой ведьмак.       Об этом становится все труднее помнить — здесь, в Каэр Морхене. Где слуги-люди не вздрагивают при его появлении. Где Ян хлопает его по плечу и улыбается. Где Юлита зовет его дядей и безоговорочно ему доверяет.       Лето идет к Эскелю и умоляет поставить его в начало списка на контракты — и следующие два месяца проводит в дороге, убивая тех, кто действительно заслуживает смерти. Это помогает. Напоминает, кто и что он есть на самом деле. Убийца. Просто и ясно. Больше ничего.       Но затем он возвращается — и Юлита уже ждет его у ворот. Переминается с ноги на ногу, а как только замечает — срывается с места и несется навстречу. Обнимает его изо всех сил, неожиданно крепко — ученичество в пекарне прекрасно прокачивает мышцы, — и бормочет, уткнувшись в его броню:       — Дядя Лето, я скучала.       О.       В груди колет — и это не старая рана, такое не спишешь.       — Я в порядке, — отвечает он, похлопывая ее по спине. Был ли у Лето когда-нибудь кто-то, кто скучал бы по нему? Кому вообще было бы не плевать, вернется ли он обратно или нет? Может, братья. Но даже так… Змеи не отличаются особой близостью. Кроме Оукса и Зеррита вряд ли кто-то сделал бы больше, чем поднял бы стакан в его честь — и то на вечер.       А теперь у него есть племянница. И она будет по нему скучать.       Похоже, придется приложить немного больше усилий, чтобы не выбыть насовсем. Монстр или нет — но подвести Юлиту он не может.       — Я в порядке, — повторяет Лето чуть увереннее. — Ну что, у тебя, случайно, не найдется буханки хлеба для своего любимого дяди?       Юлита хихикает и устраивается у него под рукой, пока они идут в сторону крепости.       — Я испекла булочки к ужину для всей крепости, — сообщает она. — Можно я поем за столом Змей, чтобы ты сказал, как получилось?       — Конечно, змейка, — улыбается Лето, взъерошивая ей волосы и довольно усмехаясь, когда она возмущенно пищит.       — Но сначала тебе нужно помыться, — заявляет Юлита, морща нос. — Ты пахнешь кровью и грязью, дядя Лето.       — Понятия не имею, почему, — усмехается он. Юлита тоже смеется.       Булочки, между прочим, выходят чертовски хорошими. Он так ей и говорит.       Что-то в этом вечере расставляет все внутри по местам. Что-то, чему Лето не может подобрать названия. Он больше не вздрагивает, когда Ян хлопает его по плечу, когда Зофья лениво прижимается к нему плечом, когда Эмилия сует ему в руки миску и велит применить свои мышцы с пользой, раз уж он целый день задает ей вопросы и ошивается на ее кухне.       Он больше не замирает, когда Ян или Юлита называют его дядей. И когда его назначают в охрану детеныша Белого Волка, он не слишком долго задается вопросом почему. В Каэр Морхене все и так знают: Лето умеет обращаться с маленькими девочками лучше, чем любой другой ведьмак в крепости. И уж точно лучше, чем большинство.       Маленькая Цири, если честно, вполне себе славная. Намного более озорная, чем Юлита когда-либо была, но все равно — хорошая. А по мере того, как Юлита взрослеет, и ее ученичество превращается в полноценное подмастерье, времени на дядю у нее становится все меньше. Так что Лето не чувствует себя виноватым, когда проводит время со своей новой подопечной. Но он все равно обязательно оставляет себе пару свободных дней в неделю, чтобы провести их с Юлитой — будь то тренировки с клинком или помощь в пекарне, где он замешивает любое тесто, что ей требуется.       Это… успокаивает. Что само по себе чертовски странно. Но, надо признать, приятно.        Эмилия проявляет великодушие и предупреждает Лето за месяц до того, как собирается сказать Юлите, что та уже достаточно хороша, чтобы стать мастером своего ремесла. Это дает Лето время: он успевает заказать у плотников действительно красивую скалку, а у кузнеца — не менее достойный скребок для теста. А еще — немного сговориться с Яном, который как раз заказывает фартук — с карманами, — куда идеально подойдут новые инструменты.        После ужина, в вечер, когда Юлита официально становится пекарем, они устраивают небольшой праздник. Юлита плачет, обнимая Лето, отца, Эмилию — и вообще любого, кто достаточно долго стоит на месте. И это… это чертовски хороший вечер, вот что.       Совсем не то же самое, что принятие нового ведьмака-Змеи в их ряды. Потому что несмотря на все усилия и труд, что Юлита вложила в то, чтобы стать мастером-пекарем, путь ее не сопровождался той адской болью, которая сопутствует превращению в ведьмака. И Лето этому рад. Он не думает, что смог бы вынести подобное — видеть, как она страдает. Он не понимает, как справляются мастера-ведьмаки, отправляя мальчишек на Испытания. Особенно если они хоть вполовину так же привязываются к ним, как он — к своей приемной племяннице.       Может, и не привязываются. Может, все они действительно каменные внутри, какими и должны быть ведьмаки. Как Лето сам когда-то думал о себе — пока Юлита не влетела в его жизнь, этот маленький светловолосый ураган.       Он так ее обожает. И так ею гордится. Даже если это вовсе не его заслуга — что она выросла в такую отважную, умную, уверенную в себе девушку, о какой только может мечтать дядя.       В ту ночь он сидит допоздна, выпивая с Яном и Эмилией, пока Юлита уходит веселиться со своими друзьями — другими молодыми слугами, вдали от родительских глаз. В конце концов, в Каэр Морхене особенно не разгуляешься — вреда большого не наделают. Выпивка как-то незаметно перетекает в воспоминания о том, какой Юлита была в детстве — крошечной, бесстрашной, неугомонной, с миллионом вопросов в минуту.       — Все время лезла пальцами в мое тесто, — смеется Эмилия. — Липкая маленькая чертовка.       — У всех детей есть склонность к липкости, — замечает Ян, и Лето фыркает. Он и сам помнит, сколько отпечатков детских пальцев было на его доспехах в первые годы. Ян наполняет кубки медовухой и добавляет: — Спасибо. Вам обоим.       Эмилия улыбается и поднимает свой кубок.       — Для меня было удовольствием обучать такую жадную до знаний ученицу, — говорит она. — И, надеюсь, ты не обидишься, мой друг, если я скажу, что теперь считаю ее почти родной. Ну, племянницей… если не дочерью.       Ян улыбается и нежно кладет руку ей на ладонь.       — Моя Роза была бы счастлива знать, что у ее дочери такая чудесная вторая мать, — отвечает он с теплотой, и оба — люди — растроганы до слез.       Лето осушает кубок. Он не понимает, за что его благодарят. Он ведь почти ничего не сделал — точно не так много, как Эмилия. Но потом оба смотрят на него, и Ян говорит:       — Вся моя семья мертва. Но даже мои родные братья не были бы так добры к Юлите, как ты.       — Не моя заслуга, — бурчит Лето, чувствуя странное желание сбежать. Он не знает, что делать с теплой заботой в запахе Яна и с мягкой улыбкой Эмилии.       — Конечно, не твоя, — смеется Ян. — Ты всего-то научил Юлиту держать клинок, ухаживать за лошадью, лазать как белка и ничего не бояться. Всего-то — учил, защищал и любил ее.       Лето давится медовухой. Это слово — любил — он никогда не произносил. Даже не смел думать. Что бы там ни горело у него в груди, это же не любовь, правда? Ведьмаки не умеют любить.       Ну.       Если только забыть о том, как Белый Волк смотрит на своего детеныша. И на своего консорта. Волк умеет — и Эскель, и Ламберт, и Оукс. И еще дюжина тех, кто нашел себе возлюбленных или относится к детенышу и детям других слуг как к родным. Змеи не умеют любить — только вот Оукс явно любит Зофью, это очевидно по его запаху. Может, это не совсем то, но привязанность, что связывает Оукса, Зеррита и самого Лето — куда сильнее простой терпимости, которая связывает троих с их остальными братьями…       Ну и дерьмо. Вот оно как.       Лето снова наливает себе — жаль, что не Белую Чайку, а всего лишь медовуху, — осушает кубок за раз и хмуро смотрит на свои руки. Большие, в шрамах, уродливые. Что убили больше людей и чудовищ, чем он готов сосчитать. Руки, что были вечно по локоть в крови… но в то же время держали плачущего ребенка, месили тесто, подбрасывали хохочущую девочку в воздух и ловили обратно с мягкостью ветерка.       — Ну, — говорит он наконец, — я же обязан следить за своей племянницей, верно?       Ян мягко смеется и — без тени страха, с такой родной теплотой — похлопывает Лето по руке.       — Верно, — отвечает он. — И моя дочь не нашла бы лучшего дядю, даже если бы мы обыскали весь свет.       — Ха, — выдыхает Лето, и это теплое чувство в его груди возвращается — горячее, чем когда-либо прежде. Он криво улыбается Яну. — Ну, ведьмаки-Змеи все-таки лучшие, как ни крути.       Ян и Эмилия хохочут в голос. Эмилия хлопает Лето по плечу — на удивление сильно для человека. Ян достает хороший виски, и они пьют за Юлиту — их солнечную девочку.       Ту самую, что научила Змею любить.