Дневник суицидника

Небо окрасилось в алый цвет от заката, а ветер, то усиливаясь, то убывая, путал мои волосы. Я, стоя на крыше девятиэтажного дома, пытаюсь проглотить ком в горле, он будто распирал грудь изнутри, как лезвие, режущее на части. Казалось, моё существование приносит только боль. Я устал. От мира, от себя, от мыслей, которые не дают покоя. Внутри — пустота. Бескрайняя, тягучая. Там нет ни надежды, ни света. Только гул боли, который не стихает ни на минуту. Я чувствую, как будто внутри меня разверзлась бездна, поглощающая каждую искру жизни. Каждая минута — это томительный крик боли, который эхом отзывается в моём сердце. Я словно растворяюсь в пустоте, где нет ни света, ни надежды, только холодная, невыносимая тьма. Каждая мысль — удар, каждое воспоминание — нож, вонзающийся всё глубже. Мне кажется, что я потерял себя, что оставшийся внутри меня огонь давно потух, уступив место только обиде и разочарованию. Я обвиняю себя за свою беспомощность, за неспособность защитить себя, за то, что не смог вырваться из этого нескончаемого круга ада. В голове звучит одна мысль, настойчивая и пугающе спокойная:  Может, лучше исчезнуть?  Чтобы всё это закончилось. Чтобы больше не чувствовать. Боль — очень неприятная штука, что не даёт существовать людям спокойно. В мои семнадцать она стала моим постоянным спутником. Не физическая — нет, куда хуже. Та, что живёт глубоко внутри, прячется в тишине, дышит вместе со мной. Она не кричит, не рвётся наружу — просто медленно точит, разъедает изнутри, как ржавчина по металлу. От неё не убежать и не спрятаться. Её невозможно забыть — потому что она во мне. Я просыпаюсь с ней и засыпаю тоже. Иногда даже забываю, как это — жить без неё. Иногда мне кажется, что если бы я мог вытащить эту боль изнутри — показать, потрогать, переложить в чьи-то руки, — мне стало бы легче. Но она не имеет формы, не имеет веса. Она — воспоминания. И самое страшное, что я не просто их помню, я в них живу. Каждый день. И сейчас, стоя здесь, на краю, я понимаю: прежде чем сделать последний шаг, я должен вернуться туда, где могу сделать последнее в этой жизни — оставить свои слова. Пусть не крик, не мольбу о помощи, а просто — правду. Чтобы хоть кто-то, когда-нибудь, узнал, что я чувствовал. Что я был. Что я жил. Я медленно опустил взгляд на лежащий рядом рюкзак. Всё, что мне нужно, — это дневник, находившийся в нём. Подойдя к изрядно потрёпанному синему рюкзаку, я достал старый дневник. Его страницы помнят больше, чем я сам готов признать. Пальцы нерешительно скользят по обложке, а где-то внутри я уже понял, что напишу. «Прости, бабуля. Ты ни в чём не виновата. Никто не виноват. Это я слабый. Прости. Я не справился» Слова дрожали, как и мои пальцы. На глаза наворачивались слёзы, жгучие, горячие — я давно не плакал, будто чувства во мне сожрала апатия. Но сейчас они вернулись. И вместе с ними — тяжёлое понимание. Я не хочу умирать. Но другого выбора нет, всё стало слишком. Слишком тяжело. Я снова подумал о нём. — Идиот. — Всхлипывая, я с силой сжал кулак и упал на колени. Боль пронзает всё тело, сдавливает, вырывает из меня крик. Я не могу сдержаться — воздух рвёт горло, но мне плевать. — Чёрт! — мой голос срывается, глухо отдаётся в пустоте. — Идиот! Какой же я идиот! Я сжимаю пальцы, впиваюсь ногтями в ладони, но это не заглушает боли. Ни физической, ни той, что внутри. — Так тебе и надо! — Кричу в никуда, злой на себя, на этот мир, на всё. — Ты сам виноват, сам довёл до этого! Но от этих слов не становится легче. Боль не уходит. — Идиот! Ты идиот! — Я вою, как брошенная дворняга, захлёбываясь собственным отчаянием. Я бил себя по голове, почти в истерике, пытаясь выбить из неё воспоминания. Но всё возвращалось — ярко, отчётливо. Вот он, тот момент, когда он впервые подошёл ко мне. Новый ученик, уверенный, обаятельный, окружённый вниманием с первых дней. Когда он перевёлся к нам в класс, то сразу же завёл себе много друзей, он будто обладал неведомой силой притягивать к себе людей. — Привет, я твой новый одноклассник, меня Данияр зовут. Ласковая улыбка — казалось, искренняя. Манящие серо-голубые глаза, затягивающие в самую глубину, зовущие утонуть, не сделав ни единого вздоха. Он был первым, кто за долгие несколько лет сам подошёл ко мне. Сам заговорил. Данияр протянул руку, и я, не раздумывая, пожал её. Это была моя главная ошибка. Удар. Ещё удар. Холодные серо-голубые глаза, в его взгляде не было жалости. Только холод и равнодушие. Он просто наблюдал. И позволял другим делать своё дело. В них — ни тени сочувствия, лишь безразличие Насмешки, ненависть. Удар под дых. Ещё один. Кровь капает из носа. Разбитая губа. Боль в рёбрах. — Хватит так смотреть, пидор! — в голосе одноклассника раздражение. А как я смотрю? Удар. Голова об асфальт. Темнота. — Данияр, он походу… — чьи-то голоса звучат, будто сквозь воду. Может, я и правда какой-то не такой? Зачем я появился на этот свет, если меня всё равно хотят выжить? Верно. Так было всегда. Мне нет места. У других за спиной — статус, деньги, любящие родители. У них есть будущее. А у меня? Будущее, в котором я исчезну. Страшно умирать. Но ещё страшнее — жить. Я даже не знаю, с какого момента стал таким нытиком. Ощущение, будто я — биомусор, гниющий и разлагающийся заживо. Начиная с самого своего рождения, я не могу спокойно существовать без боли и собственного нытья. Мои слабые попытки быть таким же нормальным, как все, разбились об асфальт — как и я сам в скором времени. Удар — и я уже лежу, словно тряпичная кукла. — Кирилл, ты меня разочаровываешь. С сегодняшнего дня я придумал для тебя наказание. — Такие же зелёные глаза, как у меня, смотрят с отвращением. Человек, чья кровь течёт во мне, уже давно слетел с катушек. Сильные пальцы сжали мои волосы и поволокли вниз по лестнице. Одиннадцатилетний я завопил от резкой боли, хватаясь за жилистую руку. — Заткнись! — Отец остановился и присел на корточки, оказываясь на одном уровне со мной. — Сука, ты даже представить себе не можешь, как я сейчас сдерживаюсь, чтобы тебя не прибить, — процедил он сквозь зубы, брызжа слюной. Моё сердце забилось в диком ритме, а глаза начали слезиться. Мокрые от пота руки сжали ткань когда-то белой футболки. — Я тебя, тварь, в будке закрою. Встал! — Отец прикрикнул, попутно поднимая меня за шею. — Запомни: одна оплошность — и ты в этой будке проведёшь двадцать четыре часа. Его тон резко изменился. Он ухмыльнулся, оглядывая меня с ног до головы, и продолжил: — Твой папочка постарался — смастерил будку специально для тебя. Будешь выходить только по моей команде. Отец с силой вывел меня во двор, ограждённый высоким зелёным забором, который скрывал нас от чужих глаз. Смысла в этом заборе никогда не было — соседские дома давно опустели. Люди перебрались глубже в город, а некоторые умерли, оставив свои дома пустовать и зарастать зеленью. — В будку, — приказал отец, в голосе его звенела сталь. — Посидишь пару часиков, подумаешь. Последнее, что я увидел перед тем, как дверца стальной клетки захлопнулась, — хищные зелёные глаза, в глубине которых проскальзывало нечто большее, чем злоба. В них таилось безумие. Будка была маленькой, тесной, сваренной из толстых железных листов, потемневших от времени и ржавчины. Внутри пахло сыростью и металлом, воздух был тяжёлым, застоявшимся. Единственными проблесками света служили крошечные трещины в потолке, через которые солнечные лучи пробирались внутрь тонкими, дрожащими нитями. Они едва освещали грязный пол, оставляя большую часть пространства погружённой в полумрак. Стены были холодными на ощупь, а потолок казался слишком низким, словно давил, не оставляя ни малейшего намёка на свободу. Сидя в тесной будке, я свернулся калачиком — грудь сдавило от нехватки пространства в этой стальной коробке. Снаружи не доносилось ни звука, только мои частые, прерывистые вдохи заполняли тишину. Хотелось закричать, умолять выпустить. Хотелось извиниться — даже не зная, за что. Воздуха становилось всё меньше, дыхание перехватывало от страха. Я боялся стучать, знал: если закричу — никто не придёт на помощь. Только разозлю отца ещё сильнее. Внутри становилось невыносимо жарко. Кислорода почти не осталось. Я прижался губами к крошечным трещинам в стенке, пытаясь поймать хоть глоток свежего воздуха. Не знаю, сколько времени я провёл там. Где-то снаружи загремел гром, делая моё положение ещё более невыносимым. Глаза наполнились слезами — не от страха, а от обиды. Обиды за то, что меня заперли просто так. Когда мы жили с мамой, всё было по-настоящему хорошо. Я был счастлив — неважно, что у нас почти не было денег, счастье было в её голосе, в её руках, в её добрых глазах. Мама всегда готовила что-то вкусное для нас с папой, а когда я плакал, она не спрашивала, что случилось. Просто садилась рядом, обнимала и гладила по голове. И этого было достаточно — казалось, весь мир замирал, пока её руки были рядом. Я помню, как она пела, пока готовила. Как запах вкусной еды наполнял наш крошечный дом, делая его самым уютным местом на свете. А ещё — как она смеялась. Такой искренний, звонкий смех, будто в нём не было ни капли боли. Я очень скучал по ней. Хотелось просто увидеть её, прижаться и крепко обнять хоть на минуту. Она ушла, оставив меня с папой. Просто исчезла из нашей жизни, будто растворилась в воздухе. Папа не вынес её ухода. Он словно сломался. В его глазах поселилась злоба, сначала направленная на неё, потом — на весь мир и на меня. Почему? — я так и не понял. До того, как мама ушла, они ссорились всё чаще. Сначала шёпотом, чтобы я не услышал, потом на повышенных тонах, а потом… потом начинался настоящий хаос. Папа кричал, бросался вещами, ломал мебель, хлопал дверьми так, что стекла дрожали в окнах. А мама… она часто плакала. Я замечал, как у неё покрасневшие глаза, но при мне она надевала маску — улыбалась, будто всё в порядке. Только я знал — это была просто игра. Плохая, грустная игра для меня одного. Каждый вечер она приходила ко мне, опускалась на кровать и, как ни в чём не бывало, гладила меня по волосам, нежно улыбалась. А я каждый раз задавал один и тот же вопрос: — Ты ведь не уйдёшь от нас, правда? Она всегда смеялась, тепло, спокойно, как будто знала, что говорит неправду, но всё равно старалась меня утешить: — Кирюша, ну что ты. Как же я могу вас бросить? Твой папа даже яичницу нормально пожарить не умеет. Как же вы без меня? Она врала. А я верил. Верил, потому что это была мама. Мама не может врать. Не мне. Я тогда всё себе представлял: всё наладится, папа перестанет кричать, перестанет её обижать. Мы снова станем семьёй. Снова будем смеяться, как раньше — гулять под дождём, а она будет разрешать мне прыгать по лужам в резиновых сапогах. Я буду весело забрызгивать прохожих, она будет делать вид, что сердится, а потом всё равно смеяться со мной до боли в животе. Я так скучаю по этим дням. По ней. По той простой радости, которую она приносила своим присутствием. От боли глаза наполнились слезами — горячими, предательскими, сжигающими изнутри. Мне отчаянно хотелось всё вернуть. Я винил себя. Казалось, именно из-за меня папа злится на маму. Я слишком сильно напоминаю ему её. Снаружи резко громыхнуло — гром разрезал небо, и по крыше будки с шумом застучал дождь. Капли били по металлу с такой силой, будто хотели пробиться внутрь. Этот грохот заглушал мои всхлипы, и от него становилось ещё страшнее. Я лёг на бок, зажал уши ладонями и свернулся ещё сильнее плача. Я плакал так, как может только ребёнок, оставшийся один в этом мире. Я верил, что если буду достаточно сильно хотеть — мама вернётся. Откроет дверь будки, обнимет меня, скажет, что всё хорошо. Мы пойдём домой. Она испечёт мои любимые блины, и на кухне снова будет пахнуть ванилью. Она сядет напротив, как раньше, и расскажет, где была всё это время. Объяснит, почему не взяла меня с собой. А я прощу. Потому что это мама. Потому что я всё ещё жду. С крыши будки начинала стекать вода, и я, перестав плакать, стал наблюдать за струйками, спускавшимися по холодным металлическим стенам. Постепенно пол маленькой коробки заполнялся водой. Казалось, мой мозг прогружался целую вечность, пока я, наконец, не осознал, что начинаю мокнуть в жидкости, стекающей по стальным стенам. Приподнявшись на локте, я сел на всё более сыреющий пол будки. С осознанием своего положения слёзы вдруг остановились. Затаив дыхание, будто ожидая чего-то, я попытался закрыть трещины, через которые лилась вода, но это не принесло никакого результата. Именно сегодня разразился сильнейший ливень. — Пап… — Сначала спокойно, почти шёпотом, а затем всё более истерично, я начал звать отца. — Пап! — Уперевшись ногами в дверцу будки, я изо всех сил попытался её выбить, но навесной замок был слишком прочен. — Папа! — Крича, пока голос не сорвался, я забарабанил ногами по двери. Слёзы снова хлынули из глаз. — Папа, прости! Прости, пожалуйста! — Рыдающим голосом я умолял, но снаружи никто не отзывался. Только стук дождя всё настойчивее бил по крыше и стенам, разрывая тишину и сводя с ума. — Прошу… молю… пап… — уже тише прошептал я, сжавшись в комок и обняв окровавленные колени, в которые жгло от ссадин. Страх, грусть, обида и ненависть смешались во мне —одиннадцатилетнем мальчишке. Именно тогда я впервые по-настоящему понял, насколько жестокими могут быть люди. В тот момент что-то внутри меня изменилось. Я обрёл страх перед дождём и ненависть к собственному отцу. Сильные всегда пожирают слабых — это не теория, не философия, а горький, неоспоримый факт. Мир показал мне своё место, внутри той промозглой будки, я был самым слабым. Самым беззащитным.