Дневник суицидника

Сидя на коленях, слёзы постепенно высохли, на душе стало пусто. Больше ничего не имело значения. Я возвёл глаза к алому закату, солнце которого постепенно заходило за здания многоэтажек. — Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец. — Подводя итог своей многострадальческой истории, я поднялся на ноги, отряхнул школьные штаны, что уже были на выброс, и подошёл к краю крыши. Лицо обдувал приятно тёплый ветер. На дворе стоял жаркий май, все школьники сегодня закончили последний день обучения перед началом летних каникул. Счастливые, освободившиеся от нудных уроков дети гуляли на улице, бегая и попутно крича что-то. С девятиэтажного дома они казались совершенно крохотными муравьишками, а я был повелителем или каким-нибудь великаном, что в любой момент мог раздавить муравейник с счастливыми и радостными людишками. Мне было завидно, что после прогулки они вернутся в свой тёплый и уютный дом. Их встретят добрые родители и накормят вкусной едой. У них будет будущее, они поженятся, заведут детей, а я — сдохну. В моей истории не будет хэппи-энда, будет только больной и тошнотворно ужасный конец. Меня расплющит на асфальте, и далее эти детишки будут кричать и плакать от увиденного. Мои мозги разлетятся по всему двору и асфальту, где девочки нарисовали мелками свои красивые цветочки и бабочек. А мамаши с колясками будут охать и ахать, когда осколки моего тела — тёплые, алые, ещё живые — влетят в коляску с их новорождённым счастьем. Мир, который они создали из пастельных тонов, вдруг треснет под звуком неуместной смерти. И пусть треснет. Я хочу, чтобы их счастье затрещало, как однажды треснуло моё. Чтобы розово-жёлтые будни этих младенцев медленно вытекали в ту же самую красно-чёрную пустоту, в какую вытекал я. Почему им — можно свет, а мне — только тень? Почему им — нежность, а мне — страдания? Я знаю, желать зла тем, кто ещё не начал жить, — это подло. Но когда я вижу их беззаботные улыбки, их гладкие лица без единой трещины — мне хочется стереть это. Размазать. Заменить на дрожащую гримасу боли, на глаза, полные ужаса, на вопли, такие же, как мои когда-то. Пусть почувствуют. Интересно, что он испытает, когда узнает? Когда поймёт, что был частью этого? Что стоял рядом — и не видел? И что почувствуют остальные, когда меня не станет? Пустоту? Грусть? Вину? Скорее всего — ничего. Пожмут плечами и продолжат жить. Без сожалений. Без разбитых сердец. Без меня. Ветер утих, на улице наконец была оглушающая тишина и в этой тишине я вспомнил. Всё началось гораздо раньше. Задолго до этой крыши, до побоев, до школы. Это началось с неё. С мамы.

***

— Мам, а можно мы заведём рыбку? — рисуя пальцем силуэт судака на запотевшем стекле аквариума, я с надеждой посмотрел на маму. Она стояла напротив продовца, увлечённо о чём-то с ним споря. — Солнышко, вот пойдёшь в первый класс — и я подарю тебе рыбку, — сказала мама, обернувшись ко мне и растрепав мои волосы. — Вот эту? — Я ткнул пальцем в сторону массивной рыбы, плавно скользящей за стеклом. Мама рассмеялась и подняла меня на руки. — Нет, мы возьмём другую. Золотую, — сказала она, поглаживая меня по спине. — Золотую? — переспросил я, нахмурившись. В голове промелькнули картинки из сказки. Золотые рыбки ведь только в книжках бывают… Может, мама что-то путает? — Да-да, золотую, — она аккуратно поставила меня на пол. — Во-о-о-от такую, — и показала пальцами маленький размер. — Мама! Таких не бывает! — я рассмеялся, запрокидывая голову, не веря в её фантазии. — Ещё как бывает! Пойдём докупим продукты и я тебе покажу. — мама схватила меня за руку и мы побрели дальше по рынку, закупаться едой. Останавливаясь у каждого ряда — с фруктами, овощами, рыбой и мясом — мама пробовала всё, что ей предлагали торгаши. На лице — сосредоточенность, в руках — сумка, уже немного натянутая от покупок. — А вот это по чём? — она ткнула пальцем в белую массу, похожую на мой любимый солёный сыр. — Девушка, вот эта и вот эта — четыреста рублей за кило, — ответила женщина за прилавком, не отрываясь от своих весов. Мама нахмурилась, прищурилась и без слов развернулась к следующему ряду. Я почувствовал, как внутри кольнуло разочарование. Сыр… мы не купили сыр. Любимый. Солёный. Тот самый. — Девушка, стой! Ну попробуй хотя бы, за триста пятьдесят отдам! — крикнула продавщица нам вслед, вытягивая руку, будто могла остановить нас одним жестом. — Нет, спасибо, — мама даже не оглянулась. Голос твёрдый, как всегда, когда она чего-то решала. Окончательно. — Мам… может, немного возьмём? Пожалуйста, — я поднял на неё глаза, стараясь говорить как можно тише и мягче, почти шёпотом. Вдруг передумает? — Кирюша, мы у другого продавца возьмём. Только не истери. А то рыбку не покажу, — сказала она, чуть склонившись ко мне, с тем самым взглядом: строгим, но с примесью усталой нежности. Рыбка. Я сразу замолчал. Потому что рыбка — это было важно. Очень. Может быть, даже важнее сыра. Пройдя ещё несколько рядов, мы наконец закончили с покупками. — Сейчас приедем — и ты увидишь золотую рыбку, — сказала мама, улыбнувшись, когда оплатила проезд в автобусе. — А она правда такая маленькая, как ты показывала? — Я с интересом посмотрел на неё, пока она искала глазами свободные места. — Да, Кирюша. Есть даже меньше. Сам увидишь. Меньше? Я нахмурился. Такое разве бывает? Может, мама просто шутит. Может, мы вообще едем домой, а не к рыбкам… Я устроился на своём любимом месте — у окна. Обожаю сидеть там. Можно наблюдать, как сменяются остановки, как мимо проезжают машинки, как идут люди. Всё живёт своей жизнью, а я — просто смотрю. А ещё у меня есть игра. Любимая. Надо представить, что по проводам и теням, что мелькают за окном, прыгает чёрный ниндзя. Он ловкий, быстрый. Он никогда не падает. Но если мои глаза не успеют перейти к следующему столбу — он срывается вниз. И тогда всё приходится начинать заново. Я смотрю, как он скачет по миру, которого никто, кроме меня, не видит. И где-то там — впереди — ждёт золотая рыбка. Мама обещала. Провожая взглядом пёстрые магазинчики за окном, я вдруг заметил один — с вывеской «Оптика». В голове у меня тут же случился взрыв — самый настоящий, как будто кто-то перепутал день с ночью. Ведь правильно писать «Аптека»! Как они могли допустить такую очевидную ошибку? Недоумевая, я потянул маму за рукав её кофты и ткнул пальцем в окно: — Мама, там ошибка! Она проследила за моим пальцем, всмотрелась в вывеску и улыбнулась: — Что за ошибка? — спросила она, с любопытством посмотрев на меня. — Там написано «Оптика», а должно быть «Аптека». Они неправильно сделали! — с полной уверенностью в голосе я продолжал указывать на оплошность, которую, как мне казалось, никто, кроме меня, не заметил. Сидевшая рядом бабушка рассмеялась — негромко, с лёгкой хрипотцой. Я посмотрел на неё с удивлением. Почему она смеётся? Она ведь тоже увидела ошибку, разве нет? И только позже я понял, что «Оптика» — это не ошибка, а просто ещё одно новое слово в мире, который, оказывается, был намного больше, чем я тогда думал. — Солнышко, оптика — это не аптека, — ласково улыбнулась мама, всё-таки решив объяснить мне, что это за странное слово и почему никакой ошибки там нет. — А что там продаётся? — с любопытством начал было я, но автобус как раз остановился, и пришло время выходить. Мы спустились с мамой на остановке и направились к магазинчику, на вывеске которого была нарисована золотая рыбка — точно такая же, как в сказке, которую я сегодня уже вспоминал. Она как будто улыбалась мне с высоты своей нарисованной волны. Когда мама открыла дверь, на ней зазвенели колокольчики — звонко и весело, как будто магазин сам рад был нас видеть. Внутри оказалось море света и стекла. Повсюду стояли аквариумы, в которых плавали рыбки самых разных форм и цветов. Они скользили в воде, словно маленькие живые кометы. Мои глаза загорелись. Это оно. Я наконец-то увижу её — ту самую, золотую! — Здравствуйте, — нас встретила женщина с очень длинными волосами. У нас в садике есть девочка с длинными волосами, но у этой тёти они были ещё длиннее. Я даже немного удивился: как она с такими живёт? Не путаются? Но это было уже неважно. Потому что впереди, за стеклом, в аквариуме, вспыхнула солнечным бликом она. Золотая. Маленькая. Почти как мама показала. Даже меньше. Она плавала в аквариуме, будто в собственном сказочном замке. Чешуя сияла мягким светом — не ярко, не нарочно, а будто изнутри. Хвостик у неё был длинный, как в мультике, и всё её движение было таким лёгким, будто вода сама уносила её сквозь стекло и время. — Мам, это она? — прошептал я, не отводя взгляда. Я боялся моргнуть, вдруг она исчезнет. — Она, Кирюша, — улыбнулась мама и положила руку мне на плечо. — Видишь, я обещала. Я кивнул, не отрывая глаз. Впервые в жизни я чувствовал, что сказка — это не всегда выдумка. Иногда она живёт вот так — в аквариуме, за стеклом, среди пузырьков воздуха и водорослей. — А можно мы её сейчас возьмём? — спросил я, улыбаясь и глядя на маму с мольбой и восторгом в глазах. Мама глубоко вдохнула, на мгновение задумалась, перевела взгляд с яркой, живой рыбки на меня — и улыбнулась. — Хорошо, возьмём, — мягко сказала она, ласково потрепав меня по волосам. Затем повернулась к продавщице: — Сколько она стоит и какой уход за ней требуется? Я не верил своему счастью. Моё сердце радостно застучало — дома у меня будет самая настоящая золотая рыбка, как из сказки. Кто знает, может, она и правда исполняет желания? Я тогда ещё не знал, что золотая рыбка — бесполезна. Что никакие желания она не исполняет. С неё начался мой личный круг ада. Иногда мне кажется, что всё самое страшное в моей жизни началось именно с неё — с этой маленькой, блестящей лжи за стеклом. Я до сих пор ненавижу эту чёртову рыбину, которую мне когда-то подарила мать. — Вау, она такая красивая… — прошептал я, не отрывая взгляда от маленького чуда, что плавало в аквариуме между разноцветных камней. Её чешуя сверкала, будто внутри спрятано маленькое солнце. На кухне что-то тихо шкворчало, и в комнату тянулся тёплый, уютный запах еды — запах дома, которого тогда было ещё много. Или казалось, что много. Я сидел на табурете, раскачиваясь вперёд-назад, и как заворожённый наблюдал за каждым движением рыбки. Она то резко меняла направление, то зависала в одном месте, будто думала о чём-то своём. — Кирюша, иди кушать, — позвала мама из кухни, голос у неё был мягкий, спокойный — как будто всё в порядке. Как будто всегда будет вот так: рыба, еда, мама. — Иду! — Я спрыгнул с табурета, чуть ли не роняя его и побежал на кухню. — Давай, садись скорее. Передо мной поставили тарелку с супом, который я не особенно любил, но каждый раз старался есть его до конца — чтобы не расстраивать маму. Он был немного солоноватый, пах специями и варёным мясом. В нём плавали кусочки картошки, морковки и, конечно же, лук. Лук был моим личным врагом. Белый, полупрозрачный, с противной мягкой текстурой — он казался мне самым ужасным, что можно положить в еду. Я пытался его ловко обходить ложкой, как будто это была игра, где главное — не выдать себя. Но мама всегда замечала. — Кирюша, ешь всё. Лук полезный, — говорила она, не оборачиваясь от плиты, где уже готовилось что-то на завтра. И я кивал, будто соглашался, а внутри всё сжималось от каждого проглоченного куска. Иногда я представлял, что это испытание. Что если я доем суп, золотая рыбка поймёт, какой я хороший, и исполнит моё желание. Самое главное. Чтобы мама снова чаще улыбалась. В коридоре раздался знакомый щелчок замка, потом — короткий скрип двери и глухой хлопок. — О, а вот и папа пришёл, — сказала мама и постучала деревянной лопаткой по сковороде, стряхивая с неё подрумянившиеся кусочки мяса. Я замер, прислушиваясь, как за его шагами тянется холодный воздух с улицы. Это всегда было по-особенному — когда он возвращался. Будто весь дом выпрямлялся. Папа вошёл в кухню, слегка усталый, но с улыбкой. Быстро поцеловал маму в висок и сел за стол, с привычной тяжестью опускаясь на стул. — Привет. Что у нас сегодня на ужин? — спросил он, легко взлохмачивая мои волосы своей тёплой, шершавой рукой. Я улыбнулся, хоть и чуть скосился на тарелку. Суп с луком всё ещё был передо мной. — Суп и мясо с макарошками, — ответила мама, убирая крышку со сковородки. — Кирюша, ест плохо, опять лук стороной обходит. Папа взглянул на меня — не строго, но с таким выражением, от которого я сразу выпрямился и сделал вид, что вот-вот съем ложку лука целиком. — Мужик должен уметь есть всё, что кладут в тарелку, — усмехнулся он, наливая себе компот. Я кивнул. Мужик. Всё понял. Сейчас доем. С горем пополам я доел этот несчастный суп, который успел давно остыть и стал почти безвкусным. Лук всё ещё оставлял горькое послевкусие, но я не жаловался — нельзя. Мама старалась, а папа, он бы только посмотрел и молча сделал вывод. Папа уже давно доел, ушёл в зал и теперь сидел, уставившись в экран телевизора. Там что-то бубнило, мелькали кадры, но вряд ли он смотрел по-настоящему — просто сидел в тишине, с тем взглядом, в котором всегда пряталось что-то уставшее и недосказанное. Я медленно поднялся со стула и осторожно поставил тарелку в раковину. Она глухо звякнула о дно, как будто подавала знак — ужин окончен. — Ирина, может быть, ты уже успокоишься? — В зале послышался строгий тон отца. — Нет, ну как ты мог? Сколько ещё мне терпеть? — мамин голос дрожал, но не от страха — от ярости. — Что я сделал? Что на этот раз? — он почти не повысил голос, но в нём уже слышалась усталость. — Ты пообещал, что отдашь за детский сад до пятницы. Сегодня уже суббота, а у меня нет ни копейки! Ты даже не предупредил, что снова остался без денег! — Я же сказал, премию задержали. Это не от меня зависит. — Всё у тебя «не от тебя зависит»! А от меня, значит, всё зависит?! Я тяну на себе и продукты, и Кирюху, и квартиру! А ты… ты даже не можешь нормально сказать, что мы опять в заднице! Я тихонько приоткрыл дверь кухни, чтобы не заметить, как подкрадывается тот момент, когда между ними снова возникнет этот вопрос. Тот самый, который всегда заканчивался криками и молчанием. — А это ещё что такое? — Папа указал на аквариум с золотой рыбкой, его голос был резким и холодным. — Кирилл очень сильно захотел рыбу, а я захотела его немного порадовать, — мама, заметив, что отец не в духе, пыталась сгладить ситуацию, но в её голосе всё равно слышалась напряжённость. Услышав своё имя, я мгновенно юркнул в свою комнату. Поставил стул поближе к двери, чтобы можно было увидеть, но чтобы меня не заметили. Я тихо наблюдал через щель двери, не зная, что именно почувствую. Страх? Стыд? Любопытство? — То есть денег нет, ты ругаешься со мной из-за каждой мелочи, а сама тратишь на такую ненужную херь? — Папа вскочил и начал размахивать руками, заходясь в крике. — Ирина, опять ты из него бабу делаешь! Он манипулирует тобой, ты этого не понимаешь? Я почувствовал, как всё внутри меня сжалось. Привычное напряжение в воздухе, которое всегда витало, когда папа начинал орать. Я просто сидел там, сжав кулаки, пытаясь не думать о том, что на самом деле происходит. — Ты меня сейчас выведешь из себя, Гриша, — мама в ответ выкрикнула так, что даже я по ту сторону двери почувствовал, как она закипает. — Это ребёнок! Он не может хоть иногда порадоваться? Почему для тебя твой собственный сын сразу «манипулятор»? Ты на эту рыбу заработал? — Мама ткнула пальцем в грудь отца, лицо её было красным, глаза горели, но в её голосе, несмотря на гнев, проскальзывала боль. Я чувствовал, как от каждого слова мамы всё внутри меня сжимаеется всё сильнее, как эта ситуация с рыбой вдруг стала чем-то гораздо большим, чем я мог ожидать. — Заткнись! — Глаза отца загорелись ярким огнём, его взгляд пронзал, как холодный нож. Словно вся ненависть, которую он питал, в одно мгновение направилась прямо в меня, и я почувствовал, как что-то острое кольнуло в самом сердце. Он замахнулся. Мама вздрогнула, её глаза быстро расширились, но она не отступила. Я сидел в своей комнате, не в силах пошевелиться, несмотря на то, что её страх был уже таким явным, что я мог почувствовать его даже здесь, за дверью. — Ударишь? — спросила она почти шёпотом, но в её глазах всё же отразилась ярость и боль, с которыми она не могла справиться. Медленно слёзы начали собираться в её глазах. — Ир… — Папа, казалось, будто очнулся от своей ярости. Он опустил руку, его взгляд изменился на что-то более угрюмое, полное сожаления, но в нём всё ещё оставалась тяжесть, как будто он не мог сам себе простить того, что только что чуть не сделал. Мама стояла, вся сжавшись, словно с каждым её словом всё больше уходила от меня, от всего этого. — Сколько я ещё буду терпеть это? — Её голос стал почти невидимым, дрожащим, а слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец сорвались и покатились по её щекам. Я ощущал эту тишину в воздухе, такую густую, что мне казалось, если я скажу что-то, это только усилит боль. Всё было похоже на какой-то отчаянный крик без звуков — и мне было невыносимо смотреть, как всё это происходит. — Ир… Я… Я не хотел… — Папа попытался оправдаться, его голос дрожал, как будто каждое слово ему тяжело даётся. Он явно пытался сдержать что-то более темное, что угрожало вырваться наружу. — Как же меня достало всё это! — Мама резко повернулась к нему, в её взгляде было столько ненависти, что я почувствовал, как в груди всё сжалось. — Твои постоянные отговорки, ты вообще точно ходишь на работу? — Ир… — начал было папа, но его перебили. — Достал! — Мама буквально взорвалась. Она начала с яростью и отчаянием бить по груди отца, будто надеялась вытрясти хоть какую-то правду, хоть что-то искреннее из его бездушного молчания. — Как же ты достал! Скажи хоть раз правду, где ты шляешься?! Где ты был?! Что ты на самом деле делаешь? — Ир, я бы… я бы ни за что… — Отец, казалось, не мог найти слов. Он просто стоял, терпел все её удары и старался оправдаться, но его голос становился всё более слабым и беспомощным. — Ты ведь знаешь, я… я просто… — Но его слова не имели силы, не имели веса, потому что за ними не было правды. Он не мог ничего сказать, потому что сам не знал, как выйти из этой ситуации. Мама продолжала бить его, каждый удар был как вызов, как крик к тому, чтобы он наконец сказал хоть что-то настоящие. Слёзы, которые она пыталась сдержать, теперь свободно катились по её щекам. Но, несмотря на её ярость, я видел, как она уставала, как её руки опускались, а сердце, видимо, было уже на грани того, чтобы сломаться. Мама, словно безучастная к тому, что происходит вокруг, стояла в этом полном разочарования и усталости молчании. Когда её слова сорвались, они были пустыми, как тяжёлый, холодный камень. — Знаешь, может мне уйти от тебя? — Безучастно проговорила она, её голос стал каким-то отрешённым, будто она говорила не с отцом, а с призраком, с тем, кто уже давно ушёл, но оставался в её жизни, разлагая её изнутри. — Ир, ты чего… — Отец протянул руку, пытаясь положить её на плечо, но мама резко оттолкнула её, как будто вся боль обрела форму в этом жесте. — Я каждый божий день думаю: а что если бы я тогда не вышла за тебя, что если бы я даже в твою сторону не посмотрела… Я наверно была бы самым счастливым человеком сейчас. — Мама слабо улыбнулась, но эта улыбка была не из радости, а из горькой осознания того, что выбор был сделан, а сейчас она сидела в клетке собственной жизни, которую не могла покинуть. — Ир, ну ты чего, у нас Кирилл растёт, не встретив меня, у нас бы не было сына… — Папа пытался оправдаться, но в его голосе уже не было уверенности. Он начал звучать, как человек, который пытался поймать уходящее время за хвост, но всё тщетно. Мама взглянула на него, но в её глазах была не просто усталость, а сталь, что-то непреклонное и холодное. Это был взгляд человека, который больше не верит в обещания и оправдания. — Лучше бы не было с таким отцом, как ты. — Эти слова, как нож, пронзили воздух. В тот момент они не были просто обвинением, а искренним, горьким сожалением. Я чувствовал, как каждое слово вонзается в меня, вгрызается в моё сердце. Они касались не только папы, но и меня. Эти слова зацепили меня за живое. Я не знал, что чувствовать. Разочарование? Гнев? Или что-то большее, что я не мог понять в тот момент. Я просто стоял в своей комнате, прислонённый к двери, слушая, как мои собственные родители, те, кто должен был поддерживать друг друга, по-настоящему рушат то, что ещё оставалось от нашей семьи. — Пожалуйста, перестань так говорить! — Папа вдруг резко выкрикнул, а затем, как бы осознав, что сказал, продолжил тише: — Вдруг он услышит… — Пусть слышит, какой у него отец скатина, пусть поймёт, что мать не железная. Я, может, тоже хочу жизни, я вообще не хотела заводить ребёнка так рано, — голос мамы был абсолютно безчувственным, как будто она уже полностью исчерпала все свои эмоции. Эти слова будто прошли сквозь неё, не оставив следа. Я ощутил, как меня прошибло током. Они не были просто словами, они были как удар молнии, прямые и беспощадные. — Ты хотел этого ребёнка, не я, — продолжила она, и в её голосе не было ни гнева, ни отчаяния, а просто пустота. Пустота, которую невозможно было заполнить ничем. Я стоял у двери, не в силах двигаться, с каждым её словом как будто теряя часть себя. В этот момент мне стало ясно — то, что произошло, было не просто результатом несчастного стечения обстоятельств. Это было что-то более глубокое, что-то, что могло разрушить любую надежду на нормальные отношения между ними, и, возможно, даже между мной и ними. Я был маленьким, но именно в эти моменты начинал понимать, что не всё в жизни можно изменить. Что некоторые слова могут быть произнесены навсегда, и последствия их не стереть, как следы на песке. — Ир, что ты такое говоришь? Он же наш сын! — В том-то и дело, что мой, — мама произнесла эти слова так, как будто каждое из них было оружием. — Когда в последний раз ты интересовался, как у него дела? Когда в последний раз ты гулял с ним, покупал ему то, что он хочет? Отец молчал, нахмурившись, и внимательно смотрел на маму. — Вот видишь? — Мама, как будто окончательно сдаваясь, вздохнула. — Это мой сын, не твой. Мне каждый день приходится его воспитывать, показывать, что правильно, а что неправильно. Не тебе. Тебе не хватает времени даже на собственную семью, а ты все еще хочешь быть в курсе? — её голос стал жестким, как нож. Она повернулась и посмотрела на него с такой неприязнью, что я почувствовал, как что-то внутри меня тоже ломается. Я стоял в комнате, не зная, как реагировать на всё это. Чувство, что я оказался между ними, не уходило. Вроде бы это был их разговор, их проблема, но каждое их слово глубоко ранило меня. Ком, всё это время стоявший в горле, дал команду слезам выйти наружу. Перед сном я лежал в своей кровати, отвернувшись к стене и обнимая старого мишку. Мама остаток вечера игнорировала папу — между ними чувствовалось напряжение. В двери раздался стук, и в проёме появилась мама. Я не видел её лица, так как был отвернут. — Ну что, солнышко, как тебе рыбка? Нравится? — я ощутил, как кровать прогнулась, и рядом села мама, касаясь своей тёплой рукой моей головы. Я молчал — если бы я что-то сказал, все мои мысли вырвались бы наружу. Мама тяжело вздохнула. — Знаешь, иногда взрослые делают много глупостей, которые ранят детей, — она ворошила мои волосы и второй рукой гладила меня по спине. — Твоя мама — глупый взрослый. Из глаз снова брызнули слёзы, и я заревел, поворачиваясь и обнимая её. — Ну тише, всё будет хорошо. Хочешь, я завтра булочки приготовлю? — мама мягко гладила мою спину. Я отстранился и посмотрел на неё. Она улыбалась мягко, стараясь не выдать того, что творилось у неё внутри. Но в её глазах жила неуловимая грусть — тонкая тень тревоги, которую она пыталась спрятать от меня. — Мам, а это правда, что я вам не нужен? — прошептал я, боясь услышать ответ. — Нет, солнышко. Это совсем не так. Иногда взрослые, когда злятся, говорят ужасные вещи. Но это не значит, что они правда так чувствуют, — её тёплые ладони бережно вытерли мои слёзы, словно стирали боль вместе с ними. — Я тебя очень люблю. — Ты ведь не уйдёшь от нас… правда? — я всмотрелся в её лицо, цепляясь за каждое слово, как за спасательный круг. — Кирюша, милый, ну что ты. Как же я могу вас бросить? — она попыталась улыбнуться шире. — Твой папа даже яичницу пожарить толком не умеет… Как же вы без меня? Я разревелся ещё сильнее и уткнулся в мамины объятия. Мне так хотелось верить, что она нас не бросит, что всё наладится и они с папой обязательно помирятся. Мама ведь сказала: взрослые иногда делают глупости. А она — моя мама. Она меня любит. И никогда не уйдёт. С этой мыслью я постепенно уснул, когда мама осторожно уложила меня обратно в кровать и заботливо накрыла тёплым одеялом. Наивный. Добрый. Доверчивый. Я был таким всё детство. Верил в людей, как верят в чудо. Любил просто так — не за что-то, а потому что по-другому не умел. Думал, что если ты честный и добрый, то и к тебе будут относиться так же. Мне казалось, что взрослые просто иногда устают, ошибаются, но в глубине души все они — хорошие. И если любить их достаточно сильно, они обязательно станут лучше. Я не осознавал, что мир за пределами моего одеяла совсем не такой, как хотелось бы. Жестокий, холодный, равнодушный. В нём не прощают слёз, не ждут доверия, не всегда возвращают любовь. В нём боль не всегда лечится объятиями, а обиды могут жить в людях годами, прирастая к сердцу, как шрамы. Но тогда я ещё этого не знал. Я просто был ребёнком — с распахнутыми глазами, тёплым сердцем и верой в то, что мама всегда будет рядом. Что если закрыть глаза и спрятаться под одеяло, всё плохое останется снаружи. Что добро обязательно побеждает. Что любовь — это навсегда. И пусть время многое изменило, я до сих пор завидую тому себе. Тому мальчику, который верил, что мама никогда не уйдёт, а сломанные сердца можно починить, если просто крепко обнять. Утром я проснулся от шума на кухне. Родители снова ругались. Мои детские надежды, такие тёплые и живые ещё вчера вечером, разбились о холодную реальность. Ничего не изменилось. И, казалось, уже никогда не изменится. — Гриша, Гриша, успокойся! — голос мамы дрожал, в нём звучал страх, который она уже не пыталась скрывать. — Ира, да сколько можно?! — рявкнул отец. — Я устал! Ты меня сука заебала! Я замер, в первые слышал такие слова от папы. Его голос был не просто злым — в нём было что-то чужое, грубое, пугающее. Словно в эту минуту он перестал быть тем папой, который однажды учил меня кататься на велике. Не думал, что гнев может звучать так страшно, особенно в стенах родного дома, где ещё вчера мама гладила мне спину, обещая, что всё будет хорошо. Послышался резкий визг мамы — пронзительный, будто что-то треснуло в самом воздухе. За ним — глухой шлёпок, от которого у меня по спине пробежал холод. Сердце забилось так быстро, что я почти не чувствовал дыхания. Я не думал, не понимал — просто сорвался с места и выбежал из комнаты на кухню, ведомый страхом и тем, что внутри назревало уже давно, но не имело имени. Мама лежала на полу, сжалась, прижимая руку к щеке, на которой алела свежая красная отметина. Её глаза были наполнены страхом. А над ней стоял папа. Он тяжело дышал, его плечи вздымались, глаза был каким-то мутным, словно он сам не до конца понимал, что только что сделал. И в этот момент он перестал быть просто сердитым взрослым. Он стал пугающим. Отец обернулся, и наш взгляд встретился. В его глазах не было ни злости, ни раскаяния — только пустота. Безумная, стеклянная. Словно он больше не был самим собой, а передо мной стоял кто-то другой. Чужой. И потом — он продолжил. Шлёпки. Один. Второй. Ещё. Каждый удар, как раскат грома в груди. Я стоял, не в силах пошевелиться. Внутри всё сжалось в комок — страх, ярость, бессилие. Хотелось закричать, броситься, закрыть маму собой, но ноги будто приросли к полу. Она больше не кричала. Только тихо всхлипывала, стараясь прикрыться руками, как могла. И я понял — то, во что я верил, рухнуло. Всё. Окончательно. Безвозвратно.