Дневник суицидника

Поникший, я сидел за столом, ковыряясь ложкой в манной каше, которая была вся в комках. В доме витал запах еды, но для меня это не имело значения. Мама снова что-то готовила на кухне, её движения были резкими, а лицо — затуманенным грустью. На щеках и под глазами рисовались темные синяки, которые не скрывал даже её старающийся быть заботливым взгляд. Мне было тяжело смотреть на неё, зная, что не смог её защитить. Мне всего шесть лет, но в тот момент казалось, что я обязан был что-то сделать, встать на её сторону и не позволить отцу поступить так, как он поступил. Беспомощность сдавливала грудь тяжёлым камнем. Хотя я был ещё ребёнком, в душе я понимал: если бы только был сильнее, решительнее — всё могло закончиться иначе. Но вместо того, чтобы действовать, я оставался за столом, поглощённый мыслями, не находя в себе сил сделать хоть что-то. Мама накрыла кастрюлю крышкой и, с усталостью, опустилась на стул, облокотившись подбородком на руку. — Чего не ешь? — спросила она, её голос был без эмоций. — Мам… — Я хотел что-то сказать, объяснить, извиниться за то, что не смог защитить, хотел обнять её. Но из моих уст вырвалось лишь тихое: «Мам». — Что? Не хочешь? — Мама резко встала, подняла мою тарелку и с грохотом бросила её в раковину. От неожиданности я вздрогнул. Её руки опустились на край раковины, она закрыла глаза, будто пытаясь собрать силы. — Мам, ты как? — Почти шепча, спросил я, стараясь не разозлить её ещё сильнее. — Иди в свою комнату, Кирилл. Я послушно встал из-за стола и пошёл в комнату. Несколько дней мама оставалась такой же грустной и уставшей. Я видел, как ей тяжело, и ощущал, что она пытается скрыть свою боль. Она избегала общения с папой, который, в свою очередь, каждый раз виновато смотрел на неё. Так прошла неделя, наполненная тишиной и отчуждённостью. И вот снова наступили выходные. Мама отвезла меня к бабушке, сказав, что мне нужно отдохнуть. Но я не хотел отдыхать. Я не был уставшим. Это мама была уставшей, измотанной до предела, и мне хотелось быть рядом с ней, чтобы хоть как-то помочь. — Кирилл, ты опять ничего не ешь? — прикрикнула бабушка. Бабушка была не такой, как мама. Она могла накричать на меня без причины, а если я начинал плакать, говорила, что я «мужик», а мужики не плачут. Мне так сильно хотелось увидеть маму. Я с нетерпением ждал, когда она приедет и заберёт меня. Но этого почему-то не происходило. Ни через день, ни через два. И вот, я уже еду с бабушкой на автобусе в садик. — А почему мама не приходит? Она же должна меня в сад отводить! — спросил я, не скрывая растерянности в голосе. — Мама с папой заняты, поживёшь недельку у меня. Я понуро посмотрел в окно, ощущая, как тянет к себе мысль, что мне нужно увидеть маму. А вдруг папа снова что-то сделает? А вдруг снова избьёт её?! Прошла неделя, а мысли не давали мне покоя, терзали изнутри. Каждый день я засыпал с этими страшными образами в голове, представляя, что папа может сделать с мамой. Моё сердце тяжело сжималось, и я не знал, как избавить себя от этого страха. Я каждый день сидел за столом, ел этот долбанный суп, который уже в глотке комом стоял, и пытался слушаться бабушку, хотя её слова не доходили до меня. В очередной день ожидания я играл с котом Васькой, который исцарапал все мои руки, но я не переставал его дразнить. Только он мог отвлечь меня от тех страшных мыслей, которые не оставляли меня ни на минуту. Васька, с его игривым характером и острыми когтями, был единственным, кто хоть как-то разгонял туман тревоги в моей голове. Каждое его игривое движение приносило хоть малую радость, и я, несмотря на царапины, продолжал бесконечно тянуть его хвост и щекотать, лишь бы не думать о том, что происходит дома. Так прошли недели, сменяя друг друга, выходной за выходным. Я будто провёл у бабушки целый месяц. С каждым днём тревога за маму становилась всё сильнее. Я не мог избавиться от ощущения, что что-то ужасное может с ней случиться, и это терзало меня. С каждым часом я чувствовал себя всё более беспомощным, будто я не могу сделать ничего, чтобы помочь ей, и это рвало меня изнутри. Бабушка больше не отвечала мне на вопросы про маму. Я старался не задавать их, хотя в груди всё сжималось от беспокойства. Так прошла весна, и вот наступило лето — беспощадно жаркое, с каждым днём становящееся всё невыносимее. Тепло было везде, но ни солнце, ни жара не могли прогреть мой холод внутри. В один из жарких дней бабушка ворвалась в комнату. — Кирилл, быстро собирайся! — её тон был быстрым и настойчивым. Я сразу забеспокоился, и где-то на подкорке сознания проскочила мысль:  А вдруг? — Мама? — с надеждой выкрикнул я, но бабушкин ответ лишь разочаровал меня. Это была не мама. Мы поехали на рынок за покупками для школы. Бабушка торопила меня не потому, что мама приехала, а потому что её сосед предложил отвезти нас на машине, и она не хотела, чтобы он ждал. Спешка бабушки меня вовсе не радовала — она только раздражала. Приехав на рынок, бабушка потащила меня искать школьную форму и принадлежности. Стоя на картонке за шторкой, я натягивал неудобный чёрный пиджак с белой рубашкой и чёрными штанами. Всё было тесным и жёстким, и я чувствовал себя так, будто в этом костюме мне невозможно дышать. — Кирилл, ты скоро? А то я упарилась с тобой, быстрее! — Поторопила меня бабушка, её голос уже начинал звучать нетерпеливо. Я задвинул штору и показался ей. — Вай, красавчик! — восхищалась нерусская продавщица, её глаза светились, когда она осмотрела меня. — Ой, Кирюша, как хорошо сидит всё! — бабушка покрутила меня за плечо, оценивая с ног до головы, и затем обратилась к продавщице. — Сколько мы должны за такой костюмчик? Я оглядел себя в большом зеркале и, несмотря на тесноту костюма, попытался представить себя серьёзным дядей, который ходит на работу. В этом чёрном пиджаке, с белой рубашкой и строгими штанами, я ощущал себя взрослым, хотя внутри было неуютно. В зеркале отражалась чужая фигура, и мне казалось, что я стал чуть старше, чем был на самом деле. Но эта мысль не приносила радости — скорее, это было ощущение пустоты, как если бы я был в чужой одежде, в чужом мире, не понимая, куда мне идти. Бабушка расплатилась с женщиной, и мы поехали обратно домой с пакетами, полными тетрадок, ручек, карандашей и других школьных принадлежностей. По приезде бабушка попросила остаться соседа на чай, и вот они уже сидят за столом, обсуждая политику. — Вот в стране самый настоящий кризис, а они депутатам всё деньги суют! — Бабушка отпила чай и хрустнула печеньем. — У меня пенсия пятнадцать тысяч, это ж разве нормально? — Маш, да они жиру бесятся, твари они, и в Африке твари! — Последнее слово дядя Толя выкрикнул с таким пылом, что я даже вздрогнул. Я сидел на кухне, слушая их разговор, и хотя меня не интересовала политика, я ощущал всю тяжесть их слов. Бабушка с дядей Толей не могли успокоиться, обсуждая всё, что их раздражало в стране, в правительстве, в жизни. В их словах звучала такая безысходность от того, что они не могут изменить ничего. Мне было не по себе от этих разговоров, но я молчал, пряча взгляд, надеясь, что как-то смогу вырваться оттуда, чтобы снова оказаться в своем мире, играя с Васькой и дразня его каждый раз. Так незаметно пролетели два месяца лета. Моё беспокойство не исчезло. Мысли о маме и о том, что с ней происходит, как будто отошли на второй план, хотя они не покидали меня полностью. Всё-таки, в голове продолжали звучать те же вопросы, на которые я не знал ответа, но я уже не думал о них постоянно. Скоро должно было наступить долгожданное первое сентября, и мысли о школе, о новом учебном году, немного уводили меня от тех тяжёлых размышлений, которые время от времени всё же возвращались. Но в этот момент всё, что я хотел — это просто пережить это время и надеяться, что когда-нибудь, в какой-то момент, всё изменится. Затем прошёл август. И вот наступило первое сентября. В глубине души я всё ещё надеялся, что мама придёт — что появится из ниоткуда, возьмёт меня за руку, и всё станет как раньше. Бабушка, как всегда, торопилась и суетилась, подгоняя меня. — Кирюша, нам пора выходить! — сказала она, поправляя свой платок. Мы уже вышли в коридор, когда бабушка вдруг остановилась. — Стой, цветы возьми, тетеря! Ну я старая бабка забыла, а ты молодой пацан! Я молча вдохнул, и вернулся в комнату за букетом. Цветы были какие-то обычные, белые. Я не знал, как они называются, да мне и не было дела. Они были просто белыми — и в этом было что-то скучное. Толпа детей и родителей столпилась на школьном дворе, замирая под радостный голос ведущего, что с надрывной бодростью вещал о начале нового учебного года. Повсюду мелькали букеты, шарики и яркие банты. Мы с бабушкой быстро отыскали мой класс — первый «Б». Она крепко сжала моё плечо, поправила воротник и оставила меня среди толпы незнакомых детей. — Ну всё, будь молодцом, — тихо сказала она, и, не оборачиваясь, отошла. Я остался стоять, окружённый одноклассниками, такими же маленькими, растерянными и шумными. Но для меня они были чужими. Внутри было пусто. Я всё ещё искал взглядом маму. Среди толпы родителей её так и не оказалось. Я всматривался в каждое лицо, надеясь, что вот-вот увижу маму, но её не было. И от этого внутри сжалось, будто что-то провалилось в животе. Где-то впереди раздались аплодисменты. Одиннадцатиклассник поднял маленькую девочку на плечи, и та весело звенела колокольчиком, обходя круг почтительно молчащих школьников и родителей. Все улыбались, кто-то снимал видео, кто-то махал руками. А я стоял, сжимая белые цветы, и чувствовал себя так, будто оказался не на празднике, а на каком-то чужом спектакле, в котором мне не было места. Торжество пролетело мимо меня, будто я наблюдал за ним сквозь мутное стекло. Первое сентября не казалось праздником — какой в нём смысл, если рядом не было мамы? Нас завели в класс, где всё пахло краской и мелом. Дети расселись по местам, кто с радостью, кто с волнением. Я выбрал свободную парту у окна и молча опустился на стул. — Итак, дети, поздравляю вас с первым сентября! Учитесь, трудитесь, школьные годы — чудесны! — верещала учительница, с натянутой улыбкой хлопая в ладоши. А я смотрел в окно. Мир снаружи казался мне гораздо интереснее и настоящим, чем всё, что происходило в этом классе. — Завтра вам предстоит посетить уроки, а сегодня — отдыхайте и веселитесь! — продолжала она. Я краем глаза взглянул на соседа по парте. Он сидел прямо, будто боялся что-то пропустить, и смотрел на учительницу с такой улыбкой, словно перед ним стоял Дед Мороз с мешком подарков. Заметив мой взгляд, светловолосый мальчик повернулся ко мне и улыбнулся ещё шире — так, что казалось, его лицо сейчас лопнет от радости. — Привет, меня Никита зовут, — весело сказал он и протянул руку. — Привет, я Кирилл, — ответил я и пожал её. Его ладонь была тёплой и какой-то искренней. — Давай сидеть вместе завтра! — с воодушевлением выпалил Никита, будто мы были уже старыми друзьями. Я немного смутился, не зная, что ответить. Но, глядя на его искреннюю улыбку, почувствовал, что, может быть, не всё так плохо.  Я неловко кивнул, едва заметно, но с согласием. — Давай. На следующий день, как и договаривались, мы с Никитой сели вместе. Скучные уроки пролетали незаметно — с ним было весело. Он постоянно что-то придумывал, шутил, строил рожицы за спиной учительницы. Я не мог сдерживать смех, хоть и пытался. Вместе мы много смеялись, и в те моменты мне становилось по-настоящему легко. — Кирилл, ты крутой, — вдруг сказал Никита, широко улыбаясь. — Давай дружить? После уроков гулять будем! — Давай, — улыбнулся я. — Ты тоже… вроде крутой! — Вроде? — Никита возмутился, но его глаза блестели от веселья. — Я и есть сама крутость! Он взмахнул руками, будто супергерой, и сделал глупую гримасу. Я рассмеялся. Это было так по-детски, по-настоящему. Простая фраза, простой смех — и вдруг стало теплее внутри. Почти как дома. Почти как с мамой… когда-то. — После школы ко мне пойдём? У нас во дворе горка, и ещё у пацанов мяч есть, в футбик поиграем! — заговорил Никита, уже строя планы на день. Я кивнул, не раздумывая. Впервые за долгое время мне действительно чего-то хотелось. После уроков я зашёл домой, рюкзак бросил в угол. — Ба-а, я дома! — прокричал я, входя в квартиру. Со школы я уже мог ходить сам, так как она находилась в трёх минутах от дома, и мне не требовалась помощь бабушки — Уже? Ну иди, переоденься, поешь! — донёсся её голос из кухни. Я нетерпеливо ковырял вилкой макароны с котлетой, едва доедая, и наконец набрался смелости: — Бабуль, можно я на улицу? Мы с другом… гулять хотим. Она вытерла руки о фартук и посмотрела на меня прищуренно: — С каким другом? Ты ж никого ещё не знаешь! — Его Никита зовут. Мы за одной партой сидим. Бабушка вздохнула, будто решая, стоит ли отпускать, но всё же кивнула: — Ну иди, только чтоб до шести был дома. И без драк! — Хорошо! — быстро ответил я, уже надевая кеды и вылетая за дверь. Мы с Никитой встретились у школы и пошли к нему во двор. Он шёл вприпрыжку, болтая без умолку — рассказывал про «свою» горку, «настоящую» крепость из досок и про Серёгу с первого подъезда, у которого есть самокат, но он всем врёт, что его купили в Америке. Я слушал и улыбался. С Никитой было легко, весело, и все казалось проще, чем обычно. Он рассказывал истории, которые я мог бы слушать бесконечно, а его смех поднимал настроение даже в самые мрачные моменты. Мне нравилось, что с ним не нужно было стараться, всё шло как-то само собой. Мы смеялись, шутки просто сыпались одна за другой. — Ты когда-нибудь думаешь о том, что будет потом? — неожиданно спросил Никита, когда мы сели на скамейку. — Я вот думаю, как вырасту, буду заниматься чем-то крутым, что мне по-настоящему нравится. Например стану полицейским! А ты? Я задумался. На самом деле, в своей жизни я редко думал о будущем. Всё, что я знал, это то, что сейчас мне с Никитой весело, и я не хочу, чтобы это заканчивалось. Всё остальное казалось не таким важным. — Не знаю… Просто хочу, чтобы всё было как сейчас. Чтобы было весело. — Я пожал плечами. — Эх ты, о будущем нужно задумываться уже сейчас, мне папа так сказал. — Никита продолжал, будто его слова несли какой-то важный смысл. Я задумался, а ведь действительно, чем я хочу заниматься? Всё, о чём я мечтал, было связано с настоящим — с тем, что происходило здесь и сейчас. Но вот, оказавшись в такой ситуации, с вопросом «кем стать?», я понял, что на самом деле не знал. Я даже не был уверен, что в этой жизни есть какое-то одно большое «что-то», ради чего стоит жить. Отвлекая от мыслей, Никита встал и потянул меня за руку. — Пойдём, Серёгу позовём. Целый день мы весело гуляли, смеясь и разговаривая обо всём подряд. Время пролетело незаметно, и вот уже наступил вечер — к шести часам мы подошли к моменту прощания. Мы с Никитой обменялись парой слов, и попрощались. С хорошим настроением я вернулся домой.