Дневник суицидника

Утром совсем не было аппетита — еда казалась безвкусной и ненужной. Настроение с самого пробуждения было какое-то тягостное. Бабушка весь день старалась меня развеселить: то предлагала сходить на прогулку, то приносила моё любимое печенье, включала старые добрые фильмы, но всё это будто проходило мимо. Мне не хотелось ничего — ни говорить, ни смеяться. Я просто сидел у себя в комнате, уткнувшись в блокнот, и бесконечно рисовал. Лист за листом — линии, силуэты, разные формы. Только это помогало занять себя чем-то. Под вечер мне стало хуже — поднялась температура, появилась слабость. Стало трудно рисовать, всё тело ломило. Я понял, что заболел. Бабушка сразу забеспокоилась. Она всю ночь провела рядом со мной, не отходила ни на минуту. Меняла компрессы, поила тёплым чаем, старалась сбить жар. Я почти всё время лежал с закрытыми глазами, но чувствовал, что она рядом. Это немного успокаивало. Утром я не пошёл в школу, и от этого мне стало грустно. Я так хотел увидеть Никиту. Он всегда рассказывает такие интересные истории — про то, как однажды встретил настоящего ежа и даже про дом, где, вроде бы, живёт привидение. Я скучал по его голосу, по его смешным шуткам и тому, как он смеётся. Целый день казался каким-то пустым без него. Я смотрел в окно и представлял, как бы мы сейчас сидели рядом, а он бы снова начал рассказывать что-то удивительное. Как будто услышав мои мысли, вдруг в дверь постучали. Я аж подпрыгнул. Бабушка пошла открывать, а я затаился, прислушиваясь. И тут — в комнату зашёл Никита! Растрёпанный, в физкультурной форме, будто только что бежал со всех ног. — Прирвет, Кирюха! — сказал он весело, немного запыхавшись. У меня сразу сердце застучало от радости. Будто день снова стал настоящим, не серым, а ярким. Я вскочил с кровати. — Привет, — радостно сказал я и подбежал к нему, остановившись прямо перед ним. Я смотрел на Никиту широко раскрытыми глазами, будто всё ещё не верил, что он и правда пришёл. Он стоял с растрёпанными волосами и весёлой улыбкой, как будто ничего особенного не произошло. А для меня это был целый праздник. — Чем заболел? — спросил он, присаживаясь на мою кровать. Видно было, что он тоже немного устал. Я почувствовал себя не очень хорошо и тоже плюхнулся рядом, подвинувшись, чтобы ему было удобно. — Не знаю… простуда какая-то, — пробормотал я и спрятался под одеяло. Там было тепло и чуть уютнее. Хотелось, чтобы он посидел подольше, даже если мы просто будем молчать. — Сегодня столько всего нового произошло! Не поверишь! — воодушевлённо начал Никита, глаза у него загорелись, и он даже сел ровнее. — Ленку знаешь из «А»? Я нахмурился, немного подумал. Кажется, однажды видел девочку с косичками, она упала в коридоре, а потом громко смеялась. Никита тогда её, вроде как, Леной назвал. Наверное, это она. — Наверно, — пожал я плечами. — Так вот! Ей нравится Антон! — сказал он заговорщицким шёпотом и вытянул шею поближе, будто рассказывал что-то невероятно секретное. Я удивлённо поднял брови. Антон? Тот, который всегда с коленками в зелёнке и дерётся на переменах? — Серьёзно? Ей он? — спросил я, даже немного подавшись вперёд. Никита кивнул и загадочно улыбнулся, будто знал ещё больше, но пока не собирался всё рассказывать. — Она сегодня Кате сказала, — продолжил Никита, понизив голос, как будто говорил о чём-то очень важном. — Ого… — выдохнул я. — Не думал, что ей может Антон понравиться. Он же… ну… всё время дерётся. — Да, — кивнул Никита. — Вот я теперь жду, когда влюблюсь в ту самую. — Он посмотрел в потолок, будто представлял кого-то. — Ты когда-то влюблялся? Я на секунду замолчал. Мне стало немного неловко, хотя я до конца и не понял почему. Я вспомнил, как Таня из подготовишки однажды дала мне наклейку с динозавром, а потом нарисовала нам дом и сказала, что мы там будем жить, когда вырастем. Наверное, это и была почти любовь. — Не знаю… может быть, — сказал я тихо и поёжился под одеялом. — А ты? Никита пожал плечами и хитро улыбнулся. — Пока нет. Но я чувствую — скоро. — А ты сам понимаешь, как это? — с интересом спросил я, приподнявшись на локте. Мне вдруг стало очень важно узнать, как это — влюбиться. Не как в мультиках, а по-настоящему. Никита на мгновение замолчал, задумался, глядя куда-то в сторону. — Хм… — потянул он. — Ну, в фильмах говорят, что это когда сердце часто-часто бьётся… как барабан! — Он постучал кулаком себе по груди. — А ещё тебе хорошо с этим человеком, и хочется всё время быть рядом. Даже если просто сидите и ничего не делаете. Я кивнул, будто понял, но внутри всё равно осталось какое-то непонятное чувство — вроде бы я почти понял, но совсем чуть-чуть не хватило. Может, потому что я ещё не влюблялся «в ту самую». — А если сердце не бьётся часто, но тебе с кем-то просто хорошо — это тоже оно? — спросил я, почти шёпотом, как будто боялся, что кто-то ещё услышит. Никита пожал плечами. — Может быть. А может, это просто дружба. Но дружба — это тоже круто. — Ага… — кивнул я, глядя в потолок. Мы замолчали на пару секунд, как будто думали о чём-то очень важном. — Но если влюблюсь, обязательно расскажу, какого это, — сказал Никита с таким серьёзным видом, что я чуть не рассмеялся. Он был самоуверен, как взрослый. Прям как папа, когда говорит, что точно знает, где ключи, а потом ищет их полдня. — Ладно, договорились, — улыбнулся я. — Только ты сначала точно проверь, а то вдруг перепутаешь дружбу с любовью. — Ну я ж не дурак, — фыркнул Никита, поправил воротник футболки и важно откинулся на подушку. — У меня сердце всё подскажет. — А если оно ошибётся? — Не ошибётся. Моё — точно надёжное, — сказал он и постучал себе по груди, как капитан перед большим плаванием. Я расхохотался, но всё равно доверился ему. Никита всегда говорил с такой уверенностью, что даже самые глупые вещи казались настоящими. В этот момент в комнату зашла бабушка. Она держала поднос, на котором стояли две чашки горячего чая и тарелка с печеньем. От чая поднимался пар, пахло мёдом — как дома, когда я болел, как будто сразу стало теплее. — Налетайте, чтоб всё съели, — сказала она с улыбкой, ставя поднос на столик возле кровати. — Как ты, страдалец? Легче становится? — Да, но горло ещё болит, — ответил я, натягивая одеяло повыше. Горло и правда саднило, но чай и печенье выглядели так, будто могли вылечить любую болезнь. — Ага, — кивнула бабушка. — Значит, больше чая и меньше разговоров. Особенно про любовь, слышала я вас. Вам ещё рано! — Бааа… — протянул я, а Никита прыснул со смеху. — Мы не про любовь, а про барабаны! — быстро добавил он. — Вот и пусть ваши барабаны ищут витаминки, — сказала бабушка, выходя из комнаты. Мы с Никитой переглянулись и засмеялись, уже тише, с полными ртами печенья. — А где твои родители? Меня прошибло от этого вопроса. Словно кто-то тихо взял и дёрнул за ниточку внутри. Я не знал, что ответить. Горло стало странным — будто я съел кашу, которую не люблю, и она застряла. — Они сейчас заняты, — пробормотал я, глядя куда-то мимо. На поднос, на чашку, на узор на одеяле — только не на Никиту. На секунду стало очень тихо. Я даже услышал, как тикают часы в коридоре. Обычно этот звук не слышно, когда кто-то рядом говорит или смеётся. Но сейчас — было слышно всё. Никита не стал сразу переспрашивать. Не стал спрашивать, когда вернутся или чем заняты. Он просто кивнул, будто понял всё без слов. — Ага, — сказал он спокойно. — Тогда я буду приходить почаще. Чтобы не скучно было. И чтобы чай с печеньем не пропал. Я сжал пальцами край одеяла и кивнул. Улыбка сама появилась на лице, тёплая, настоящая. Он ничего не спрашивал, и от этого стало легче. Намного легче. — Знаешь, — вдруг сказал он, отхлёбывая чай, — если бы я был супергероем, я бы построил огромный корабль. И мы бы с тобой туда залезли, и полетели бы искать всех, кого потеряли. Ну, или кто просто… стал далеко. Я посмотрел на него. Он всё ещё был с растрёпанными волосами и в мятой футболке. Настоящий герой. — А я бы взял с собой блокнот, — тихо сказал я. — Чтобы рисовать всех, кого мы найдём. Чтобы не забыть. Никита протянул кулак. — Договорились. Я стукнулся своим кулаком о его, и стало так спокойно, как будто на душе потихоньку включился свет.  Всё остальное время мы проговорили с ним на разные темы — про школу, про смешных учителей, про мультики, которые смотрели в выходные. Настроение стало намного лучше. Я смеялся, перебивал, рассказывал, как в последний раз ел мороженое зимой — и всё это казалось важным. Я больше не думал о том, где мама. Не думал о том, что случилось. Просто был здесь — рядом с Никитой. И этого на сегодня было достаточно. Вскоре я начал поправляться, но в школу всё ещё не ходил — температура немного держалась, и бабушка не пускала, даже когда я уверял, что мне совсем-совсем хорошо. Говорила, что надо долечиться до конца, чтобы не пришлось снова лежать под одеялом с компрессом на лбу. Никита, как и обещал, заходил почти каждый день. Иногда приносил смешные рисунки, которые делал на уроках, а иногда просто рассказывал, кто с кем поругался. Я смеялся и чувствовал, как с каждым днём становится легче — и в теле, и внутри. Однажды он пришёл, как всегда шумно, хлопнул дверью и, скинув рюкзак, сел на край кровати. — Знаешь что? — начал он с заговорщицким видом. — Как только ты вылечишься — приходи ко мне в гости. У меня есть секретная штука, но я пока не скажу, что это. Увидишь сам. Он сложил руки на груди и посмотрел на меня, прищурившись. — Чем быстрее вылечишься, тем быстрее придёшь ко мне, — добавил он с ехидной улыбкой, будто специально дразнил. — Хорошо, постараюсь, — я слабо улыбнулся, но от души. Со временем я и правда полностью выздоровел и снова начал ходить в школу. Пришлось наверстывать упущенное — домашки, контрольные, чтение, — всё навалилось сразу. С друзьями было весело, но сама учёба казалась какой-то скучной. Про Никитин уговор я не забыл и, как только появилась возможность, напомнил ему, что он обещал показать нечто особенное. — Так что там за секретная штука? — спросил я с прищуром, будто пытался выведать тайну у шпиона. — Потерпи, капитан нетерпеливость. — Никита улыбнулся и нацепил на лицо заговорщицкий вид. — Идём, всё сам увидишь. Мы шагали по знакомым улицам, но с каждым поворотом я всё больше чувствовал, что иду куда-то в неизвестность. Как будто сейчас начнётся какое-то приключение. Наконец мы подошли к его дому — девятиэтажка с облупившейся штукатуркой и скрипучими дверями в подъезде. Я знал, что он здесь живёт, но никогда не бывал у него в гостях. Это почему-то даже волновало. — А это что-то очень крутое? — не выдержал я. — Ооочень, — протянул Никита. — Даже не представляешь, что тебя ждёт. Мы зашли в лифт, который дрогнул, будто проснулся от старости, и медленно поехали вверх. Этаж за этажом — седьмой, восьмой, девятый. Дальше лифт остановился. — Выходим, — скомандовал Никита и, не оборачиваясь, направился к лестнице. — Куда? — удивился я. — Это же самый верх. — Почти, — сказал он с загадочной ухмылкой. — Нам выше. Мы начали подниматься по узкой, пыльной лестнице, где лампочки едва мигали, а воздух становился всё прохладнее. Сердце колотилось — то ли от высоты, то ли от предвкушения. Тут я понял:  Мы и правда идём на крышу. Сердце заколотилось быстрее, а ладони чуть вспотели — я никогда раньше не был так высоко, не чувствовал под ногами бетон, за которым только небо и ветер. Никита открыл металлическую дверь и мы вышли наружу. Меня сразу окутал прохладный, почти колючий ветер. Волосы тут же растрепались, а куртка вздулась от порыва. Но я забыл про всё это в ту же секунду — перед нами раскинулся город, как на ладони. Дома, дороги, окна, кроны деревьев — всё казалось игрушечным, будто это огромный макет, а не настоящий мир. А над всем этим — небо. Оно было огромное, живое, тёплое. Закат медленно окрашивал облака в алый, розовый, местами даже золотой. Словно кто-то нарочно разлил краски по небесному холсту. Я стоял, раскрыв рот, и не мог оторвать взгляда. — Ну как? — спросил Никита, глядя на меня с таким видом, будто показывал самый главный секрет в мире. Я только кивнул. Слов не хватало. — Тут будет наша база, — добавил он. Я обернулся на Никиту. Ветер трепал его волосы, а глаза блестели от восторга. Он стоял, чуть расставив ноги, будто уже чувствовал себя хозяином этой высоты. — А сюда вообще можно приходить? — спросил я, озираясь на дверь, на антенны, на окружающие крыши. — Нет, — ухмыльнулся он. — Тут просто… открыто. Никто не запирает. А значит — можно. Он пожал плечами, как будто это было самое очевидное в мире правило. Я усмехнулся — по-никитински, уверенно и чуть дерзко. В этом было что-то особенное: будто мы нарушили границу, за которой начинается не просто крыша, а настоящее приключение. Наше место. Я осторожно шагнул ближе к краю и посмотрел вниз — там, внизу, шевелился обычный день, машины, прохожие, жизнь. А здесь, на крыше, было совершенно другое время. Небо, ветер, свобода и мы двое — два мальчишки с мечтой о собственной базе, куда никто не достанет. — Об этой базе никто не должен знать, — серьёзно сказал Никита, сделал вид, что закрыл рот на замок и повернул воображаемый ключ. — Это наш секрет. Он посмотрел на меня в упор, как будто проверял, точно ли я понял важность сказанного. Ветер шумел в ушах, но его слова прозвучали громко — как клятва. Я кивнул. Не просто машинально, а с полным пониманием. Это действительно должно было остаться только между нами. Наша тайная крепость над всем городом. Без взрослых, без посторонних. Только я, он и небо. — Клянусь, — сказал я и повторил его жест. Мы оба улыбнулись. Это был самый настоящий заговор. Но не плохой — волшебный. Такой, который остаётся с тобой надолго, может быть даже навсегда. Мы ещё немного постояли на крыше, молча. Просто смотрели, как небо медленно темнеет, как один за другим в окнах загораются огоньки. Ветер стих, будто тоже устал бегать между антеннами. — Ладно, мне пора, — сказал Никита, потянувшись. — А то мама начнёт думать, что меня унесло ветром. Я кивнул, хоть и не хотел уходить. Здесь, наверху, было как-то особенно спокойно. Будто весь день сложился правильно. Но надо было идти, бабушка наверно переживает. Мы спустились с крыши, снова по лестнице, шаги гулко отдавались в бетонных стенах. Никита напевал что-то себе под нос, а я просто шёл рядом, запоминая каждый поворот, чтобы потом найти путь обратно. У подъезда он остановился, посмотрел на меня с привычной своей полуулыбкой: — Не забудь — теперь у нас есть база. Настоящая. Секретная. — Не забуду, — улыбнулся я в ответ. Он поднял кулак — мы стукнулись, как всегда. И я пошёл домой, не оборачиваясь, но чувствуя, что он ещё стоит у подъезда и смотрит мне вслед.