Дневник суицидника

С Никитой мы стали проводить почти всё свободное время на крыше. Это место стало для нас чем-то большим, чем просто бетон и антенны — своей крепостью, куда не добирались взрослые голоса и школьные заботы. Было ещё раннее дневное солнце, холодное, но яркое. Мы поднялись на крышу, где уже немного потрёпанный временем пейзаж встречал нас привычным шумом ветра и видом на город. Разложили «запасы» — сухарики, чипсы и лимонад, сели у парапета и просто сидели. Внизу всё шевелилось, а тут, наверху, было тихо и спокойно. — Ты когда-нибудь хотел улететь в космос? — спросил Никита, задумчиво глядя в небо и хрустя сухариком. Я посмотрел туда же — на бледно-голубое небо, по которому лениво плыли редкие облака. — Не знаю, — ответил я после паузы. — Там слишком много неизвестного. Наверное, мне было бы страшно. — Почему? — спросил он с искренним интересом, оторвав взгляд от пакета сухариков. Я пожал плечами, вглядываясь в горизонт, где город заканчивался и начиналось «нечто». — Там… слишком тихо и спокойно. Пугающе спокойно. Как будто всё замирает, и ты остаёшься совсем один. Никита кивнул, не сразу отвечая. Он будто на секунду представил себя в безмолвном космосе — в скафандре, среди звёзд. — А может, в этом и прикол, — сказал он наконец. — Там, наверное, можно услышать себя по-настоящему. Я усмехнулся. — А мне иногда наоборот — хочется, чтобы кто-то рядом шумел. Даже если просто хрустит сухариками. Никита рассмеялся и сунул мне следующий сухарик. — Тогда ты не космонавт. Ты — землянин. — Это точно, — сказал я, отправляя сухарик в рот. Никита улыбнулся и задумчиво уставился в небо. — Вот я хотел бы полететь туда. Посмотреть, как там на самом деле. — Он говорил не спеша, будто прокручивал в голове целый фильм. — Может, по пути встретились бы инопланетяне. Такие… не страшные, а прикольные. С глазами как у улитки и смешной речью. — И что бы ты им сказал? — спросил я, прищурившись на него, словно это был экзамен на звание первого земного дипломата. — Ну, наверное: «Привет. У нас тут чипсы и мультфильмы». Думаю, им бы понравилось. Я рассмеялся, чуть не поперхнувшись. — Ещё скажи, что мы хрустим, когда дружим. — А что? Неплохо. — Серьёзно ответил он и хлопнул себя по коленке. — «Земляне: дружим со вкусом». Мы оба расхохотались. Смех раскатился по пустой крыше и унесся вверх — туда, где может быть, действительно пролетит корабль с инопланетными существами. — Ты «РЕН ТВ» смотрел? — спросил он, запивая сухарики лимонадом. — Да, бабушка постоянно вечером включает, — кивнул я. — Я очень люблю смотреть про всякие штуки, только мама почему-то против того, чтобы я включал РЕН ТВ ночью, — сказал он с воодушевлением. — Там люди рассказывают, как правда видели инопланетян. Прямо на улицах, в лесу, даже в городе. Он говорил это с такой верой, будто сам однажды встретил пришельца и просто пока держит это в секрете. — Бабушка говорит, они врут, — пожал я плечами. — С чего это? — удивился Никита. — А вдруг правда. Ну вот представь — все молчат, а они одни решились рассказать. Вдруг это единственный канал, где правду озвучивают? — Может быть. Когда-то я не верил, что золотые рыбки бывают настоящие, — сказал я тихо, глядя на Никиту. — А потом увидел их в аквариуме и понял, что это правда. Значит и про инопланетян может быть не выдумка. Просто мы ещё не встретили их лицом к лицу. — Ага, — сказал он, сжимая в руке пустой пакет от сухариков. — Не верить вовсе не значит, что их нет. Очень надеюсь, что они где‑то рядом. Мы ещё немного посидели, молча жуя остатки чипсов, потом каждый пошёл к себе. Я долго оглядывался на крышу, пока уходил с Никитиного двора. Когда я вошёл в подъезд, сразу стало как-то тихо и сыро. Дома пахло ужином и чем-то знакомым. Я снял куртку, скинул кроссовки и аккуратно поставил их в угол — бабушка не любит, когда обувь валяется. Она стояла на кухне, повернувшись ко мне спиной, что-то мешала в кастрюле. Услышав шаги, обернулась. — Кирюша, иди сюда. Надо серьёзно поговорить, — сказала она спокойно, но как-то по-другому. Не как обычно. У меня внутри что-то ёкнуло. Будто птичка вспорхнула и врезалась в рёбра. Я вдруг забыл, как дышать. — А что случилось? — спросил я, стараясь говорить нормально, хотя сердце стучало в ушах. — Иди, садись, — кивнула она на табурет у стола. Я прошёл на кухню, сел, подтянул коленки и уставился в столешницу. Бабушка сняла кастрюлю с плиты и села напротив. Лицо у неё было очень серьёзное, как тогда, когда она говорила про маму. — Кирилл, ты теперь будешь жить только с папой. Слова бабушки будто провалились в меня и застряли где-то глубоко. — П-почему?.. Куда она делась?.. — голос дрожал, а глаза вдруг сами наполнились слезами. Горло сжалось, и я едва мог говорить. — Кирюш, мама… она поругалась с папой и ушла, — сказала бабушка, не глядя мне в глаза. Я почти не слышал её. Словно звук стал тихим, как будто я нырнул под воду. Там только гул и шум внутри головы. — Папа решит свои проблемы с работой и скоро заберёт тебя, — добавила она мягко, положив руку мне на плечо. Но я не верил. Я ждал. Я знал, что у мамы просто сейчас проблемы. Она скоро придёт. Заберёт меня. Обнимет и скажет, что всё хорошо. Правда ведь? Я повторял это про себя каждый день. Но ожидание затянулось. Время шло. Прошёл октябрь. Потом наступил ноябрь. А там уже и зима пришла — с короткими днями, промёрзшими окнами и снежинками, которые казались слишком холодными, чтобы радоваться. Я всё ждал. Каждый вечер прислушивался к шагам за дверью. Каждый звонок в домофон заставлял сердце подпрыгивать. Но это всё были не она. Наступил Новый год. Телевизор показывал «Голубой огонёк», бабушка хлопотала на кухне, стараясь устроить праздник. Нарезала оливье, зажгла гирлянду, поставила мне под ёлку подарок. А я сидел на диване и смотрел, как искрится мишура. — Ну, Кирюша, улыбнись. Новый год же! — Бабушка пыталась говорить весело, но в голосе у неё что-то дрожало. Я это слышал. Я натянул улыбку, но внутри всё было пусто. Я не чувствовал праздника. Хотелось только одного — чтобы открылась дверь, и мама вошла. Тихо. Как будто не уходила. В этот раз мне было грустно по-настоящему. Гораздо сильнее, чем тогда, когда бабушка впервые сказала, что мама не выходит на связь. Теперь я знал — это на долго. Никита с ребятами всё время пытались вытащить меня на улицу. Я не хотел. Не было настроения — вообще никакого. Но в какой-то момент просто надоело отмахиваться, и я всё-таки согласился. Во дворе Вовка и Катя носились по снегу, как угорелые, визжа и кидаясь снежками. Их радость казалась слишком громкой. Как будто это был не мой мир — чужой и весёлый. Я стрял в стороне, глядя, как летят снежки, как пар идёт изо рта, как весело они кричат. А Никита всё время поглядывал на меня — с жалостью, с тревогой. Переодически вздыхал, как будто не знал, что сказать. — Может, хватит? — не выдержал я наконец. — Что? — Он обернулся, растерянно моргая. А потом понял. Глаза у него стали серьёзные. Он подошёл ближе и сел рядом, прямо в снег. — Ну чего ты нос повесил, Кирюх, — сказал он, шмыгнув носом.  — С папой тоже не так уж плохо. Я вот вообще мечтаю один жить. Это ж кайф — никто не орёт, не заставляет делать домашку… Я слушал его и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он говорил просто так, не со зла, но каждое его слово било куда-то в самое больное место. Как будто он ничего не понимал. — Да что ты знаешь?! — сорвалось у меня вдруг. Голос стал резким, и даже мне самому стало страшно, как это прозвучало. Никита замер, глаза округлились. Он явно не ожидал. — Ты не знаешь, как это — без мамы! — выкрикнул я. — Не знаешь, как это ждать каждый день и думать, вдруг она вот-вот придёт… А она не приходит. На секунду стало очень тихо. Даже снег перестал скрипеть. Только внутри что-то горело — обида, злость, тоска. Всё сразу. — Так что не неси эту ерунду! — снова выпалил я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Домашку заставляют делать, убираться! Это всё — чушь! Я уже почти кричал. — Вот мама твоя уйдёт, оставит тебя с папой — тогда поймёшь, какое это «счастье»! — голос дрожал, но я не мог остановиться. — Она мне обещала! Сказала, что всегда будет со мной! А потом просто… ушла. А я ей верил. Последние слова вышли почти шёпотом. Я опустил голову, сжал кулаки в варежках. Грудь сжалась, как будто там внутри стало совсем тесно. Никита молчал. Он просто сидел рядом, и даже не шевелился. Из моего горла вырвался всхлип — я не успел его сдержать. Глаза затопило, всё передо мной стало размытым. И вдруг я почувствовал — тёплая рука легла мне на плечо. Сначала легко, будто неуверенно. А потом крепче. Никита обнял меня. По-настоящему. Сильно. Без слов. Я уткнулся лбом ему в куртку. Она пахла каким-то стиральным порошком и чипсами. Я ничего не говорил. И он тоже. Просто стояли так, пока снег тихо падал вокруг — как будто даже он не хотел мешать. Его рука легла мне на затылок. Он начал гладить — тихо, как будто боялся спугнуть. Я потихоньку успокоился. Внутри всё стало пусто. Не хотелось больше ни кричать, ни плакать. Дышать стало легче. — Киря, ты чего? — нарушила тишину Катя. Она подбежала запыхавшаяся после догонялок с Вовкой, с красными щеками и растрёпанной шапкой. За Катей подбежал и Вовка — такой же красный. Я медленно отлепился от Никиты. На его куртке остались мокрые следы — от моих слёз. Мне стало неловко. Даже стыдно. Я ведь мужик. А мужики не плачут. Тем более при девчонках. Будто почувствовав, что мне стало неловко, Никита вдруг заговорил, стараясь меня выручить: — Я Кириллу просто снегом в лицо запульнул… А он в отместку вытер лицо об мою куртку. Ну, типа мстя такая. Я хихикнул от такого дурацкого оправдания. Оно было таким нелепым, что стало даже смешно. Никита тоже заметил мою улыбку — и сам расплылся в своей. — Ах ты! — Катя подскочила к нему и смачно зарядилa подзатыльник. — Кто ж в лицо снег кидает? Ты что, дурак совсем? — Да это я случайно! — оправдывался Никита, пятясь назад и уворачиваясь от Катиных тумаков. Я расхохотался ещё сильнее. Смех вырвался сам — громкий, настоящий. — Ты меня не проведёшь! — крикнула Катя, сузив глаза. — А ну, иди сюда! Она рванула за Никитой, а тот визжал и убегал, размахивая руками, как раненная макака. — А чё происходит? — спросил Вовка, стоя в стороне и всё ещё ничего не понимая. Он озирался то на Катю, гоняющуюся за Никитой, то на меня, который всё ещё смеялся. — Да стой же ты! — крикнула Катя, схватила снежок и метнула его в убегающего Никиту. Но снежок угодил вовсе не в него, а в Вовку — прямо в бок. Он стоял, как и стоял, с тем же растерянным выражением лица. Только теперь ещё и с комком снега на куртке. Устав от беготни, ребята наконец успокоились. Никита, тяжело дыша, подошёл ко мне. — Пойдём ко мне в гости, — сказал он, жадно глотая воздух. — О, я за! — радостно воскликнула Катя. — Я не тебе, — хмыкнул Никита. — Я Кирилла приглашаю. Катя тут же насупилась. — А чего это только Кирилла? Мы с Вовкой у тебя ни разу в гостях не были! Никита почесал затылок и чуть смущённо пожал плечами. — Ну… просто Кирюха — это, особый гость. У нас с ним секретная миссия. Почти как у космонавтов. — Угу, конечно, — фыркнула Катя, скрестив руки. — А мы тогда кто? Инопланетяне? — Нет, — рассмеялся Никита. — Вы — гражданские. А Кирилл сегодня в экипаже. Один день — и обратно на Землю, честно. Катя закатила глаза, но уже не злилась. Вовка хихикнул. — Ладно, пусть летят, — сказал Вовка, вклиниваясь в разговор, — только пусть потом доклады делают. — Обязательно, — кивнул я, впервые за долгое время чувствуя, как внутри снова становится чуть теплее. Мы с Никитой пошли по двору. Он шагал быстро, с важным видом, будто действительно вёл меня на секретную базу. — У меня, кстати, есть запасы, — сказал он, хитро поглядывая на меня. — Чипсы, лимонад, и один «Киндер», припрятанный от сестры. Только никому! Я улыбнулся, кивнул и мы вошли в подъезд. — Мам, я привёл Кирилла! — Крикнул он, как будто по привычке. Ответа не было. Только тишина и слабое гудение холодильника из кухни. — Никого нет. — Никита пожал плечами. — Они наверно сегодня допоздна на работе. Мы прошли в гостиную и сели на диван. Комната встретила нас полумраком — лишь тёплый свет из коридора мягко ложился на пол и стены. Воздух пах чуть выветрившимся ужином и чем-то домашним, привычным — то ли мягкими подушками, то ли пледом, который Никита тут же скинул на пол и уселся, поджав ноги. Я огляделся. Здесь всё было не новое, но уютное: старый ковёр с затёртым узором, потрескавшийся на углах столик, на котором стояла чашка с засохшей полоской чая по краю. На стене — несколько выцветших фотографий, где, наверное, были родители Никиты, он сам, сестра. Я смотрел на эти лица и почему-то подумал: у каждой семьи свои истории, свои тайны. Даже у тех, кто кажется весёлым и шумным. Никита протянул мне банку лимонада, сам открыл чипсы, облокотился на подушку. — Ну что, экипаж на месте, — тихо сказал он, будто продолжая нашу космическую игру. — Что будем делать? — продолжил Никита, закинув руки за голову. Голос у него был обычный, но в нём чувствовалось: он не просто о веселье спрашивает. Он хотел, чтобы я отвлёкся. Я нахмурился, потирая колени через джинсы. В голове было пусто — как будто всё, что раньше казалось интересным, вдруг стало далёким. Но потом, всё-таки, что-то всплыло. — У тебя есть игрушки? — наконец выдал я. — Да, много, — сразу оживился Никита. — Даже Лего! Он резко вскочил, исчез в другой комнате и через пару секунд уже тащил большую коробку с разноцветными деталями. Крышка приоткрылась, и из неё посыпались элементы — колёса, человечки, какие-то странные обломки от давно разобранных замков и машин. — Тут можно собрать что угодно. Хоть ракету, хоть базу, хоть космическую мусорную станцию, — сказал он, с грохотом ставя коробку на ковер. Я склонился над кучей деталей. Пальцы будто сами потянулись — отыскали фигурку. — Давай соберём корабль, — сказал я, не поднимая головы. — Ага. И чтобы с местом для экипажа и каютой для инопланетян, — добавил Никита и подмигнул. — Нам же нужен полноценный шаттл. Я кивнул. И мы начали собирать. Мы не говорили — только иногда переглядывались, обсуждая, куда поставить двигатель или как прикрепить крыло. Вскоре мы собрали то, что хотели — огромный, кривоватый, но по-своему красивый корабль с двумя кабинами, антеннами, и даже посадочной площадкой сбоку. Никита прицепил к носу какую-то деталь от гоночной машины и торжественно заявил: — Это — система антигравитации. Работает на чипсах и лимонаде. Я рассмеялся. Мы с довольными физиономиями завалились на диван, уставшие, но в хорошем смысле. Никита растянулся, закинул руки за голову и посмотрел на меня: — Может, черепашек-ниндзя посмотрим? У меня диск есть. — Черепашек? — глаза у меня загорелись. — Конечно! Я радостно закивал, даже не пытаясь скрыть воодушевления. Черепашки-ниндзя были моим самым любимым мультсериалом. Никита вскочил, порылся в ящике под телевизором и нашёл заветный диск. Пока он вставлял его в старенький DVD-плеер, я устроился поудобнее и натянул на себя угол пледа. Было тепло. Спокойно. Безопасно. — Леонардо — мой любимый, — радостно сказал я. — Он типа самый умный и главный. — А у меня — Микеланджело, — отозвался Никита, нажимая на «Play». — Он весёлый. Когда на экране вспыхнула знакомая заставка, наше внимание тут же было приковано к нему.  Я посмотрел на Никиту. Он уже грыз чипсину и внимательно смотрел на экран. И я снова улыбнулся.