Дневник суицидника

Спустившись с крыши, я медленно брёл через тёмные дворы, будто каждый шаг оттягивал неизбежное. Фонари тускло светили, отбрасывая длинные, кривые тени от старых деревьев и одиноких скамеек. Я шагал, глядя себе под ноги, будто асфальт мог подсказать дорогу в другую жизнь. В глубине души теплилась наивная надежда — вдруг папа ушёл. Ушёл навсегда. Безвозвратно. Просто исчез, как дурной сон. Но реальность оказалась до жути противной. Как только я переступил порог, меня встретили его злые зелёные глаза. Он стоял в коридоре, будто сторожевой пёс, выжидая. Молчал. Но я знал — за этим молчанием пряталось что-то тяжёлое. — Почему дверь не запер? — спросил он слишком спокойно, так спокойно, что от этого по спине пробежали мурашки. Я сглотнул слюну, глаза метнулись в сторону. — Ключей нет… — пробубнил я, теребя край футболки дрожащими пальцами. Будто ткань могла меня спрятать, заслонить. Он не сразу отреагировал. Просто смотрел. Он сделал шаг вперёд. Медленно. Выдержанно. И я инстинктивно отступил, будто это был не отец, а зверь, вырвавшийся из клетки. — Ты хочешь, чтобы нас обокрали? — голос его начал нарастать, превращаясь из спокойного в натянуто-злой. Я сглотнул и снова опустил глаза. Хотелось исчезнуть. Раствориться. Быть где угодно, только не здесь. — Прости… — Прошептал я и виновато опустил голову. — Иди есть, — сказал он и развернулся направляясь на кухню. Я поплёлся следом. На кухне меня ждала тарелка с яичницей — засохшая по краям, с тусклым желтком, будто пожаренным без желания. Желудок уже не болел. За весь день он привык быть пустым. Еда больше не вызывала аппетита. Я ел молча, медленно пережёвывая каждый кусок. Не потому что хотелось, а потому что иначе он мог разозлиться. И я ел, пока тарелка не опустела. Вскоре я медленно поднялся из-за стола. Он стоял у порога, уже натягивая куртку, и даже не смотря в мою сторону. — Я уйду, — бросил он предупреждая. — Сиди дома. И чтоб без спросу не шлялся где попало. Понял? Я кивнул.  Дверь с грохотом захлопнулась, и в ту же секунду я обрадовался, что наконец остался один. Я прошёл в гостиную. Она казалась чужой, выцветшей копией того, что я помнил. Пыль лежала на телевизоре, на фотографиях в рамке, будто здесь никто не жил, только существовал. Я водил взглядом по знакомым вещам: облупившийся шкаф, перекошенный стол, порванная шторка на окне. Дом был усталым. Мой взгляд зацепился за аквариум. На удивление, он остался таким же, каким я его запомнил. Будто всё это время его бережно хранили, как воспоминание о чём-то важном. Вода в нём была чистой, прозрачной, отражающей тусклый свет лампы. Рыбка медленно скользила между пластиковыми водорослями.  Я вспоминал день когда её купили и вдруг мне стала ненавистна эта рыбка. Она плавала так спокойно, так беззаботно, как будто ничего не произошло. Как будто мир вокруг не рухнул. Я подошёл ближе, почти вплотную, затаив дыхание. Словно хищник, выслеживающий добычу. Мои глаза впились в неё — в эту крошечную тварь, шевелящую своими прозрачными плавниками. — Плаваешь… — прошептал я сквозь зубы. — Живая. А мама ушла. А ты всё так же плывёшь, как будто ни в чём не бывало. Я открыл крышку аквариума и протянул руку, хватая её. Рыбка затрепетала в ладони, как будто поняла, что происходит. Маленькое хрупкое тело извивалось, скользило, но я держал крепко. Она билась — за свою крохотную жизнь. И тогда я сжал её. Сжал с такой силой, будто в ней была причина всего, что со мной случилось. Я наслаждался её мучениями, и мне захотелось сделать ей так же больно, как сделали мне. Хрустнув в моей руке, она дернулась в последний раз и замерла. Вдруг осознание ударило меня так сильно, что на мгновение я остался неподвижным. Что я делаю? Это последняя память о ней, последний подарок от мамы… Как я мог? Я, которого она когда-то так любила, сжал эту жизнь, как будто мне не было её жалко. Я почувствовал, как вся злость, накопившаяся внутри меня, как-то отступила, уступив место пустоте. Я отпустил тельце рыбины, и, глядя, как она безвольно падает обратно в воду, наблюдал, как вода медленно окрашивается в красный цвет. Сердце сжалось. Я едва добежал до туалета, упал на колени перед унитазом — и меня вырвало. Всё внутри будто перевернулось. Меня трясло. Руки дрожали. Мне стало так плохо, что захотелось исчезнуть. Просто раствориться, будто меня никогда и не было. Не думать. Я умылся, смахивая с лица слёзы. Тихо пошёл в свою комнату и рухнул на кровать. Лежал так некоторое время, уставившись в облупившийся потолок, разглядывая пятна и трещины, как созвездия, пытаясь найти в них хоть какой-то смысл. И вдруг — хлопнула дверь. Резко, с размаху. Я вздрогнул.  Он вернулся. Тяжёлые шаги, неуверенные, но громкие, прогремели по коридору. Он шёл, как будто не мог контролировать своё тело. — Кирилл! — раздалось за дверью, глухо и пронзительно. В этом голосе сразу слышалось всё: алкоголь, ярость, упрёк, сдерживаемая злость, готовая сорваться. Я подскочил с кровати, сердце колотилось где-то в горле. Тишина, в которую я погрузился всего минуту назад, мгновенно исчезла. Я медленно вышел из комнаты. На меня смотрел отец — глаза налились красным, дыхание тяжёлое, запах перегара висел в воздухе. — Какого хуя, Кирилл?! — заорал он, и в следующий миг сорвал с ноги тапок и швырнул в меня. Я не успел увернуться — тупой удар пришёлся в грудь. Больно не было, но стало мерзко до тошноты. Мне сново хотелось вырвать. — Какого, блять, хуя?! — взревел он, с силой сжав виски ладонями. — Тебе же её мама подарила! Почему?! — он быстро подошёл и схватив меня за плечи так крепко, что стало больно. Его пальцы дрожали, как и голос. — Почему, а?! Он смотрел на меня своими красными, опухшими глазами, в которых смешались ярость и боль. Я замер. Я не знал, что сказать. Не знал, как объяснить то, что сам не понимал.  — Ненавижу… — пробормотал он, опуская голову. — Ненавижу! — вскрикнул уже с яростью, и в тот же миг его ладонь со всего размаха ударила меня по щеке. Мир качнулся. Голова откинулась назад, в глазах потемнело, в ушах зазвенело, ноги предательски подогнулись. Я едва устоял. Я замер, не дыша. В ожидании следующего — того, что уже не мог остановить. Он грубо встряхнул меня, поставил прямо. И снова удар. И ещё. Удары сыпались, как град. Тёплые, солёные слёзы бежали по щекам, не спрашивая разрешения. — Пожалуйста, папа, не надо! — закричал я сквозь слёзы, захлёбываясь от рыданий, падая на пол, будто это могло меня спасти. Как будто пол был безопаснее. Он резко схватил меня за волосы и заставил поднять голову. Я встретился с его лицом — перекошенным, красным, злым, и в то же время каким-то опустошённым. Его дыхание обжигало кожу, пахло спиртом и ненавистью. Он смотрел в меня, как в зеркало, в котором не узнавал себя. Молчание длилось вечность. — Ты мне больше не сын. — сказал он тихо, почти холодно. Без эмоций. Словно выносил приговор. И отпустил.  Я упал, как тряпичная кукла. Он, шатаясь, ушёл и рухнул на диван, тяжело дыша, словно это было всё, что он мог сделать. Как будто этим он что-то доказал. А я лежал на полу. Всё внутри будто разбилось и не издавало ни звука. Это был первый раз, когда он меня ударил. Тогда я ещё надеялся, что это — вспышка, ошибка. Но вскоре понял: это стало нормой. Повторялось не раз и не два. Словно он нашёл во мне источник всей своей ярости. — Сука, ты можешь не мямлить?! — его голос прорезал тишину, а звериный оскал на лице и удары были такими сильными, что я едва держался, чтобы не рухнуть. Всё лето, каждое утро и вечер, я просыпался в страхе, не зная, что ждёт меня сегодня. Я ходил по дому, стараясь не попадаться ему на глаза, избегая каждого его шага, каждого его взгляда, в которых можно было читать угрозу. Но иногда даже стараясь оставаться незаметным, я попадал в его поле зрения, и тогда начиналась новая порция унижений и боли. Это было не просто лето — это был долгий и мучительный сезон страха. Когда пришёл сентябрь, я шёл в школу с облегчением. Даже с удовольствием. Не из-за уроков, не из-за друзей — а просто потому что это было не дома. Потому что там его не было. А значит, можно было дышать. Хоть немного. Увидев Никиту в классе, я обомлел. Он сильно изменился за лето — вытянулся чуть ли не на голову выше меня, хотя раньше мы были одного роста. Его светлые волосы стали длиннее, будто он давно не был у парикмахера. Он выглядел взрослым, почти чужим. Я огляделся по сторонам и понял, что не только Никита изменился. Весь класс будто подрос за это лето. Даже некоторые девчонки теперь были выше мальчиков. По ощущениям я остался точно таким же, каким был — как будто лето просто обошло меня стороной. Ни в росте, ни во внешности ничего не изменилось. Даже взгляд в зеркало не давал ощущения чего-то нового: те же худые плечи, тот же семилетний я. Я подошёл к Никите, и на лице сама собой появилась улыбка.  Хоть он и подрос, но остался таким же каким и был. — О, Кирилл, привет! — Никита радостно бросился мне навстречу и крепко обнял, как будто мы не виделись годами. — Как провёл каникулы? Я на секунду замер.  Как я провёл каникулы? Проглотил ком в горле и выдавил что-то несуразное: — Нормально… А ты? — Не очень, родители отдали меня на дополнительные занятия по английскому, по математике и даже на бокс заставили пойти, прикинь, — Никита продолжил, пытаясь скрыть усталость в голосе. Я заметил её в его глазах — какую-то тяжесть. Он говорил это с такой лёгкой ироничной усмешкой, как будто шутил, но я знал, как это бывает, когда тебя заставляют делать то, что не хочется, когда кажется, что все вокруг решают за тебя, а ты — просто выполняешь чужие требования. — Эх, не видать мне беззаботных дней, — вздохнул он, ложась головой на парту. — А ты что делал? — спросил он, смотря на меня с лёгким, но уставшим интересом. Я закусил губу, не зная, как ответить. В голове крутились воспоминания о том, как я целыми днями скрывался в своей комнате, не желая сталкиваться с реальностью. — Не чем, папа забрал обратно, — я нервно улыбнулся. Но Никита заметил, как уголки моих губ задрожали, а глаза будто потемнели на миг. Он вгляделся в меня с таким вниманием, что я почувствовал, как тяжело и неестественно мне стало под его взглядом. — И как он? Никита был спокойным, но в глазах появилась тревога. — Нормально, — я снова попытался улыбнуться, но улыбка получилась какой-то натянутой. — Просто… немного непривычно без мамы. — Я пытался скрыть свои чувства, но голос предательски дрогнул. Никита некоторое время молчал, как будто размышляя, а затем с отчаянной искренностью сказал: — Ты знаешь, если тебе нужно поговорить или… что-то ещё, я всегда рядом. Ты же знаешь это, да? Его слова звучали так искренне, что мне захотелось расплакаться. Но я сдержался.  — Да. — Ответил я глотая ком в горле. Начался урок, но мысли мои продолжали блуждать. Я пытался сосредоточиться на учительнице, на её словах, но слова просто сливались в фон, не доходя до моего сознания. Никита время от времени бросал на меня взгляды, будто он хотел сказать что-то ещё и я чувствовал, как его внимание становится всё настойчивее. Я не мог больше выдержать его молчания, поэтому, наконец, решился спросить. — Что?  В его глазах проскользнула грусть. Затем, будто решив наконец прорваться, он сказал: — Ты так и не сказал, чем занимался. Ты же явно чем-то занимался летом. Тебя бьют? Я сразу же застыл.  Как он узнал?   Я не видел следов, не было ничего видного на моём лице. Но как-то, несмотря на все мои усилия скрыть правду, он увидел больше, чем я хотел показывать. Я повернулся к нему. Он был настойчив, но не злой, он просто хотел понять. И тут я осознал, что мне уже не скрыться. — Как ты… — я начал, но не знал, что сказать. Слова вязли в горле. Он не отводил взгляд, ждал, а я всё думал:  Как рассказать о том, что было? Как объяснить? — Шипорин, Кузнецов! Долго беседовать будете? — Наш разговор прервал злой голос учительницы.  Мы резко выпрямились и замолчали. — Ещё  раз повторится — рассажу. — Она повернулась обратно к доске объясняя тему. Я думал, что наш разговор на этом закончился, но Никита оказался упрямым. Он вырвал лист из тетради, быстро что-то написал и, будто невзначай, подвинул его ко мне. «Ну?» — было написано размашисто, но аккуратно. Я уставился на это «ну» с минуту и тяжело вздохнув, взял карандаш. Рука дрожала. Сначала хотел соврать, отмахнуться — так проще. Но взгляд Никиты, он не отводил глаз, и в нём не было осуждения, только ожидание. Я наклонился над листом и медленно вывел: «Иногда. Но не говори никому. Пожалуйста.» Я протянул ему записку, стараясь не глядеть в глаза. Он тяжело вздохнул, забрал лист и снова что-то написал, а потом протянул его обратно мне. «Мне запрещают материться, но это пиздец, Кирилл.» Я едва сдержал смешок, прочитав его записку. Смешно — не потому что действительно весело, а потому что напряжения внутри уже хотелось смеяться, плакать и исчезнуть одновременно. На бумаге был тот самый типичный Никита — честный, прямой, немного дерзкий, но неравнодушный. Даже в этой фразе было больше заботы, чем я слышал за всё лето. Я скосил глаза на него. Он смотрел на доску, будто ничего не произошло, но пальцы нервно теребили край рукава. Я снова потянулся за карандашом и написал под его фразой: «Просто не хочу, чтобы кто-то знал. Особенно взрослые.» Протянул записку. Он прочитал и кивнул, ничего не сказав. Но по глазам я увидел — он понял. Уроки, к моему сожалению, закончились, и наступило то время, когда надо было идти домой. Хоть какая-то часть меня надеялась, что удастся погулять с Никитой, как раньше. Немного оттянуть тот момент, когда придется переступить порог дома. Мы вышли из класса, и я всё-таки решился: — Может погуляем? — Прости… — Никита виновато опустил взгляд. — Мне на дополнительные надо. Где-то глубоко внутри что-то кольнуло. Тонкая иголка обиды. Мне так хотелось проводить с ним больше времени. А теперь эти дуратские допы отняли у нас всё лето. И, похоже, теперь так будет всегда. — Ничего, я Вовку и Катю позову. — бросил я, стараясь, чтобы голос звучал легко, будто ничего не произошло. Но внутри было не по себе. Никита кивнул и с натянутой улыбкой махнул рукой на прощание, а я остался стоять в школьном коридоре. Подловив Катю выходящей из класса, я её окликнул: — Катя, подожди. — О, Кирюша!  —  Она обернулась и улыбнулась. —  Как ты лето провёл? — Нормально. — Я пожал плечами. — А ты не хочешь погулять? Катя слегка склонила голову. — Я бы с радостью, правда… — в её голосе прозвучала искренняя жалость. —  Но мама просила пораньше вернуться. У неё какие-то дела, и я нужна дома. Я кивнул, стараясь скрыть разочарование. — Понял. Ладно тогда… увидимся завтра? — Конечно! — ответила она тепло и быстро исчезла в потоке учеников. Я тут же подловил Вовку, который шёл в коридоре, закинув рюкзак на одно плечо. — О, привет, Кирилл. Домой не идёшь? — спросил он, улыбаясь. — Не, — покачал я головой. — Хочешь, погуляем? — Давай! Только я маме позвоню, скажу, что задержусь. Он достал из кармана телефон и, отойдя чуть в сторону, нашёл контакт мамы. Я смотрел, как он что-то весело говорит в трубку, и невольно почувствовал тепло внутри. Хоть кто-то согласился. — Всё, мама разрешила, — сказал Вовка, подходя ко мне. Я чуть улыбнулся, и мы вместе направились к выходу из школы. — А чего Никита ушёл? — спросил он. — У него допы, — вздохнул я, стараясь не выдать, как сильно это меня задело. — Грустно… — задумчиво произнёс Вовка. — Я думал, в этом году мы будем больше гулять, чем в прошлом. — Ага… — я прикусил губу и опустил голову. — Да не парься ты, — вдруг бодро сказал он, хлопнув меня по плечу. — У тебя есть Катя и я. Зови нас, когда хочешь, мы всегда готовы погулять, пока не заняты. Вова сказал это с такой лёгкостью, будто и правда всё может быть просто. Мы вышли из здания и направились на ближайшую детскую площадку.