Дневник суицидника

Беззаботные дни пролетели незаметно: прошла зима, а вместе с ней и весна. Наступило лето, и с ним начались долгожданные каникулы. В воздухе витала лёгкость. Лето приносило свободу, но и какую-то пустоту, которую трудно было заполнить. Время текло и оставляло едва уловимое ощущение ускользающего детства. В один из таких дней к нам с бабушкой постучали в дверь. — Кого это привело? — Бабушка стянула с носа очки и, привычным движением, положила газету на стол. Шаркая ногами, она поплелась к двери. Я с любопытством прислушивался к звукам из коридора. Может, это дядя Толик пришёл? Он бы точно зашёл, как всегда, с каким-то шутливым замечанием, с пакетом для меня в руке, и я бы с радостью услышал его голос. Но то, что я увидел и услышал, меня разочаровало. Бабушка вбежала на кухню, где я доедал последний кусок мяса, её глаза блескали каким-то странным, почти торжественным светом. — Собирайся, отец приехал. — В её голосе была нотка радости, но эта радость не задела меня. Мне не хотелось слышать эти слова. Я не чувствовал того облегчения, которое могли бы вызвать их. Она так же быстро, как и забежала на кухню, выбежала обратно в коридор, обращаясь к папе. — Гришенька, иди в гостиную, пока Кирюша собирается, подожди его. — её слова звучали с какой-то привычной заботой, как будто ничего не изменилось. Но я знал, что всё изменилось. Я уже слышал его голос в коридоре, громкий, уверенный, как всегда, но в этот раз он мне не был знаком. Я не ждал этого, не хотел этого. В какой-то момент я ощутил, как руки у меня стали холодными, как будто на сердце налегла тяжесть. В груди сжалось, и мне захотелось всё бросить, забежать в комнату и запереться. Но я остался на месте. Нужно было идти, нужно было сделать вид, что ничего не было. Я тихо поставил тарелку в раковину и вышел из кухни. Я боялся на него смотреть. Мне было отчего-то страшно увидеть вновь злые отцовские глаза. Будто если я на него взгляну, то увижу тот же взгляд, что и тогда, взгляд, в котором скрывалась ярость, способная сломать всё. Я старался избегать его глаз, притворяясь, что мне не нужно искать глазами его лицо, но оно неизменно было там, в центре моего внимания, как неизбежное наказание, которое должно было вот-вот прийти. Я попытался найти в себе силы заглянуть в его лицо, но глаза оказались крепко прикованы к полу, как если бы я боялся встретиться с тем, что могло бы меня поглотить. Я забежал в комнату и плотно прикрыл дверь. В панике закидывая одежду, карандаши, альбом для рисования в сумку, которую мне уже приготовила бабушка, я не мог найти ни минуты, чтобы хоть немного успокоиться. Всё, что я делал, было каким-то механическим, словно сам не осознавал своих действий. Я постарался не думать о том, что было за дверью, и осторожно вышел из комнаты, закрывая её за собой. В гостиной сидел он. Его силуэт сразу ударил в глаза. Строгий и неподвижный, как каменная статуя. Всё в нём было знакомо, но одновременно пугающе чуждо. Он сидел на старом кресле, не двигаясь. Я стоял у дверей, не в силах сделать шаг дальше, ощущая, как грудь сдавливает тянущее, неприятное чувство страха. Я не знал, что говорить, не знал, как встречать его взгляд, потому что если я посмотрю в его глаза, то уже не смогу оторваться. И тогда я увижу в них тот холод, который когда-то был в его голосе. — О, быстро собрался. Обычно тебя тетерю надо подгонять, по папке соскучился? — с лёгким сарказмом сказала бабушка, будто не замечая, как тяжело мне стоять на месте.  Я молчал, даже не зная, как ответить. Моё сердце колотилось. Бабушка продолжала говорить, но её слова уже не доходили до меня. — Чего стоишь, обними отца, — продолжила она, не замечая, как моё сердце сжимается от этих слов. И вот, в этот момент, я решился посмотреть на него. Грубые черты, покрытые лёгкой щетиной, борода, отросшая за время его отсутствия, и усталые глаза — такие старые, будто он прожил целую жизнь за несколько последних месяцев. Его взгляд был холодным, но в нем я заметил что-то ещё — страх? Или, может, это была тревога? Мне не хотелось вникать в это. Его лицо не вызывало в моём сердце ничего и это пугает меня больше всего. Я неуверенно подошёл к нему, и, едва он встал, меня охватило чувство страха. Он был таким высоким, что мне вдруг захотелось сбежать, хоть на миг, как будто стоило ему сделать хоть одно малейшее движение, и я не выдержал бы. Стиснув зубы, я аккуратно обнял его, чувствуя, как плечи напряглись. В ответ он не двинулся, стоял без единого движения. Его руки оставались по бокам, и я не мог понять, что он чувствует, что скрывается за его неподвижным видом. Не было ни тепла, ни жеста утешения. Мне казалось, что я растворяюсь в этом пустом пространстве между нами. Бабушка, как ни в чём не бывало, продолжала разговаривать, будто не замечала того напряжения, что висело в воздухе, едва ли не ощутимое. — Ох, как я рада. Кирюша так скучал по тебе, — её слова звучали светло, она не знала, как тяжело мне было стоять рядом с ним, как хотелось бы исчезнуть. — Пошли, — сказал отец. Он не ждал, что я что-то отвечу, и сразу двинулся в коридор. Я стоял, как вкопанный, но когда его фигура скрылась за углом, я наконец выдохнул, как будто сдерживаемая волна накатила на меня. Подхватив сумку, я поспешил за ним. Бабушка поцеловала меня на прощание в щёку, и в этот момент я ощутил, как будто навсегда покидаю беззаботное время. Время, когда не было страха, когда я мог без оглядки смотреть в будущее и верить, что всё будет хорошо. Это прощание с ней стало последним напоминанием о том мире, где всё было проще, где можно было быть просто ребёнком, а не тем, кем я должен был стать. В моём сердце осталась тень сомнений, будто я уходил не только из дома, но и из себя, из той части меня, которая ещё верила в светлое. Мы с отцом пошли домой, в «наш дом», но всё было не так, как раньше. Всё изменилось. Дом, где раньше звучал мамин звонкий смех, где шумел телевизор, теперь казался чужим, холодным и незнакомым.  А моя комната, со старым ремонтом, где раньше мне казалось уютно, теперь была чужой. Полки, покрытые пылью, создавали ощущение заброшенности, как будто с того дня, как всё изменилось, здесь никто не был. Всё стояло на своих местах, но в этом было что-то гнетущее, словно пространство отторгало меня, как будто я был не гостем, а нарушителем. Может быть, отец действительно не заходил сюда, не смотрел на эти вещи, не тревожил этот уголок памяти. В его глазах не было интереса к тому, что здесь осталось. Всё было заброшено, словно не имело значения, словно после того, что произошло, даже стены потеряли свой смысл. Я раскидал вещи по шкафам. В остальном доме я успел разглядеть беспорядок, пока шёл к комнате. Разбросанные бутылки, грязь, затхлый запах, который витал в воздухе, — всё это говорило о том, что свежий воздух не проникал сюда давно. Я лег на кровать, но вместо того чтобы расслабиться, чувстовал лишь усталость, которую не мог избавиться. В глазах всё ещё мелькали образы того, что было, и тени того, что будет. Закрыв глаза, я надеялся, что ночь принесет хотя бы краткий покой. Но покоя так и не настало. Вся ночь прошла в мучительных кошмарах, в которых оживали мои самые худшие страхи. Я просыпался, с трудом пытаясь дышать, и снова засыпал, лишь для того чтобы попасть в новый, ещё более ужасный сон. Каждый раз, когда я открывал глаза, мир вокруг казался всё более холодным и чуждым. Не было ни утешения, ни покоя. Я проснулся зарёванным, будто весь кошмар не оставил меня даже на мгновение. Глотая воздух и вытирая слёзы, я сидел на кровати, пытаясь разобраться, что из этого было настоящим, а что сном. В доме царила тишина, почти гробовая. Я тихо встал с кровати и, ощущая неуютную тяжесть в груди, вышел из комнаты. Отец, похоже, уже ушёл, что меня почему-то обрадовало. Я пошёл на кухню, налил себе воды и с облегчением ощутил холодный вкус, как будто он мог хоть немного освежить мой расплывчатый разум. Но ни запаха еды, ни звуков буднего утра здесь не было. Стол стоял пустой, и я сразу понял никакого завтрака конечно же мне не оставили. Открыв холодильник, я заметил, что он почти пуст. Единственным более-менее съедобным продуктом была пара кусочков колбасы. Я задумался, где же вся еда? Наверное отец вообще не думал о таких вещах. Я начал поиски хлеба, но, как и ожидал, не нашёл ничего. Даже его не было, будто в этом доме больше не существовало простых забот о том, чтобы поесть, почувствовать себя в безопасности и комфорте. Тяжело вздохнув, я закрыл полку, где когда-то всегда лежал хлеб. Пустота на её месте будто подчеркнула всё то, чего теперь не хватало не только в доме, но и во мне самом. Я медленно пошёл в комнату одеваться — натянул футболку, которая пахла бабушкиным порошком, и джинсы с засаленными коленями. Хотелось уйти из этого тухлого, застрявшего во времени дома. Я хотел увидеть Никиту и надеялся, что если пойду на нашу крышу он окажется там. И если он там, значит, ещё не всё потеряно.  Я выбежал из дома и просто прикрыл за собой дверь — ключа у меня не было. Надеялся, что никто туда не сунется. Мы жили в частном секторе, и я утешал себя мыслью, что если вдруг кто-то чужой появится, соседи обязательно заметят и сообщат, или хотя бы не будут молчать. До Никиты отсюда было гораздо дальше, чем от бабушки. Теперь путь пролегал через весь частный сектор, мимо чужих дворов, скрипучих заборов и лающих собак. И в школу теперь добираться будет мучительно долго. Я бежал, стараясь как можно быстрее добраться до нашего места — в груди стучало нетерпение, в голове крутилась одна мысль:  Лишь бы Никита был там, лишь бы не ушёл.  Я петлял между дворов, перескакивал через лужи, едва не врезался в припаркованные машины, пока, наконец, не оказался у знакомого подъезда. Но дверь, как назло, была заперта. Я тяжело перевёл дух и нажал кнопку домофона — наугад, на какую-то из квартир. Писк был резкий, раздражающий, и длился так долго, что казалось, он будет звенеть в ушах вечно. Наконец раздался хрипловатый голос пожилой женщины: — Кто это? — Не могли бы вы открыть? Я ключи забыл, — соврал я, стараясь говорить уверенно. — Ага, щас! Хулиганью двери открывать я не намерена! — с раздражением в голосе отрезала она. — Чего ж ты в свой домофон не звонишь, а? — Родители на работе, — не прекращал я врать, чувствуя, как голос дрожит. — А как ты в квартиру-то попадёшь? Иди отседава, мальчишка! — рявкнула женщина и отключила домофон. Я остался стоять у двери. Писк замолк, как будто меня стерли с лица земли. Мир снова стал тихим и равнодушным. Я сжал кулаки, стиснул зубы. Внутри всё сжалось от злости и обиды. Неужели даже сюда мне теперь нет дороги? Я не сдавался. Снова набрал наугад номер — и, к моему удивлению, дверь щёлкнула, впуская внутрь. Я не стал раздумывать, просто проскочил в подъезд, будто за мной гнались. Я ринулся к лифту и с трясущимися пальцами начал панически нажимать кнопку девятого этажа. Словно от скорости, с которой лифт поднимется, зависело всё. В груди громыхало сердце, в голове путались мысли.  Лишь бы он был там… Лишь бы он не ушёл. Наконец я оказался на крыше. Захлопнув за собой тяжёлую металлическую дверь, с надеждой окинул взглядом знакомое пространство — но, к моему разочарованию, здесь никого не было. Ни Никиты, ни даже его следов. Пусто. Только ветер раскачивал старую антенну, а вдали гудели машины. Живот скручивало от голода — тянущая, противная боль, как напоминание, что я с утра так ничего и не съел. В голове пульсировало напряжение. Я сел на бетонный бортик, свесив ноги вниз, и уставился куда-то вдаль, не видя ничего перед собой. Настроение было отвратительное. Казалось, весь мир сговорился против меня — даже крыша, наше с Никитой убежище, теперь казалась чужой и холодной. Но я всё равно остался сидеть, не в силах просто так уйти. Где-то внутри была надежда, что вот-вот послышатся шаги, и Никита появится, как прежде — с ухмылкой, с вкусняшками или какой-нибудь дурацкой шуткой. Я упрямо ждал, цепляясь за это ожидание. Но никто не приходил. Тогда я решился. Надо было что-то делать — просто сидеть стало невыносимо. Я вскочил и бегом рванул к двери, снова пролетел по лестнице к лифту. В грудной клетке сердце будто подпрыгивало от тревожного нетерпения. Я знал, что рискую — вдруг его родители дома? Вдруг он меня не ждал? Но плевать. Я должен был попытаться. Я был в его подъезде всего один раз — зимой. Но тогда я запомнил номер. 36. Четвёртый этаж. Я остановился перед дверью и нерешительно постучал. Прошло несколько томительных секунд, может быть, даже минута — и вот, наконец, дверь медленно приоткрылась. На пороге появилась женщина. Я сразу понял — это мама Никиты. Я видел её на фотографиях, когда приходил в гости. Те же холодные, серые глаза, тот же оттенок светлых волос, только на её лице не было и следа улыбки. Она казалась строгой, почти суровой, и смотрела на меня с каким-то недоверием, чуть прищурившись, будто пытаясь понять, кто я такой и зачем явился. — Ты кто? — её голос был спокойным, но в нём ощущалось напряжение, будто она была готова в любой момент захлопнуть дверь. — Я… Кирилл. Друг Никиты, — пробормотал я, глядя куда-то ей под подбородок, не в силах встретиться взглядом. В воздухе повисла короткая, неловкая пауза. Женщина не отвечала, просто продолжала смотреть, словно сканируя меня. Я почувствовал, как у меня вспотели ладони. — Он… он дома? — спросил я чуть тише. — Нет, он на дополнительных занятиях, — ответила она резко, почти отрезала, словно заранее знала, какой вопрос я задам. В её голосе не было ни намёка на вежливость или сочувствие — только твёрдость. Я не успел даже раскрыть рот, как она продолжила: — И я советую тебе перестать ходить к нам и дружить с моим сыном. У него на уме должна быть учёба, а не друзья. Каждое её слово будто били в грудь. Я застыл на месте, не зная, что сказать или как отреагировать. Хотелось что-то возразить, объяснить, но слова застряли где-то в горле, смешались с комом обиды. Не дожидаясь ответа, она захлопнула дверь прямо перед моим носом.  Поникший, я брёл обратно на крышу. Возвращаться домой не хотелось — там меня не ждали ни еда, ни забота, ни тепло. Поэтому я снова поднялся. Хоть здесь и был один, но, по крайней мере, это место было моим. Я сел на холодный бетонный выступ и уставился в серое небо. Мысли гудели в голове, как пчёлы. Было горько. Горько оттого, что Никиты не было рядом. Оттого, что у него — мама, которая, как теперь оказалось, не хочет, чтобы он со мной общался. Он всегда казался весёлым, почти беззаботным. Я не знал, насколько строгие у него родители, но теперь это было очевидно. И почему-то от этого становилось ещё тяжелее. Я долго сидел на крыше, задумчиво глядя вдаль. Ветер теребил мои волосы, и небо медленно меняло свой цвет — от тёплого золотого к холодной серости. Солнце опускалось за дома. Мысли блуждали. Мне не хотелось ничего — ни говорить, ни двигаться, ни дышать. Особенно противна была мысль возвращения домой. Само слово «дом» звучало фальшиво. Там не было ни уюта, ни спокойствия. Там был он. Отец. Его лицо, его голос, его тень — всё во мне сжималось от одной только мысли, что мне придётся снова войти в ту гнилую тишину, где он мог молчать страшнее, чем кричал. Я всё сидел, пока не стало совсем темно, и город не начал медленно засыпать. Только тогда я встал. Не потому что захотел, а потому что выбора не было.