Этот идеальный день

      То, что было до эксперимента, до приюта, до всего происходящего — помнилось смутно.       Отец в детстве всегда говорил ему, что дабы добиться успеха, нужно быть хорошим. Говорил, что непременно нужно быть воспитанным и сдержанным, уступчивым и приятным в общении — так, чтобы люди сами тянулись к тебе — но в первую же очередь, что каждому нравственному человеку обязательно нужно разобраться с бардаком в голове. Отец говорил, что он всегда должен держать самого себя под контролем: будь то чувства, эмоции или другие сторонние мысли — всё должно быть разложено, словно по полочкам; в то же время, «хламу» был предназначен лишь один путь — в забытьё. И еще-не-Догдэй, тогда еще будучи юным впечатлительным мальчиком, тут же представлял себе горы мусора в бесконечном черном пространстве — а рядом самого себя с лопатой, сбрасывающего всё ненужное и «неправильное» под огромный гидравлический пресс, где тот беспощадно подавлялся, позже отправляясь на утилизацию.       Возможно, это был первый звоночек к тому, что произойдет совсем-совсем скоро; минуя часы радостных игр с детьми и Час Радости с фабричными рабочими, пару-возможно-десятков-он-не-помнил-сколько-точно лет в крайне подвешенном состоянии и мгновения полнейшего опустошения, когда твой живот вспарывался острыми, как лезвия, когтями, и в состоянии шока он мог отчетливо видеть собственные органы, красно-розовой цепочкой кишочков тянущихся вниз, к полу — а затем в сотни тысяч голодных ротиков, что только и ждали подобного момента. «Делиться — это хорошо» — подумал бы прошлый он; но в полной мере собой пёс больше не являлся.       Остатки сознания раскалывались, шли паутинкой трещин по самому-самому краю, разделяя жизнь на пресловутые «до» и «после» — точно так же, как и зеркало, что так услужливо стояло напротив Догдэя. Он сидел перед ним сутками, не отрывая взгляда; веера ресниц подрагивали в такт бешено бьющемуся сердцу. Пёс хрипел и захлёбывался в тине собственноручно созданного болота — полосы безумия нежных «спасибо» да «пожалуйста» — когда кашель раздирал ему глотку чужими когтями; «мусор» был тускло виден в потрескавшемся отражении зеркала. В тот вечер Тень обнимал его за шею со спины, мягко царапая острыми когтями по коже, настойчиво обхватывал за подбородок:       — Ну же, Догдэй, — и улыбался, пожирая хищным взглядом из темноты, — уступи мне.       Он — самое противное, что его душа вообще могла породить, вплоть до такой степени, что сама же и отрицала собственное творение. Глумливо-мерзотный, отвратительный и недостойный, вызывающий иррациональный страх; попросту опасный и совершенно нелюбимый — он всегда четко следовал за псом по пятам, не оставляя ни на секунду, являясь ежедневым напоминанием присущего ему несовершенства; не ложкой, а целым черпаком дёгтя в скромной баночке мёда — еще немного, и обязательно польется через край.       — Ты не можешь от меня отказаться. И не хочешь. Никогда не хотел. Я всегда был в тебе, ты меня породил, чтоб свое одиночество, как дыру в сердце, заделать. Прячешься, эгоистичное животное: на овцу не похож, сколько бы не пытался натянуть её шкуру. Хочешь, сотворю тебе новую маску? Ты же хочешь быть другим — так я с радостью помогу. Я тебя выжру изнутри, как паразит, коим ты меня называешь.       Его молочная слюна капала на измятую черную рубашку — и Догдэй сжимал ту на груди чуть правее сердца, которое чуть что — сразу же начинало колоть; и не понять, фантомно или взаправду. Ему одновременно хотелось сражаться за жизнь — и умереть; биться с самим собой за собственное тело, за контроль, за единство разума — и просто бросить всё на самотек. Больше не было сил выносить тяжесть собственного рассудка, порок всего своего существования — и он что есть силы сжимал руки в кулаки, впиваясь когтями в руки, наблюдая, как горячими ручьями по ним стекали капли крови; в беспокойном полумраке комнаты она казалась полностью черной. А кровью ли вообще?       Временами псу казалось, что вместо крови по его сосудам течет гниль. Разделения на вены и артерии не было — точно так же, как и на «добро» со «злом», «белое» и «черное»; они являлись полными противоположностями друг друга, и в то же время сливались воедино, становясь единой серой массой. Пёс всеми силами отрицал это, предпочитая жить в иллюзиях и самообмане — однако: «таких мнимо хорошеньких, как ты, двенадцать на дюжину, — тут же пробирался Тень в чужие мысли, — но с моей помощью, Догдэй, ты сможешь представлять из себя хоть что-то, отличное от гнилого яблока. Так прекрасен снаружи, но омерзителен внутри — хочешь, я поведаю об этом остальным?»       Бей, беги, замри — три основные реакции организма в стрессовых ситуациях. Догдэй выбрал бы замереть. Бежать — низко, не подобает джентльмену; бить — ещё хуже. Давным-давно он поклялся, что в жизни ни на кого не поднимет руку — самодельный браслетик дружбы на запястье с голубыми бусинками и радужным цветочком, подаренный ему когда-то, служил кандалами — нет, спасибо, только не сейчас, только не перед ней. А у Тени словарный запас — четыре слова на букву «х»; он не умел говорить, только рычал и лаял, хватался грязными лапами за только что выстиранную рубашечку, тянул на дно, снова и снова шепча на ухо лишь одну фразу откуда-то из подсознания: «бей».       Он гладил его по плечу, сидя на спинке кресла, словно самая уродливая горгулья со стен Нотр-Дама; проводил руками по талии, оглаживал бедра… в целом, испытывал особый интерес к физическим телам — и без разбора, чьим именно. Он любил дешёвый дофамин и кратковременное удовольствие, выражающееся во всех известных человечеству пороках; если Догдэй ещё хоть как-то пытался сохранить белизну своей репутации, то в том, что касалось моральных ценностей, Тень попросту был альбиносом. Днем, при свете дня, он нередко остерегался давать себе волю — ровно настолько, насколько к нему было применимо понятие сдержанности — но стоило дверям закрыться на замок, а шторам — плотно захлопнуться, во мраке комнаты он полностью проявлял себя; для них обоих была комфортна темнота, где никто бы не смог увидеть пороки их сердца — вот уже двенадцать лет, как одного на двоих.       А оно разрывалось.       Сердце металось между двумя сторонами одной монеты; либо любишь ты, либо тебя. Каждую неделю он приходил к той, кто жаждал его, и сам жаждал взамен — однако на этом всё и заканчивалось. Пёс не видел в Бобби ничего особенного, ему была чужда эмпатия; однако было бы неправильно отрицать, что такие встречи ему не нравились. Он любил чужое внимание к своей персоне, любил, когда смотрели лишь на него, не в силах отвести взгляда, с восхищением и трепетом — и медведица прекрасно давала ему все это, являясь успокоением. Поначалу, когда он всё ещё мог чувствовать боли в районе талии, а ноги по утрам приходилось разминать и массировать, дабы к ним вернулась чувствительность, укрытие он нашёл именно в ней, всегда готовой протянуть руку помощи; они встречались едва ли не каждый день, разговаривая обо всем на свете, проводя много времени вместе — и немудрено, что Бобби, изголодавшая по заинтересованному общению, быстро прониклась к нему — бедному щеночку, «ах, как же он настрадался в прошлом!» — чувствами… как ей казалось, взаимными.       Тем не менее, время шло — и чем больше Догдэй убеждался в своей идеологии, тем меньше духовного смысла несли эти встречи. Ему больше не нужна была поддержка, ему не нужна была такая подруга — недостойная и грешная, в то время как он сам старается изо всех сил ради избавления от него; однако от встреч пёс не отказывался — а зачем? Дают — бери, бьют… что-ж. А бить его никто и не посмеет — ведь все прекрасно знают, что бедный, великодушный и прекрасно воспитанный пёсик, который и мухи не обидит, уже вдоволь настрадался от рук ужасного, кошмарного и кровожадного кота, которому лишь бы помучать невинных.       И тогда, раз в одну-две недели, он вылизывал её глотку едва ли не изнутри, вполне в силах обуздать тот жар, который она ему дарила — и точно с таким же жаром гладил её живот, яро вдалбливался, как мог; после же с настоящим упоением слизывал подсохшую влагу с внутренней стороны бедра, а мысленно бормотал не то другу, не то сам себе:       — Ну что, Ди-ди, как тебе? Как тебе твоя бедная шлюха-малышка? С такого ракурса она даже красивее, чем в жизни. Тупая мразь.       А следующим же утром пёс делал вид, словно ничего и не было — впрочем, это не имело значения. Он уже выбрал для себя другую. Достойную.       Ночь оставалась запретным временем; каждое же утро, день и вечер он думал о Крафти, в любое время суток готовый подорваться с места, стоило ей лишь набрать заветный номер и произнести в трубку два слога: «Дог-дэй». У неё был прекрасный голос, утонченные манеры, присущие лишь настоящим леди из высшего общества, элегантные повадки — и пёс бы соврал, сказав, что не хотел с ней особых отношений.       Драгоценные камни в многочисленных украшениях блестели на солнце, дорогие ткани струились по стройному телу, а голосовые связки игриво переливались, когда она заливисто смеялась, словно вода из графина в стакан; графиней Крафтикорн никогда не стать.       К таким встречам она относилась со сдержанным равнодушием; умиротворенно улыбалась, стоило псу появиться на горизонте, а затем вела в какое-нибудь тихое местечко — скрытое от любопытных глаз под раскидистыми ветвями дерева, образующих приятный тенек — и увлекала в часовые разговоры на самые различные темы. В те моменты его душа пылала, горела и трепетала, и этот огонь был растаскан по всему её особняку, найдя свое место в подсвечниках и канделябрах; ещё немного, и тот обязательно взлетит на воздух.       Крафти любила карамельки — и оттого все карманы её платья были набиты маленькими конфетками в цветных шуршащих фантиках; она тайком подъедала их на протяжении всей их очередных прогулок, стараясь не выдавать своих действий — ведь разве так ведут себя почитаемые обществом леди? — но пёс всё равно замечал это, впрочем, пряча проступающую улыбку, словно ничего и не видел. Он находил это очаровательным — поцелуй с ней обещал быть самым-самым сладким.       Ему не было суждено случиться.       Осторожные обьятия, случайные касания — бестактный тактильный контакт, пресловуто-пресное потаённое не-люблю-тебя. Раз за разом она приглаживала шерсть на его голове, словно домашней собачке — а он даже не был против; убирала мешающие уши, свисающие на лицо, нежно улыбалась — но на этом всё и заканчивалось.       Догдэй был красив внешне и заинтересованно ласков; но в её голосе ответной ласки не было. Ласка была, кажется, на её шее — дорогая меховая накидка, превосходно не-подходящая к новому платью, украшенному настоящими цветочными лепестками — подарку Бобби. Крафти была красива, как суд над невинным. У неё не было вызывающе-красной помады шлюхи, но и сама она была ничем не лучше: держала при себе пса исключительно выгоды ради, в то время как сердце уже давным-давно отдала другой — и в целом, не видела в этом ничего зазорного. А зачем? Дают — бери, бьют… что-ж. А бить её никто и не посмеет — ведь в чем-чем, а в безобидности и верности своего ручного пёсика она была уверена на все сто процентов.       Крафти-Бобби, Бобби-Крафти — спасибо, что различались хотя бы их имена, иначе пёс бы запутался окончательно, кто есть кто; а впрочем, если поставить одну из них на колени, и не поднимать милого личика, дабы излить дрянную смесь спермы, то в полумраке комнаты одна вполне сойдёт за другую. Тень хохотал откуда-то изнутри, надрачивая Догдэю в полусне:       — Ты чёртов извращенец. Так не хочешь выбирать одну из них, но даже если и решишься — счастлив не будешь. Ведь так удобно сразу с двумя, не так ли, Догдэй? Если не сможешь добиться одной — пожалуйста, всегда есть «подушка безопасности», чтобы заглушать свое одиночество, да? Просто ёбанный мудак.       В такие моменты пёс несогласно мычал и приказывал своим же мыслям заткнуться — но всё же вскакивал с нагретой постели, отбрасывая одеяло куда-то в сторону, и, практически не ощущая холода спальни, направлялся к своему неизменному креслу, стоящему напротив зеркала. Сообственная тень следовала за ним по пятам, посмеиваясь и наблюдая, не сводя пронзительных глаз — и когда руки пса, казалось, самовольно стаскивали ночной халат, её неосязаемое прикосновение обжигало холодом, лишь сильнее разжигая огонь в душе.       Когда рука жадно, как не по своей воле, наконец влезала внутрь, взгляд Догдэя туманился — и он опускал веера ресниц, прикусывая губу, не в силах быть лучше, не в силах пойти наперекор греху: колени подскакивали, когда палец неловко, как в первый раз, касался набухшей головки между тонкой тканью нижнего белья и запястьем. Из зеркала же на него продолжало смотреть отражение, в точности повторяя все движения пса — но с точно таким же энтузиазмом оно смаковало каждое его поддергивание, каждый стыдливый вздох и полустон:       — Вот какой ты, значит, правильный и целомудренный. Не стыдно? Ты что, целовался… до свадьбы?!       А стыдно было. Руки казались словно чужими — его член напрягался, когда томный взгляд, брошенный в сторону зеркала, встречался со своим идентичным отражением — и всё остальное уже не имело значения; перед ним стояла вся его изнанка, отражаясь в зеркале с абсолютно нечитаемой эмоцией на лице — было неясно, являлось оно осуждающим или наоборот, одобряющим — но точно ясно было лишь одно: сверкающий фасад наконец треснул и лишь слабо бликовал в полумраке комнаты. Колени пса снова подскочили, когда он ускорил темп и начал давить, но потом накрыл ладонью головку, точно боясь кончить слишком рано, даже еще не начав; он знал, что, получив долгожданную развязку, вскочит с кресла, отряхнется, насухо вытрет сперму, умоется и снова ляжет спать, словно ничего и в помине не было, а на утро вновь до блеска отполирует былой фасад и вернётся к привычной жизни... Но вдруг Догдэя едва ли не до хруста впечатало лицом в зеркало, выбив воздух из легких и вернув из грёз на землю.       — Какой же ты мерзкий. — Сквозь зубы прошипело отражение, хватая пса за холку. У Тени свои заскоки на Догдэя: будь его воля, он бы крепко приложил эту псину головой об асфальт, а затем наступил — вот тогда бы раскрошенный череп точно захрустел.       — Почему ты просто не оставишь меня?       Тень по ту сторону не отстранился, а лишь по-звериному повел носом, вдыхая несуществующий запах, и процедил:       — А кто сказал, что настоящим всегда был ты?       Догдэю было всего лишь двадцать семь. Он бился в конвульсиях каждое утро и ночь, а днем надеялся наживую разрезать себе руки, перевязать их бечовкой, жгутом, верёвкой — без разницы; лишь бы угомонить свое же внутреннее «я». Руки тряслись в треморе и тринадцатая попытка успокоиться шла прахом — прахом былых мечт и желаний. Тень истерично смеялся и легким движением смахивал с глаз слезы веселья, проступившие от неудержимого хохота, сидя при том на подоконнике прямо в отражении темного окна; в такие моменты Догдэй пару секунд тупо пялился на него, словно не веря собственным глазам, а потом бросался кружкой с недопитым чаем. Та разбивалась, встретившись со стеклом, и Тень ответно падал с подоконника, хватаясь за живот — насколько же смешон был пёсик! — а пёсику было страшно, он кричал и рыдал, как малый ребёнок, пряча голову за руками и готовый защищаться, как мог — однако всё это бесполезно, если твой главный враг — ты сам. Это осознание убивало — и пёс обессиленно сползал на пол по стенке, прижимаясь лбом к коленям и тихо, отчаянно скуля — наедине с самим собой прятать было нечего.       Сколько ему ещё терпеть — не знал никто. Он сам заварил эту кашу, согласился играть по самостоятельно установленным правилам; но цена идеальности оказалась слишком высока, а ошибки не прощались вовсе — и даже Бог уже никому здесь не поможет.