Параллели

"Главное успеть, главное успеть," — билось в голове набатом, отчаянным криком души. Весть об уходе Данзаса на войну пронзила сердце ледяным кинжалом, мир рухнул в одночасье, и душа камнем полетела в пропасть отчаяния. Паника сковала тело, разум отказывался верить. Лишь слова Саши, словно слабый луч света, пытались рассеять сгущающуюся тьму тревоги. Затерявшись среди суровых лиц военных, сослуживцев, Ваня отчаянно выискивал его, Костю, его непокорные черные кудри в этом муравейнике шинелей, его лучистые, небесно-голубые глаза. Сердце, словно загнанная птица, рвалось из груди. Шаг сорвался в бег, безумный, отчаянный, в слепой надежде прорваться сквозь эту живую стену. Казалось, Данзас был немыслимо далеко, уже за чертой Петербурга, уже в лапах беспощадной войны. Но вдруг, споткнувшись, Ваня всей грудью врезался в знакомую фигуру, судорожно обхватил его шею, утонул в отчаянных объятиях. — Ваня, ты чего тут? — руки Кости легли на талию, сжали до боли, и в его взгляде читалось недоумение и нежность. Он провел ладонью по щеке Вани, словно пытаясь унять дрожь, уводя его чуть поодаль от людей. — Костя… — Что,? —шепотом спрашивает Данзас. Ваня уткнулся лицом в его шею, вдыхая родной запах, цепляясь за него, как утопающий за соломинку. — Не уходи, пожалуйста, не уходи. Я боюсь, Кость, боюсь… — Чего ты боишься, глупый? — Что ты умрешь… Это ведь война, Костя! Не уходи, пожалуйста… А если тебя убьют? — Не убьют, — Костя отстранил его и ласково взял лицо в свои руки. — Не умру. Ради тебя, всем назло, выживу. — И нежно, словно драгоценность, коснулся губами его лба. — Не шути так… Ты ведь ненадолго? Ваня смотрел на Данзаса, заглядывая в самую душу, и глаза его наполнились мольбой. Костя опустил взгляд, и в нем промелькнула тень сожаления. — Ненадолго ведь, да…? — осторожно переспросил Ваня, словно боясь услышать правду. — Отвечай! — Я не знаю… Но я буду тебе писать. — Снова поцелуй в лоб, последний, прощальный. Данзас отстранился, поправил форму, натянул на лицо улыбку, сквозь которую проглядывала боль, и ушел, растворившись в толпе, унося с собой часть души Вани. Отойдя от места прощания, Пущин чувствовал, как мир вокруг него готов рухнуть в бездну. Встретившись взглядом с прохожими, он приблизился к мужчине. — Простите, не найдётся ли у вас сигары? Получив желаемое и поблагодарив, Пущин отошёл в сторону и, зажав сигару зубами, принялся безуспешно чиркать спичкой. Перед глазами стоял полный сожаления взгляд Кости, его глаза, словно два тёмных омута. Наконец, огонь вспыхнул, и он жадно затянулся едким дымом. Горький табак обжёг горло, вызвав приступ кашля. В памяти всплыл лицей. Данзас с Пушкиным где-то раздобыли дорогие сигареты, как им казалось, украв их чуть ли не из-под носа у профессора. Сбежав под покровом ночи к реке, они, словно мальчишки, вообразили себя взрослыми. Пущину тогда до тошноты не понравился этот терпкий запах, поклявшись себе больше никогда не прикасаться к табаку. Водоворот образа жизни заставил его пробовать многое, даже то, от чего он когда-то отрёкся. Пару раз он курил сигары, но так и не пристрастился. Сейчас же, казалось, это единственное, что удерживает его от полного отчаяния. Неделя пролетела в тягостном ожидании, и Пущин неохотно принял приглашение Пушкина выпить. В шумном кабаке, в окружении похотливых взглядов, мысли Пущина переплелись в тугой клубок. Он не слышал никого вокруг, лишь машинально осушал бокал за бокалом, будто надеясь заполнить зияющую пустоту в сердце. — Пущин, да ты сегодня мрачнее тучи. Неужели неделя без твоего ненаглядного так тебя измучила? — Не знаю, непривычно без… — Его неуёмной энергии? Да, ты прав, — Александр отпил из бокала. — Пока он там, я не позволю тебе зачахнуть от скуки или утонуть в мрачных раздумьях. Пущин едва заметно улыбнулся. Всё вокруг казалось тусклым и безжизненным. Петербург, некогда такой яркий и весёлый, словно померк, став серым и суровым. Лишь рыжие кудри Ивана казались лучиком солнца в этой тьме, за что он себя ненавидел. Саша встал и дружески положил руки на плечи друга. — Пойдём, тебе нужно развеяться. Ваня поднялся и последовал за ним, не задавая лишних вопросов. Пройдя через плотную ширму, Пушкин усадил его за стол. — Ты же умеешь играть в карты? Давай, отвлекись. Он ободряюще похлопал его по плечу и сел рядом. Глаза Пущина расширились. Азартные игры! Он любил карты и считался лучшим игроком в их компании, но сейчас у него не было ни денег, ни желания. — Саш, может, ну его? Я лучше домой пойду, — прошептал Иван, оглядывая сидящих напротив людей. — Ни в коем случае! Отбрось свои мысли и просто развлекись. Пришлось согласиться. Ему действительно нужен был отдых, нужно было выпустить пар и занять голову чем-то другим. Пушкин оказался прав. Карты, как ни странно, помогали отвлечься. Продолжая пить, он даже в состоянии опьянения выигрывал. С громким смехом они покинули кабак, унося с собой свой выигрыш. События повторялись изо дня в день: кабак, балы, выпивка, сигареты, карты, смех, шум и суета снова наполняли его жизнь. Но, возвращаясь домой, он снова погружался в серый, бесцветный мрак, где мысли терзали его душу.