Параллели

Год выдался кромешным адом, дни плелись нескончаемой вереницей, недели слагались в мучительно долгие месяцы. Пущин потерял счет отправленным письмам, терзаясь сомнениями: доходят ли они вообще? Но весточки от Кости приходили, и одно, короткое, было зачитано до дыр, словно молитва. Столько нежности и надежды в одной лишь фразе… "Всё будет хорошо, жду встречи с тобой." Стук. Второй. Нужно открыть. Поднявшись с постели, Иван протер заспанные глаза и накинул на плечи рубашку. Дверь словно поддавалась с неохотой, впуская свет и долгожданную реальность. Взгляд метнулся вверх... Офицер. —Здравствуйте. — Глаза изучали офицера, стоявшего перед ним. Пущин машинально застегивал последнюю пуговицу. —Здравия желаю. Вы Пущин Иван Иванович? — Короткий кивок в ответ, взгляд, прикованный к рукам офицера. —Я. Что-то случилось? — Руки скрестились на груди, наблюдая, как офицер снимает шляпу. —Вы числитесь как ближайший родственник Константина Карловича. С глубоким прискорбием вынужден сообщить, что он скончался на войне. Тело будет доставлено в госпиталь Петербурга, откуда его проводят в последний путь со всеми почестями. — Остальное потонуло в белом шуме. Голова повернулась к дверному проему, где стоял, словно громом пораженный, Пушкин. Офицер протянул письмо. — Это было найдено в его кармане. Для вас. — Голова резко дернулась обратно, руки машинально приняли письмо, и дверь захлопнулась, без единого слова прощания. Отступив от двери, Пущин, схватившись за голову, в попытках стабилизировать дыхание. —Он… умер? Нет, нет, нет… — Взгляд заметался по полу, прежде чем встретиться с глазами Саши. — Это ведь неправда, да? — Чужие объятия казались слабыми, чужими, не такими всеобъемлющими, как объятия Кости. Иван осторожно обнял друга в ответ, уткнувшись в его плечо. Голова кружилась, ноги подкашивались, тело обмякло. —Пущин! — взволнованно вскрикнул Пушкин. Это было последнее, что зафиксировала ускользающая память… Просыпаться не хотелось. Калейдоскоп счастливых воспоминаний кружился перед глазами: вот Данзас, осмелев, впервые целует Ивана, зажав ему нос, и потом заливается смехом; вот они обнимаются просто так, без повода; вот их рассказы о своих отношениях Пушкину, и как Пущин украдкой ловит себя на желании прикоснуться к рукаву Кости; и вот они лежат в кровати, разглядывая друг друга, пытаясь найти хоть что-то неидеальное в любимом лице… Глаза открылись, возвращая в суровую реальность. Саша сидел на краю кровати, сгорбившись, нервно подергивая ногой и уставившись в пол. Иван сел, опустив взгляд на свои руки, сжатые в кулаки. —Саш, я не знаю, как дальше жить… Я же наложу на себя руки… —Что ты такое говоришь?! — Пушкин повернулся к нему, с подобием ярости в глазах. —А что мне остается?! Он умер! Бросил меня! Хотя обещал вернуться, он предатель! — Голос Ивана сорвался. — Я должен был что-то сделать… — Он запустил пальцы в свои рыжие волосы. —Вань, ты ничего не мог сделать. Ты же знаешь характер Кости, упрямый до невозможности. Он же у нас офицер, — Саша бессильно развел руками. Пущин встал с кровати, пытаясь выйти из комнаты, но шок сковал движения. Выйдя, он ощутил, как ярко горит свет, обжигая глаза. Он окинул взглядом комнату. Всё напоминало о Косте: его кружка на столе, его шпага, его сапоги… Каждая вещь. Тело затряслось, дышать стало трудно, руки отчаянно пытались почувствовать себя, впиваясь ногтями в плечи. Пушкин схватил Пущина за плечи. —Успокойся, Вань. Всё будет хорошо. —Уйди. — Пущин оттолкнул Александра в грудь. — Уйди, я сказал! —Вань… Мне не легче твоего, я тоже горюю. Послушай… — Пушкин попытался коснуться плеча друга, который в истерике схватился за голову. Удар. Их глаза встретились. —Я сказал, уходи сейчас же! — Иван смотрел на Сашу, который отшатнулся и опустил руки. —Хорошо, я уйду. — Было невыносимо смотреть, как лучший друг собирается и уходит. Осознание, что больше никто не придет, не обнимет, прожигало изнутри. Хлопок входной двери, и ноги отказываются держать. Пущин рухнул на пол, закрывая лицо руками. Больно, невыносимо больно знать, что его нет. Больше нет. Нет его глупых шуток, его любимого лица, его нежных поцелуев и крепких объятий. ЕГО НЕТ. —Господи, почему ты так жесток? Я просил тебя лишь об одном: чтобы он вернулся. Неважно, раненый или нет, только чтобы был рядом… — Тошнота подступила к горлу, хотелось вывернуть наизнанку, до рези в животе. Попытки подняться были жалкими, словно ноги атрофировались. Сил просто не было. Был бы здесь Данзас, он бы поднял его, отнес в кровать, сел рядом… Черт… Хотелось зарыдать, как девчонка, прямо здесь, на полу, в их доме, в его доме… Теперь только его… Письмо вспыхнуло в памяти, словно спасительный маяк. Собрав последние силы, Иван поднялся, подошел к столу, сел на стул и открыл заветный листок. "Но память моя хранит тепло твоего веснушчатого лица, сияние глаз твоих, которые были для меня источником утешения и надежды. Так приятно было знать, что в мире трудном есть душа, которая разделяет со мною как радость, так и горе." Слезы хлынули из глаз, руки сжали пожелтевший лист и прижали его к сердцу. —Я люблю тебя… — Прошептал он, надеясь, что каждое слово письма отпечатается на его сердце.