Primum non nocere

В воздухе удушливо воняло бурой твирью вперемешку со спиртом и металлическим запахом крови. Две фигуры, секционный стол, на нём - одурманенное морфием, совершенно хрупкое девичье тельце. Сведенные брови и сомнения в черепной коробке. Картина маслом. — Primum non nocere, – аккуратно отводит за локоть и пристально смотрит в глаза. — Помнишь, эмшен? Гаруспик закатывает глаза, выдыхает так резко. — Я же говорил тебе, что не понимаю этого варварского языка, эрдэм. Бурах прекрасно знал, что означает эта фраза, слишком много раз он ее слышал. Главное – не навреди. Больно было то, что именно в его глазах Артемий оставался не более, чем мясником. Словно, он совершенно не понимает ценности людской жизни. Больнее осознавать, что Данковский был не далек от истины. Артемий знал Линии, чувствовал их всеми фибрами, видел, где они проходят и сплетаются. Его проблема была до смешного простой – он имел чудовищно жестокие руки. Они давно по локоть в крови. Он же менху, его удел резать, потрошить, складировать органы, но не помогать. И уж точно не лечить. Его судьба - его наказание. Эта мысль иррационально била в местечко под костью грудины. Точно и больно до спазма. Желваки зашлись ходуном. Сейчас, это всё неважно. Голова наливалась свинцом при виде тоненького образа перед ним. Глупая Самозванка, чудотворная Клара, лежала на столе, плакала сквозь наркотический сон и что-то бессвязно шептала, лихорадочно закашливалась, глотая воздух. Что-то про Землю. Шептала что-то щемящее и нежное про чету Сабуровых. Непонятно за что она так трепетно их любила. Бураху этого, в самом деле, не понять. Сейчас она выглядела совсем ребёнком, и возможно вызывала нечто похожее на жалость. Жалость вызывала самоотверженная детская глупость. Девчонка зачем-то прыгнула под пулю, а схлопотала сразу две. Одна, на вылет, близ плечевой артерии, чуть-чуть да задела бы. Умерла бы от геморрагического шока за считаные минуты. Другая, застряла в абдоминальной полости, хорошо, что не задела жизненно важные органы. Клара, видать, в самом деле, обладала каким-то сакрально-священным даром. Иначе, подобное везение, объяснить невозможно. Её лик на секунду начал обманчиво подсвечиваться. Гаруспик хотел рассмеяться в голос долго, до хрипоты. На улицах Города Песчанка беспощадно выжигала районы, поражала язвой беззащитных людей, отравляла всё на своём пути, окрапляя землю кровью и бурой плесенью. А он вместо того, чтобы бороться за жизнь своего дома, спасал блаженную. Она же даже не оценит. Очнется от морока и плюнет ему с Бакалавром в лицо. Поскачет дальше, науськивать своих безвольных гниловастеньких тварей. Будет возвышаться над сирыми и убогими, внушать им мнимую надежду на заветные чудеса и спасение. Вот тебе, Артёмка, плата за всё твоё хорошее. Самозванка вызывала противоречивые чувства: жалостливую неприязнь, горчащую на корне языка. Но её нужно было спасти. Бакалавр смотрел на него по-змеиному, выжидающе, с прищуром, но от этого взгляда веяло не подозрением, а глубоко прикрытой тревогой. Она чувствовалась в складке между чётких бровей, в едва дрогнувших уголках красивого рта. Ощущалась на кончиках пальцев. Фраза, брошенная на мёртвом языке, теперь обрела новую окраску. Простую, понятную и звонкую, как пощёчина. Это было не недоверие, которое так больно задело за живое. Это был призыв не поддаваться лишним эмоциям, напоминание того, что девчонка, лежащая перед ним сейчас - не идеалогический враг, а ребёнок, которому нужна его помощь. Одного взгляда Данковского хватило, чтобы приступить к действию. Клару пришлось держать, ведь связывать было нечем. Она бессознательно металась в руках Бакалавра и кричала, пока Артемий пытался извлечь свинец из мягких тканей. Он надеялся, что девочка не погибнет от сепсиса, ведь этанола толком не хватало, чтобы всё обработать должным образом. На всё своё чудо. Пот стекал на лоб нещадно, попадал в глаза, руки и фартук были залиты загадочной кровью Самозванки. Слизистая мерзко впитала запах железа. Он даже попытался зашить рану так, чтобы было аккуратно, про себя с этого же и посмеялся. Очень смешно, да. Данковский молча вколол Кларе ещё одну дозу морфия, чтобы она полностью отключилась, наложил марлевые повязки на швы и накрыл тельце прокипяченной простынью. Ей нужно было проспаться как следует. Лицо Самозванки было гипсовым изваянием, белым полотном с голубыми венками и жилками на веках, болезненная испарина покрывала её лицо, а светлые ресницы трепетали в беспокойном сне. Грудная клетка болезненно сжалась, но Бурах решил не предавать этому значения. Всех детей ему, однозначно, не спасти. Самозванка должна сгинуть, но уж точно не сегодня. Оскверненные дурной кровью перчатки и фартук небрежно полетели в сторону, – можно выбросить. Работа закончена. На улице всё ещё было темно, во время мора ночи тянулись слишком долго. Мучительно было думать о том, сколько людей погибает, пожираемых дрянной степной заразой. Данковский курил неспешно, вдумчиво. Смотрел куда угодно, только не на Артемия. Он стоял в своём привычном змеином плаще, сейчас, небрежно накинутым на плечи. В свете фонаря можно было разглядеть серебряную проседь в отросших смоляных волосах, слегка осунувшееся бледное лицо с очерченными скулами. Они стояли так близко, что Бурах был способен рассмотреть каждую трещинку-морщинку на лице Даниила. Он казался старше своих лет. Чума безвозмездно отобрала у блистательного Данковского несколько лет жизни. Возможно, это преждевременная плата за победу. Кто знает? — Ты правильно сделал, что притащил её сюда, ойнон, – полушепотом, на грани слышимости произнес Бурах. Данковский повернулся к нему, уставился прямо в глаза. Воспаленные веки слегка дрогнули. — Ты правильно сделал, что спас её, – голос Бакалавра задребезжал, обнажая усталость. — Я знал, что ты не навредишь. Что-то, треснув, сломалось. Артемий провалился. Кто бы что ни говорил, у Данковского было сердце: живое и горячее. Артемий чувствовал его биение всем своим телом, пока хватался за Даниила в отчаянном объятии. Необходимое прикосновение, значащее так много, и одновременно, слишком мало. Привязанность уже пустила в них свои корни. Хотелось многое сказать, но для этого было слишком рано. Пока что, Артемий мог только крепко обхватить чужую спину ладонями, мысленно пообещав, больше не отпускать. Данковский мог сокрушенно опустить тяжелую голову на крепкое плечо и водить пальцем витиеватые узоры на чужом затылке. Они хотели, чтобы Песчанка задохнулась в собственной плесени, больше не смеялась так гадко и надменно. И они так надеялись, что Степь сжалиться над ними.