История одной олимпийки.

      Дни без Адама превратились в пустоту. Не то чтобы Саша не привык к его болезням — Адам и раньше часто болел, причём серьезно. Здоровье у него, скажем прямо, ни к черту. Саша уже как-то смирился. Раньше даже не замечал разницы — сидит за партой один и ладно. Но теперь… теперь одиночество будто обрушилось на него со всех сторон.              Оказалось, с сентября они с Адамом не просто сблизились. Они, блять, срослись в одно целое.              Без Адама на Сашу забили. Вот так просто, тупо. Теперь вся школа знала, что с ним шутки плохи, и предпочитали обходить десятой дорогой. Мало ли — накинется ещё. Оскорбляли его разве что какие-то особо отбитые, которым это всё казалось каким-то бесконечным приколом. Они уже чисто на энтузиазме вывозили, реакции не ждали. Саша таких игнорировал, а если кто-то совсем перегибал, один холодный взгляд — и тот сразу затыкался. Все равно у них больше не было поддержки от кого-то «весомого» вроде Юры и его свиты.              После конфликта с Ильёй Юра затих. То ли испугался, то ли вдруг осознал, что весь их цирк — фальшивый, и самый нелепый клоун в нём — он сам. Между ним и Сашей повисло постоянное напряжение, но оба понимали: Юра больше не лидер. И вряд ли снова им станет. Перепалки исчезли, диалоги — редкие, сухие, через стиснутые зубы. Оскорбления теперь были только шёпотом, да и те — где-то за спиной. Саша же молчал. Он держал свою позицию не словами, а уверенностью, холодом и абсолютным пофигизмом.              Его не считали за лидера, да он и не хотел. Просто стал как… Капля масла в стакане воды — слишком другой, слишком отдельно.              Школьное «Подслушано» за эту неделю притихло. Посты появлялись, но не про Адама и тем более не про Сашу. Просто какие-то местные приколы, сплетни. В комментариях, конечно, пролетало: «Э, а где пидоры?», но и всё. Саша за пабликом не следил: всю грязь ему скидывал Адам или вообще пересказывал лично. Адам, кстати, радовался, что от него отстали, а Саша — что всем теперь вообще похуй. Это что, свобода? Победа? Может быть. Наверное.              Поддержки у Саши так и дальше не было: никто не подходил, не спрашивал, не хлопал по плечу. Но наблюдая за другими, он понимал — их борьба прошла не зря. Всё чаще в коридорах мелькали клетчатые рубашки, толстовки, покрашенные пряди. Девчонки надевали странные украшения. Форму всё ещё проверяли по средам, но в остальное время народ потихоньку расслаблялся. И Саша тоже. У него по факту и не было этой грёбаной формы. Ходил в своём: полуспортивное, но вполне сдержанное и нормальное. Учителя, конечно, ворчали за внешний вид. Но не выгнали же? Ну вот и всё.              Саше было наплевать на мнения остальных, но в глубине души, конечно, грело от того, что люди потихоньку начинали быть собой — не одинаковыми, не вылизанными.              После школы Саша приезжал к Адаму в больницу. Каждый день. Сидел, пока не выгонят — выгоняли часов в семь. Домой не тянуло, а к Адаму — да. Может, даже сильнее, чем Адама к нему. Ему это было как глоток воздуха.              Адам без него скучал. Играл в карты с соседями, листал телефон, а когда приходил Саша — оживал. Болтал без умолку, ржал, перебивал сам себя.              Мать Адама привезла кучу учебников и заставляла его делать всё экстерном. К слову, сама так и не приехала проверить ни разу. Адам списывал что мог, остальное делал с Сашей. Когда Саша приезжал, они полчаса делали уроки и всё. Остальное время просто трепались. Не о школе, не о заданиях — обо всём подряд. Их разговоры были как те самые вечера на лавочке — без повода, без цели, просто… быть рядом. Больше и не нужно было.               В пятницу Саша пришёл домой слишком уставшим. Хотел только одного — поскорее закрыться в комнате, чтобы его больше никто никогда не трогал. На кухне гремела посудой мама.              «Странно, — подумал Саша, — она посуду никогда не моет. Значит… что-то случилось».              Кто-то взбешён, и глаза лучше не мозолить.              — Саша, иди сюда! — выкрикнула она, как только он переступил порог. Звучало это даже злее, чем когда он покрасил волосы.              А у них в семье не принято на Сашу орать. Так что либо у неё просто снова сдали нервы, либо… она что-то узнала. То, что не должна была. Саша отказывался делать ставки.              Нахмурившись, он потащился на кухню. Мама выглядела взвинченной, но не в ярости. В чём-то даже… тревожной? Саша не смог считать, что именно она чувствует. Решил не гадать — действовать по ситуации.              — Сядь, — приказала она. Тон был слишком резкий, но Сашу он уже раздражал. Что за цирк?              Саша без слов плюхнулся на стул. Мама нависла рядом.              — Знаешь… — начала она вроде как спокойно. — Сегодня на работе девочки обсуждали какое-то видео, где… — она запнулась, — где два подростка целуются. Коллега сказала, что это в каком-то местном сообществе было. Я сначала усмехнулась — ну подумаешь, парни. У детей сейчас черт знает что в голове. Но всё равно слушала. Так экспрессивно обсуждали. Жаловались, мол, что за молодёжь пошла. С каких это пор нормально, что два пацана целуются? Засосы ставят?              Саша уже понял, к чему она клонит, но не перебивал. Пусть выговорится — иначе взорвётся. А он послушает, ему не сложно.              — И я вот вспомнила начало сентября… Попросила показать — а там, о чудо, ты с Адамом. Ты. С. Адамом. Мне это как понимать? Как, по-твоему, я должна понять, что мой сын занимается «вот этим» со своим другом? А?              Саша не чувствовал ни вины, ни стыда. Просто опустил взгляд, наверное, от скуки.              — Как ты думаешь, Саша, какая у меня была реакция?!              Саша промолчал.              — Стыдно, да? А теперь представь, как было стыдно мне! Вся контора теперь знает, кто мой сын и чем он занимается! — она перевела дух, потом заговорила громче, почти криком, густым от злости и стыда. — Почему я должна краснеть на работе? Почему мне должно быть стыдно перед людьми за то, что мой сын — голубой?! А я об этом даже не знала?! Как мне, по-твоему, теперь с этим жить?!              — С чего ты взяла, что я голубой? — спокойно вставил Саша, посмотрев ей в глаза.              А в её глазах — какое-то помутнение. Не ненависть. Не брезгливость. Даже не истерика. Просто слишком много эмоций, и она не знала, куда их деть. Вот — вывалила, разложила по столу, и смотри теперь сам.              От его спокойствия мама вспыхнула ещё сильнее. В глазах — возмущение, будто она ждала раскаяния, извинений, объяснений. Забыла, что её сын даже холоднее, чем её муж. Словно кричала в пустую комнату, где стены всё глушат и никто её не слышит.              — А с каких это пор целоваться с парнями — это норма?! Да это даже не поцелуй, это… это… ЭТО!              — Игра, — коротко бросил Саша.              Мама Саши снова глубоко вдохнула. Наверное, лучше бы он промолчал.              — Игра? Нет, я всё понимаю, Саша. Я всегда считала себя современным родителем, идущим в ногу со временем. Игра — ладно. Мы тоже играли. Я бы поняла, если бы ты в шутку чмокнул его в губы. Но так?.. — она вскинула руку и пригрозила пальцем. — Так даже мы с твоим отцом не целуемся. Это уже разврат. Похабщина. И то, что это ещё и твой «лучший друг»…              Наверное, дальше должны были полететь совсем обидные слова, но Саша резко, строго её перебил:              — Значит лучше было бы если бы я воспользовался своей одноклассницей как куском мяса и твои коллеги показывали тебе порно? Такой выбор лучше, чем обычный поцелуй с лучшим другом?              «С самым близким мне человеком», — осталось не сказано.              — Это не обычный поцелуй, Саша! Это животный поцелуй. С парнем! — она с нажимом выдала последнее слово. — Ты должен чувствовать разницу!              — А какая она, эта разница? — Саша равнодушно пожал плечами.              Мама чуть не подавилась своими же словами. Аргументы кончились. В спорах она всегда предпочитала крик вместо диалога, и невозмутимость Саши добивала её так же, как невозмутимость его отца. Два сапога пара. А она одна — с разбега в собственные эмоции, и деть их некуда.              Но проигрывать она не умела. Глубоко вдохнула, сжала кулаки, взяла себя в руки и выдала напоследок:              — Знаешь, Саша… — она скрипнула зубами, — когда я увидела синяки на шее, я многое себе напридумывала. Подумала, может, правда влюбился, голову снесло. Может, переспал с кем-то. Твой отец отговаривал: мол, ну подумаешь, бывает, может, с девочкой какой… Он у нас парень неглупый.              Она медленно положила ладонь на стол. Видимо, боролась с желанием швырнуть что-нибудь.              — Я долго терпела, долго думала, что у меня порядочный сын, взрослый, способный принимать взвешенные решения. Но твое поведение в последнее время… — она запнулась, подбирая слова, — Теперь всё ясно. Всегда думала, что Адам — хорошая компания. Что ты рядом с ним в безопасности. Но, видимо, я ошиблась. И в нём, и в его семье. Это уже за гранью.              Она говорила это как приговор.              — Как твоя мама, я желаю тебе самого лучшего. И с сегодняшнего дня я настоятельно советую тебе ограничить общение с Адамом. Он тебе не компания. Это для твоего же блага.              Это, и последняя фраза в особенности, звучало, как шутка. Она? Советует? Ещё и с таким выражением лица? Много чести. Адам бы от таких слов своей матери просто в обморок упал, а Саша — ничего: ни вспышки, ни скандала. Только усмешка. Усмешка от абсурда.              Он не стал спорить: просто кивнул и ушёл в свою комнату. Как бы она ни пыталась им управлять, за все эти четырнадцать лет она так и не поняла, кто её сын. А главное — что все её запреты, если Саша не сочтёт их нужными, будут просто… проигнорированы. Потому что это же Саша.