История одной олимпийки.

      Главная причина, по которой Адам ещё волочил себя в школу, канула в небытие. Саша заболел. Сука, Саша заболел. Он, блять, заболел. Да он и болеть — как антонимы. За все эти годы ни разу: ни температуры, ни нытья, ни даже «мне что-то нехорошо». Этот человек с гриппом выигрывал соревнования и с порваными связками сдавал контрольные. Да он признает что болен только если до смерти уже идет обратный отсчет. Его тело словно не имело права сдаваться. Он и сам себе такого не позволял, а тут — на тебе.              От Саши: «Простуда».              Адам знал, насколько Саша вынослив. Саша не пропускает школу из-за температуры. Он вообще не пропускает. Он приходил, даже если не стоял на ногах. Он ржал сквозь лихорадку, и занимался физкультурой после силовых тренировок. Если он не пришёл — значит, что-то серьёзное. Слишком серьёзное. Или… слишком личное.              Мысль, вцепившаяся в голову, с каждой минутой становилась всё тягучей, липла к вискам, расползалась внутри, и чем больше Адам пытался от неё избавиться, тем глубже она въедалась. Ещё вчера Саша был бодр, весёл, дерзок, цеплялся к Илье, ржал. А сегодня — оп, и слёг. Совпадение? Не правдоподобно. Это не болезнь, это — бегство. Бегство от него.              Для Адама связь была очевидной до тошноты. Вчера всё нормально, а потом — один разговор. Такой откровенный и такой нужный. И Саша всё понял: услышал, осознал, и отверг. Не хотел говорить, не хотел объяснений, не хотел в это лезть. Сделал ход конём — свалил. Простуда как прикрытие. Самое тупое, самое понятное. Вот такая она, блять, эта связь. Адам бы так и поступил на его месте. Возможно. Наверное.              В школу идти всё равно пришлось. Семь уроков как в тумане. Сегодня задевали сильнее обычного: прям в лоб, без цензуры. Пихали, толкали, пинали. Ну конечно, доблестного «рыцаря»-защитника же рядом больше нет. Теперь делай что хочешь и не отхватишь. Адам один, а сам за себя — не постоит.              Но Адам делал вид, что не замечает. Хотя, конечно, замечал. Настолько, что не выдержал — отпросился с урока и пошёл в туалет. Там, закрывшись в кабинке, достал лезвие, которое теперь всегда носил под чехлом, и аккуратно провёл по бедру. Несколько глубоких линий — чтобы отпустило. Потому что физическая боль хоть как-то перебивала моральную.              А потом снова обратно, в этот грёбаный улей, где каждый норовит ужалить. Снова в эту бездну, где нет ни опоры, ни воздуха. Адам тенью бродил по коридорам, вжимался в стены, за партой сидел мёртво, будто бы раствориться пытался. Вот тебе и «сила». Без Саши он терпила.              Блять ну серьёзно? Он реально просрал единственного друга? Из-за признания? Из-за пары честных слов? Это же тупо. Слишком тупо. Особенно для Саши. Он ведь не из тех, кто избегает людей из-за херни. Никогда таким не был. Если что не так — скажет в лицо. Прямо, резко. Сам же говорил: «вместе до конца». А Адам ему поверил. Потому что Саша не умеет врать. И не будет. Но сейчас — молчит. С Сашей все просто: его действия говорят громче слов. И сейчас Адама просто кинули.              После школы Адам как всегда шатался по району. Бесцельно, по кругу, через знакомые супермаркеты и торговые центры. Одно и то же. Каждый грёбаный день. Шатается, как зомби, потом приходит домой и надеется, что мать сегодня вернется просто уставшая: без истерик и убийственного молчания. До этого у него ещё пара часов свободы. Или одиночества. Тут уж как смотреть.              Стоял у витрины с конструкторами в магазине игрушек. Залип. В руке телефон: переписывался с Крисом. Казалось бы, Крис далеко, но ощущение, что совсем рядом. Последнее время Крис меньше говорил о себе и роль рассказчика перешла Адаму. Ему даже нравилось. Нравилось, что есть хоть один человек, перед кем не нужно играть и подбирать слова. Говоришь и тебя понимают: без уточнений, без осуждения.              Вчера Адам намекнул ему про порезы. Просто вскользь. А Крис всё понял, моментально.              Крис:       «Все руки в порезах, живого места не осталось»       «В моменте легче, зато потом скрывать приходится»       «Хожу, блять, как чокнутый — вечно рукава натягиваю»       «Заебался»       «И доказывать что-то всем тоже заебался»       «Всем говорю, что кошка поцарапала, а у самого даже хомяка нет»       «Ненавижу всё контролировать. Хочу просто жить»              Адам глянул на экран, вздохнул и выключил телефон. Болело. Не за себя — за Криса. Он знал, что Крис режется. Давно знал. Никогда не лез с нравоучениями, не отговаривал. Раньше не понимал что там у таких людей внутри, а теперь сам по уши в этой же трясине. И теперь щемит. Не из жалости — из боли за близкого.              Он бы хотел, чтобы Крис не проходил через это. Чтобы был кто-то, кто бы его вытащил. И в то же время… да, тешился. Тешился тем, что не один. Что есть хоть один человек, который понимает по-настоящему.              Крис:       «Думаю, если у своего ребёнка такое увижу, я просто разрыдаюсь»       «Это пиздец как тяжело»       «Никому не пожелаю»              Адам: «А можно как-то по-другому? Без порезов»              Новое уведомление. Всплыло поверх экрана.              Саша: «Ты уже дома?»              Адам хмыкнул. Резко смахнул сообщение. Сейчас не до него. Хватит. И так уже думал сегодня о Саше больше, чем хотел.              Крис:       «Можно, конечно»       «Ты даже не представляешь, сколько есть видов селфхарма»       «Я пробовал почти все. Ни один не помогает»       «А порезы…»       «Это как боль на весах. Страдание и облегчение»       «Они дают хоть какое-то ощущение, что ты что-то контролируешь»       «Пусть на минуту. Пусть на секунду»       «Похуй уже на шрамы, на взгляды, на вопросы»       «Главное: в моменте перестать чувствовать себя говном»       «Порезы — как наркотик»       «Я пытаюсь завязать, но вечно срываюсь»              Крис перестал печатать, но был в сети. Просто… завис. И Адам тоже завис. Смотрел на экран, не двигаясь. И тогда всплыло ещё одно сообщение.              Крис:       «Но я бы ни за что не хотел, чтобы мои друзья таким занимались»              Эти слова врезались, как гвоздь в грудь. Прямо в сердце. Было ясно: это написано для Адама, и всё равно — будто выстрел.              Адам:       «Я бы тоже не хотел, чтобы мои друзья это делали»       «Но как не старайся — болеть, сука, не перестаёт»       «Это даже хуже наркотиков»       «Потому что ты делаешь это с собой осознанно, целенаправленно»       «И мне это нравится»       «Потому что, может, это единственный способ прожить ещё один ебаный день»              — Блять, почти пять! — резко выкрикнул он и сорвался с места.              Адам так увлёкся перепиской с Крисом, что совершенно забыл о времени. А если он вернётся домой позже матери, та ему устроит такой ад, что любой селфхарм покажется безобидной шалостью.              Он выскочил из торгового центра. Дождь хлестал по лицу, и, зажмурившись, он почти вслепую угодил ногой прямо в лужу на парковке. Но было похуй. Он мчался, не разбирая дороги, надеясь только на одно — успеть раньше неё. Острые капли лупили в глаза, и от этого приходилось почти инстинктивно бежать, прищурившись, не видя, куда.              Добежав до микрорайона, Адам перешёл на быстрый шаг, стараясь отдышаться. Из него получился хуевый спортсмен — плёлся, как калека, но не останавливался. Стараясь сократить путь, он свернул с привычной дороги во двор, который всегда обходил десятой дорогой. Ненавистный, грязный, тесный двор, где каждый день тусовался Юра со своей сворой. Все, кто хотел остаться целым, туда не совались. Адам — особенно.              Но сейчас ему было плевать. Он так торопился, что страх перед матерью выключал даже базовый инстинкт самосохранения. Ливень мешал что-либо разглядеть, видимость была никакая. Адам заметил, что лавки кто-то «оккупировал», только подойдя достаточно близко. Он знал, кто там должен быть: Женя, Юра и Илья — сто процентов. И надеялся, что пронесёт.              С Женей у него были… как бы это сказать… хорошие взаимоотношения? Нет, скорее, терпимые. Приемлемые. Женя никогда не кидался на него, не орал, даже не оскорблял. Просто перестал замечать: игнорировал, особенно после всей той истории с видео. А от игнора до драки — всё-таки имелась дистанция, причем нихуя себе какая. И Адам надеялся, что этого будет достаточно.              Но Жени сегодня не было. Вместо него Юра с Ильёй притащили какого-то дохлого парня из параллели — Адам даже имени его не помнил. Выглядел он при этом дерзко, в точности как Юра: та же манера держаться, те же пустые, насмешливые глаза. Наверное, очередной «прихвостень», которых у Юры десятка два по школе.              «Без Жени ничего не будет. Юра не посмеет действовать без главного», — твердил себе Адам, или по крайней мере пытался в это верить. Убедить самого себя становилось всё труднее.              — Какие люди и без охраны! — воскликнул Юра, преграждая ему путь. Он явно успел переодеться после школы, но взять зонт, видимо, не догадался. Хотя и сидел под деревом, всё равно промок до нитки.              — Что, Адам, потерял своего доминанта? — лениво подкинул Илья с лавочки, сплюнув в сторону. В тех же школьных брюках, с бутылкой пива в руке он просто образец прилежного ученика.              — Бля, мужики, я бы с удовольствием с вами потрещал, но спешу. Очень, — Адам сказал это искренне, почти умоляюще, надеясь, что Юра проявит хоть крупицу здравомыслия. Он же не совсем отбитый. Наверное.              — Правда? — скривился Юра. — Мамочка ждёт, да?              Сердце у Адама в тот момент било так, будто собрало весь запас крови и собиралось выстрелить ею в космос. Но он держался — ровный голос, спокойный тон. Не дать ни страха, ни тревоги, ни, не дай бог, ненависти. Хотя хотелось всего сразу.              — Юр, честно. В школе — на здоровье, не вопрос. Но у меня есть своя жизнь, и сейчас мне срочно нужно домой. Понимаешь?              — Верю, верю, — кивнул Юра, усмехнувшись, а потом бросил взгляд на друзей, и все трое засмеялись. Тупо и одновременно как приматы.              — Адам, уж будь добр, стрельни любимым одноклассникам сижку, — протянул Илья, небрежно протянув руку. Странно: в последнее время Илья вроде как перешёл на вейп, но Адам забыл об этом и всё равно сунул руку в карман по привычке. Замер.              — Закончились. Правда, — сказал он, глядя в сторону.              Юра нахмурился. Коротко взглянул на своих и тут же уставился на Адама с такой злостью, что тот почти физически почувствовал, что сейчас его отпиздят. Ещё недавно ухмылка Юры была просто наглой, привычной, из той категории, что не воспринимается всерьёз. Но сейчас — совсем другое дело: теперь она напоминала гримасу маньяка. Животную, бездушную, мстительную.              Илья поднялся с лавки, неспешно поправил кепку и стал справа от Адама. Второй парень — слева. Оба молча. Без улыбок. Стояли, как псы по команде. В глазах Ильи мелькнуло что-то — неуверенность, вопрос, может быть даже страх. Адам успел это заметить, на долю секунды, но сейчас это ничего не меняло.              «Блять, только этого сейчас не хватало», — раздражённо подумал он, но уже знал: момент для побега упущен. Поздно.              — Чё у тебя вансы такие поношенные, а? — Юра с презрением опустил взгляд вниз, а затем снова уставился Адаму в глаза. — Даже нормальные себе позволить не можешь? Или паль?              «Сука, я же их только на выходных купил, блять!» — в бешенстве заорал внутри себя Адам. — «Неужели, блять, хотя бы неделю нельзя прожить нормально, без того, чтобы до меня не доебались?!»              Юра подошёл слишком близко: настолько, что мог бы пощёчину дать просто движением подбородка. Он буквально дышал Адаму в лоб. Глаза — как лезвия. Склонился чуть вперёд, напряжённый, как пружина. Казалось, стоит Адаму дёрнуться — и его ударят. Юра даже кулаки сжал и грудь расправил.              — Да ориги, ориги… — с глухим вздохом выдавил Адам. Понимал: что бы он ни сказал — финал давно написан.              — Показывай, — Юра кивнул на кеды.              — Да ладно, Юр… — выдохнул Адам с последней надеждой, — мы же в одной сежке закупаемся. Только я вансы урвал, а ты — найки.              Юра на секунду завис, а потом его лицо резко перекосилось в озлобленной, почти звериной гримасе. Он уже, кажется, прокручивал в голове варианты наказания. Хуже, чем драка. Например, засунуть Адаму язык в задницу, чтоб тот не трепался столько.              — Ты чё, на секонде закупаешься? — рассмеялся Илья и пихнул Юру локтем. — А говорил, тётя из Германии прислала.              Но Юра его уже не слышал. Гнев окутал его, как туман. Всё внутри застыло, зубы стиснуты, взгляд потемнел. И вот — он сорвался. Замахнулся резко и ударил Адама со всей силы.              — Ты чё, пидр, совсем охуел?! — выкрикнул он.              Кулак врезался Адаму в скулу. В глазах — вспышки, в ушах — гул. Боль была резкой, пронзительной, но ещё страшнее — тишина внутри.              Адам рефлекторно ударил в ответ — слабый удар по плечу. Слишком легко, чтобы что-то изменить. Юра даже не дёрнулся. Только презрительно оскалился и тут же ударил в челюсть. Хук был точным. Голова Адама откинулась назад, дыхание сбилось. Он попытался выровнять его, но Юра не дал и секунды. Удар в живот выгнал всё из лёгких. Адам согнулся, инстинктивно обвив руки вокруг талии.              — Ты жалкая пародия, понял? — прошипел Юра сквозь зубы.              Адам качнулся и упал на колени. Он хотел встать, уйти, хотя бы отползти, но тело не слушалось. Вокруг всё будто замедлилось, размытое, как в дешёвой камере на плохом освещении. Реальность ускользала.              — Ты всё ещё здесь? — Юра схватил его за волосы, дёрнул голову вверх, и ударил снова.              В этот раз по лицу. Адам рухнул на холодный мокрый асфальт. Руки автоматически поднялись, прикрывая голову. Но Юру это только раззадорило. Он навис над ним, как голодный хищник, и начал бить — методично, размеренно. Раз. Ещё. Ещё. Кулаки обрушивались на бока, плечи, по голове — глухо, сухо.              — Давай, урод, скули как сучка! — рявкнул Юра. Его голос был наполнен триумфом. Чистым, мерзким, животным триумфом.              Адам стиснул зубы. Он не хотел кричать. Не хотел дать им этого — стоны и те выходили без звука. Боль не отступала, а нарастала — как шторм, без берегов и выхода. Он был весь в ней: в боли, в бессилии, в унижении. Каждый удар — острый, безжалостный — выбивал из него остатки контроля. И он больше не чувствовал себя человеком. Только куклой в руках разъярённого зверя.              В этом круговороте боли Адам держался за одну-единственную мысль. Крепкую, как жгут.              Каждый раз, когда Юра его оскорблял, унижал, бил — он повторял себе: не нашлось ещё такого человека, который ненавидел бы его сильнее, чем собственная мать. Чистая ненависть — каждую секунду, четырнадцать лет подряд. Она — его ночной кошмар. И он ненавидел её в ответ. Так яростно, что никто другой уже не мог сравниться. Хотел Юра добиться от него такой же ненависти? Пусть встанет в очередь. Это место на пьедестале уже занято — как бы ни старался такой отброс вроде Юры.              Адама не сломать сильнее, чем он уже сломан.              С последними силами он вцепился зубами в губу, лишь бы не сдаться. Но тело предало его. Бесконтрольные звуки вырывались наружу, несмотря на все усилия.              Удары становились всё сильнее, всё точнее. И с каждой секундой внутренняя борьба Адама становилась абсурдной. Ненависть к Юре пульсировала в нём, как огонь. Ему хотелось вцепиться в него, орать, драться, но сил не осталось.              «Думаешь, не заслужил? — шептал голос в голове. — Потому что ты, блять, жалок, Адам. Жалок!»              Он сжимал кулаки, цепляясь за крошечные осколки гордости. Но с каждым новым ударом они рассыпались. И где-то глубоко внутри звучала мысль:              «Ты слабак. Ты никто. Ты это заслужил.»              Из глаз хлынули слёзы — от боли, от унижения, от ненависти к себе. Но дождь быстро их смыл. Спрятал всё.              «Как же ты жалок. Даже плачешь так, чтобы никто не увидел», — пронеслось в голове, и Адам едва не усмехнулся этой мысли.              Разум метался. Ненависть к Юре заполняла всё: каждое слово — яд, каждое движение — нож. Адам видел перед собой монстра и хотел, чтобы он просто исчез. Но куда сильнее ненависти была беспомощность. Он не мог встать, не мог остановить Юру, не мог даже заставить своё тело бороться.              «Я мог бы быть сильнее. Я мог бы ударить первым. Я мог бы…»              Но это были только слова. Пустые. Всё, что он мог сейчас — это лежать, принимать удары и надеяться, что это закончится.              «Пусть убьёт. Пусть. Может, тогда боль закончится…» — плакал он, сцепив зубы.              Он уже не сопротивлялся. Просто лежал, чувствуя, как холодный дождь смешивается с чем-то горячим и липким на лице. Где-то внутри он уже перестал чувствовать боль — осталась только пустота.              Ещё один удар. Ещё. Мир вокруг начал тускнеть. Гнев и отчаяние переплелись в коктейль, который пьянит сильнее наркотиков. Адам перестал думать. Перестал чувствовать. Осталось только ожидание. Как перед последним падением. Ожидание, которое хуже смерти.              — Юр, хватит, — дрожащим голосом пробормотал Илья. — Он уже…              — Что? Жалко стало? — Юра обернулся, бросив на него презрительный взгляд. — Проваливай тогда, блять!              Илья молча отступил. Спрятал глаза, как трусливый заяц.              Юра снова повернулся к Адаму. Его взгляд был пуст, но в нём, как в треснувшем зеркале, отражалась ненависть — чистая, хлёсткая, такая, в которой нет места ни для сомнений, ни для тормозов.              Он нагнулся, резко схватил Адама за ногу и дёрнул за кед с такой силой, что тело безвольно скользнуло по мокрому асфальту. Как тряпка. Кед не поддавался, и Юра, выругавшись сквозь зубы, рванул сильнее, пока ткань не слетела с пятки. Второй он сорвал ещё быстрее, будто сдирал кожу.              С кедами в руках Юра выпрямился. На секунду посмотрел на них и усмехнулся. Его лицо стало похоже на маску психопата.              — Вот и всё, пидор! — рявкнул он и, харкнув Адаму в лицо, добавил: — Домой босиком пойдёшь.              Он сделал пару шагов, заприметил огромный мусорный бак, громко засмеялся, прицелился и поочерёдно швырнул кеды внутрь. Те исчезли среди грязных чёрных пакетов.              Юра вытер руки о куртку и обернулся. Смотрел на друзей, как на публику после спектакля, ждал аплодисментов. Освободил район от пидора — герой дня! Его лицо исказилось в торжествующем оскале: он наслаждался каждой секундой своей победы.              — Вы чего, твари, делаете?! — раздался грубый мужской голос. Все трое резко обернулись. Из подъезда к ним бежал какой-то мужик — лет шестидесяти, не меньше. — Сейчас полицию вызову, ублюдки!              Илья сорвался первым и помчался прочь, забыв о друзьях. За ним — третий парень. А Юра, напоследок пнув Адама, ушёл широким шагом и исчез за домом.              

***

      

      Сидеть дома Саше наскучило примерно за час, а дальше время растянулось в вечность. И зачем вообще остался? Лучше бы все-таки в школе тух.              Последние пару дней он мучился от температуры, но всё равно ходил. Не хватало ещё бросать Адама. Температура — не смерть: пережить можно. Тем более с Адамом в школе всё равно лучше, чем с сестрой дома. Адаму нужна была его помощь, и Саша это понимал. В школе стало небезопасно, отношения с одноклассниками накалялись. Он хотел быть рядом, если кто-то решит переступить черту. Очередная стычка с Юрой за гаражами этому подтвердение.              Саша был уверен: Адама нельзя оставлять одного.              Но при всём своём желании всё контролировать он всё равно оказался дома. Жар. Тридцать девять. То ли эмоции, то ли тренировки добили — и вот он уже валяется в постели в лихорадке. Хотя, если честно, он бы и таким пошёл в школу. Снова. Пошёл бы, не подал виду, может, даже подрался бы с кем-нибудь. Но ночью его вырвало, а утром мама обнаружила жар не только у него, но и у Кати.              — Никакой школы! — крикнула она, не давая ему подняться. — Нечего окружающих заражать, себя губить. Вот выздоровеешь — гуляй на все четыре стороны. Откуда вообще такое рвение в школу? Что там может быть такого важного? В моё время наоборот хотели прогулять. Давай, не выёживайся. А выйдешь из дома — я всё равно узнаю, понял? Катя мне всё-всё расскажет. Потом ещё неделю дома сидеть будешь, раз у тебя такое желание учиться.              Саша простонал, а сам уже продумывал, как бы поскорее слинять. Но организм подводил, сознание плыло, аргументы мамы — добивали. Пришлось сдаться, остаться в кровати и написать Адаму, что заболел.              Мама ушла на работу. Квартира превратилась в карантин.              Было хуево. Но от одной мысли, что Адам остался один, становилось ещё хуже. Саша привык терпеть травмы, температуру, боль, но в этот раз позволил себе дать слабину. Даже жаропонижающее толком не помогало. Он то просыпался, то снова проваливался в дрему, где ему снился какой-то бред.              В перерывах нужно было ещё следить за сестрой: заставлять пить таблетки, капать нос, мерить температуру. Катя, по правде, была куда живее. У неё всего тридцать восемь. Повезло, что мама не заставила нос промывать или компрессы ставить. Так и валялись — как два полудохлых лебедя. Только Катя ещё умудрялась бесить тупыми вопросами и просыпаться каждые двадцать минут. Это буквально стало для Саши каторгой. Он просто ждал, когда наконец наступит ночь.              Ближе к обеду он вновь проснулся и понял, что спать больше не будет. Его бесило, что у него впервые за долгое время куча свободного времени, а он не может сделать с ним ничего полезного. Читать — бесило, голова болела. Спорт — туда же. Уроки — нахрен. Оставалось только пялиться в стену, следить за сестрой и крутить в руках телефон.              Глянув на время, Саша открыл контакт, написал Адаму. Наверно, он за него переживал. Был обед, Адам сидел онлайн. Значит, либо уже дома, либо шатается где-то, где есть вай-фай. Саша скорее верил во второе: Адам никогда не шёл домой, если мог не идти.              Саша ждал, тупо смотрел в экран. Адам все еще был онлайн, но не писал. Ответа так и не последовало. Саша снова уснул.              Телефон завибрировал в руке, и Саша чертыхнулся, выронив его на пол. Экран мигнул — новое уведомление.              От Адама: «Я в больнице».              Он прищурился, моргнул несколько раз — не сразу понял, что прочитал. Но через секунду уже схватил телефон обратно.              Саша: «Что? Как? Почему?»              Он даже не успел придумать, какие могут быть варианты, как пришёл ответ.              Адам: «Юра уёбок со своей шайкой напал»              Саша: «Ты в порядке???»              — Ну конечно же, блять, не в порядке! — прошипел Саша. — Лёг, блять, в стационар на оздоровление. Конечно.              Адам:       «Ну, он не успел меня отрубить, их прогнал какой-то дядька, который скорую вызвал»       «Нос сломали, на лице месиво, всё в гематомах, чувствую себя хуёво»       «Но меня положили в палату, тут пара одногодок»       «Прикольные ребята»       «Один парень мне как раз интернет раздал, так что полный флекс»       «Родители оставаться тут не могут, хотя не то чтобы они очень хотели»       «Мать приехала и сразу уехала»       «И слава богу»              С каждым сообщением лицо Саши мрачнело. Он скрипел зубами. Злость подступала под кожу — холодная, сосредоточенная.              Саша: «А кроме Юры ещё кто-то был?»              Адам:       «Илья и какой-то шкет с параллели, не знаю как зовут. Но они ничего не делали. Просто смотрели.»              Слова ударяли, как по стеклу. Каждое сообщение — звенело внутри. Сердце билось глухо, ровно. Кулаки чесались.              Саша: «Хочешь, я приеду завтра?»              Адам:       «Да я только за. Всё равно мне тут неделю лежать из-за черепно-мозговой»       «Но ты там сам смотри»       «Ты же тоже болеешь…»              Дальше Саша переписывался в прострации. В голове уже бурлило, кипело, план мести рождался сам собой. Какого хрена вообще кто-то посмел накинуться на его лучшего друга? Неужели всё настолько плохо, что стоило Саше один день не прийти — и сразу?              «Он же твоя сучка», — часто повторял Юра.              И, похоже, он сам в это охотно верил.              Но это же абсурд. Целовал Саша — травят Адама. А почему? Потому что Адам слабее. Потому что Юре удобно травить именно его. Да всей школе, блять, удобно.              Почему? Потому что об Сашу можно споткнуться. Попробуй-ка избей его — проблем отхватишь по самое горло. Саша не ведётся на манипуляции, не принимает оскорбления на свой счёт, не смеётся над подколами и не избегает обидчиков. Саша с высоко поднятой головой идёт по этим коридорам, хамит каждому, кто «посмеет», и метко бьёт, если кто-то поднимет руку. Юра выбрал не того соперника. Не равного.              А Саша? А Саша может тоже выбрать себе неравного соперника. Не Юру. Не главного. Кого-нибудь попроще. Отомстить тому, кто «не виноват». Кто просто пешка. Кто был частью травли, кидал слова как камни, но сам ни разу не отхватывал. Почему? Потому что Саша был горд. Он не бил слабых. Он выше этого.       Но Юру же это не останавливало. А значит… и Сашу теперь тоже. Человек не может вечно стоять в стороне и пользоваться чужой принципиальностью. Смеяться и знать, что уйдет без единой царапины. Всё имеет цену, и расплата приходит всегда. Кулаки у Саши уже давно чесались. Не для правосудия, — для равновесия.       Сколько бы не случались драки в школе или на перекурах — сдачу получал только Юра. Потому что никто не трогал Илью: слабых не бьют. Но кажется такой принцип только у Саши.       Хватит. Саша играл по правилам, а пора уже играть «по-честному».              Чем закончилась переписка, Саша не помнил. Какой был ужин — тоже. Как принимал душ, как лёг спать — всё пропало. Но будильник привёл его в чувство. Проглотив всё, что только нашёл в аптечке, Саша отправился в школу ко второму уроку. На перекор матери.              Было хреново, но уже не до лихорадки. Голова кружилась, ну и похуй. И не с таким справлялись. Теперь в голове тикал план. Не месть — ответ. Чёткий, как ход в шахматах. Холодный. Расчётливый. Слишком долго Саша терпел, подавлял. Теперь — его ход. Или сразу два. Без тормозов. Без права на пощаду.              Дыхание ровное, шаги уверенные, голова трезвая. Холодная ярость — самая опасная, самая расчётливая в своих проявлениях.              Саша влетел в школу без оглядки. Лица проносились мимо, но он их не замечал — перед глазами была цель, и она становилась всё ближе. Он взлетел на второй этаж, и там, у подоконника, стоял Он. Невозмутимый, с ленивой улыбкой, в аккуратных брюках и рубашке, болтая с одноклассниками. В руке — дорогой телефон. Илья.              Саша оказался рядом в одно мгновение. Положил руку на плечо — спокойно, без лишних суеты. Илья обернулся, и беззаботная ухмылка исчезла, как будто её и не было. В глазах вспыхнул страх — такой явный, что если бы не рука Саши, он бы уже сбежал.              — Сань… — начал Илья, но Саша не дал ему договорить. Он шагнул вперёд и ударил. Сильно, точно — голова Ильи дёрнулась в сторону, он пошатнулся, врезался в стоящего позади одноклассника и еле удержался на ногах.              — Что, каково это — быть слабым? — произнёс Саша холодно, не отводя взгляда.              Он ударил ещё раз, сбоку, в челюсть. Илья смотрел на него, как бездомный котёнок на ребёнка-садиста. Но Саше было всё равно. Он бил чётко, выверено, не оставляя времени ни на испуг, ни на оправдание. А потом резко остановился.              — Вы не дали такой возможности Адаму, а я тебе даю. Можешь ударить в ответ.              — Сань, я не… — Илья захлёбывался словами и воздухом, лицо дрожало. — Пожалуйста, я…              — Нет? — Саша равнодушно пожал плечами. Ну и ладно.              Следующий удар пришёлся в нос — лёгкий хруст, и багровая струйка медленно потекла к губе.              Илья закрыл лицо руками, прижимаясь к стене, но Саша схватил его за ворот рубашки и дёрнул на себя, как кролика из норы. На лице Ильи блестели слёзы страха, но Саша видел в нём только слабость. Илья — трус. Он не способен ни постоять за себя, ни нести ответственность за собственные действия. Это мог бы быть честный бой. Но он струсил.              Саша ударил в живот. Илья согнулся, хватая ртом воздух. Следующий удар — в грудь.              — Стоять и смотреть, да? — прошипел Саша сквозь зубы.              Илья осел на колени, но Саша не остановился. Он схватил его за волосы, заставил поднять лицо. Илья плакал. Но Саша не дрогнул. Его кулак врезался в скулу. Тупой звук, и Илья повалился набок, зажимая лицо руками. Саша поднял его за шиворот, словно мешок с тряпками. Удар. Ещё.              Раздались шаги. Саша не обернулся.              Юра.              Он стоял в нескольких метрах будто приклеенный. Его взгляд метался, будто он пытался сохранить маску безразличия, но страх всё равно сочился из каждой черты. Он сжал кулаки, шагнул вперёд и замер.              — Ты чё творишь?.. — выдавил он. Голос дрогнул, почти тихий, совсем не такой, как обычно: сдавленно.              Саша медленно повернулся к нему. Взгляд спокойный, холодный, ровный. Он отпустил Илью, выпрямился. Ни намёка на напряжение — только уверенность. Один шаг к Юре. Тот инстинктивно отступил, но тут же замер, будто вспомнил: бояться нельзя.              Значит, Саша был прав — Юра тоже трус. Он бьёт слабого, но смотреть страху в глаза не может. Его страх — это Саша. Такой, каким Юра мечтает быть: сильный, уверенный, способный ударить первым. Юра сам разбудил зверя, хоть и знал, что не выдержит встречи с ним.              Саша слегка наклонил голову, сжав челюсть. Он ничего не сказал — не нужно. Всё уже читалось в его глазах. Юра выпрямился, расправил плечи, пытаясь казаться выше. Может, он и был на пару сантиметров выше, но выглядел всё равно жалко.              — Ты ахуел? — прошипел он, с вызовом глядя на Сашу. — Знаешь, что я тебе сделаю?              Саша усмехнулся. Без веселья — с холодным презрением.              — Ахуел? Это ты ахуел. — Он медленно обвёл Юру взглядом. — Что ты мне сделаешь? Ноль. Потому что ты как личность — пустое место. Думал, ударишь моего лучшего друга и тебе сойдёт с рук? Ты в ловушке, челядь. И разговор с тобой окончен.              Юра стиснул зубы, бросив взгляд на Илью, который, постанывая, пытался приподняться. Слова застревали у него в горле, злость раздувала лицо, и, наконец, он взорвался:              — Вы пидоры! — выкрикнул он. — Ты и твой дружок! А с такими у нас разговор короткий!              Саша оскалился: безумно, почти пугающе.              — Тебя надо обратно в мать и перетрахать на что-то нормальное, — процедил он сквозь зубы.              Юра замахнулся: рефлекторно, но остановился в сантиметре от щеки Саши.              — Ну давай, — Саша даже подался вперёд, будто подставляясь. Голос был спокоен, но ледяной. — Ударь. А, ну да… ты же без своих дружков не можешь. Где твоя свита, Юр? Или ты без неё никто?              Юра трясся от злости, пальцы дрожали, но он не двигался. Даже в бешенстве он знал — этот бой уже проигран. Проигран давно. Может, ещё до первого сентября.              Саша выпрямился, нависая сверху.              — Запомни. — Голос тихий, но в нём звенела сталь. — Ещё раз тронешь Адама — не встанешь с пола. Я это устрою. — он отвернулся легко, будто только что отдал приказ. — Для слабых быть королём просто. Но слабак тут один.              Юра остался стоять, как вкопанный. Лицо застыло, глаза горели бессильной яростью. А Саша спокойно прошёл в класс, не оглянувшись. Он отомстил.              

***

      

      — Ты можешь мне объяснить, почему меня вызывают в школу?! — голос отца в трубке был злой, на грани срывa. Он изо всех сил пытался сохранять спокойствие, но, похоже, день у него и без того пошёл наперекосяк.              — За драку, тебе же сказали, — Саша сидел на подоконнике в школьном туалете, уставившись в окно. Голос — безразличный до предела. Теперь всем было плевать на уроки: ждали родителей. Хотя, честно говоря, Саше было пофиг на них ещё до начала школы.              — Какого лешего, Саша?.. Нет, подожди. Какого хрена мне звонит директор и говорит, что ты избил одноклассника? Ты вообще понимаешь, что творишь?!              — Они избили Адама. Я дал отпор. За друга. Это вроде как называется справедливость.              На том конце трубки долгий, тяжёлый вздох.              — Надеюсь, ты действительно прав. Потому что если мне придётся тебя защищать, а ты при этом натворил глупостей будет очень плохо. Прежде всего тебе.              Саша кивнул и сбросил звонок. Всё оказалось куда сложнее, чем он себе представлял накануне. В его голове всё выглядело иначе: они с Ильёй дерутся, одноклассники лезут разнимать или хотя бы зовут учителя. Но реальность… Одноклассники стояли и тупо смотрели, как стадо, не вмешиваясь. И что удивительнее — не крысили. Как будто никто ничего не видел. Может, боялись: встанешь за Юру — получишь как Илья, за Сашу — Юра потом отловит. Да и учителей поблизости не было: повезло, что урок был в той части школы, где шаром покати. Если бы не вопли Ильи — никто бы и не узнал.              На следующем уроке всё вскрылось. Учитель увидела Илью: заплаканный, в крови, бубнит что-то себе под нос. И началось. К концу урока о драке знали: медсестра, классный руководитель, мамаша Ильи, директор, и, по цепочке, полшколы. Саша оказался крайним. На него наезжали со всех сторон — чуть ли не полицией пугали и исключением грозили. Но Саша не сомневался ни на секунду. Он знал, что за него выгонять не станут. Если Юра, блин, до сих пор тут учится, то Сашу тем более не тронут. И он это демонстрировал каждой клеткой. Стыдно ему не было ни капли. Он верил — отец поймёт.              В приёмной директора пахло душным затхлым воздухом и старыми шторами. За длинным столом уже сидели мать Ильи и сам Илья. Его лицо украшали фиолетовые гематомы и пластырь на брови, но ухмылка с него не слезала. Он явно считал себя победителем — не по части драки, так в части «официальной». Ну а как иначе, с такими-то защитниками. Его мать — полная противоположность отцу Саши. Наряжена как на модный показ, выражение лица — как будто все здесь ей что-то должны. Она смотрела на отца Саши так нагло, как будто заранее была уверена в его поражении. Илья — её точная копия, только моложе.              Илья был уверен: правда на их стороне. Мама, мол, всех порвёт — словом, деньгами, связями, адвокатом, чем угодно. Только она не учла одной штуки: что её оппонент может ее уничтожить одним только взглядом. Потому что он уже и есть адвокат, деньги и связи.              — Вот «этот»? — холодно бросила она, как только Саша вошёл в кабинет. Кивнула на него, будто не на человека, а на помойного пса.              — Да, вот этот, — спокойно ответил отец Саши, садясь напротив. Его лицо было абсолютно спокойным и от этого спесь матери Ильи будто бы слегка поплыла, но она держалась упрямо, как заведённая.              — Ваш сын избил моего ребёнка! — начала она театрально, с надрывом, будто выступала в суде. — Просто так! Мой мальчик ни при чём, стоял себе спокойно, никого не трогал, а этот взял и напал! Это чистой воды агрессия, преднамеренное нападение! Почему он до сих пор не в СИЗО?! — она повернулась к директору. — Я надеюсь, вы понимаете, что таких надо изолировать?              Директор поморщилась, как от слишком громкого звука, но лицо оставалось всё таким же строгим.              — Светлана Анатольевна, давайте без эмоций. Мы здесь, чтобы разобраться, — спокойно произнесла она, пытаясь вернуть разговор в конструктив.              — Какие ещё эмоции?! — вспыхнула мать Ильи, ткнув пальцем в сына. — Вы вообще видели, как мой сынок теперь выглядит?! Он же весь в синяках! Ему, может, к косметологу теперь идти! А кто за это платить будет? Я? Да не дождётесь!              Отец Саши слегка приподнял бровь, будто ему только что предложили обсудить прогноз погоды, а не драку в школе.              — Вы точно понимаете, в чём тут суть? — произнёс он спокойно, с лёгкой насмешкой в голосе. — Ваш сын и его дружки втроём напали на парня, который не мог им даже ответить. Били его всерьёз, до потери сознания. А Илья стоял и смотрел. Сейчас он просто оказался свидетелем того, что значит «получить сдачи». И, если честно, легко отделался.              — Да вы вообще о чём?! — женщина едва не подскочила со стула. — Это вообще не связано! Драки между подростками — нормально! А вот ваш… — она метнула взгляд на Сашу. — Этот ваш отморозок устроил реальную расправу. Он просто маньяк! Слышите? МАНЬЯК! Таких надо изолировать, чтобы другие дети могли спокойно учиться!              — Маньяк, говорите? — отец Саши усмехнулся, всё так же спокойно. — А как вы называете тех, кто втроём избивает одного до больничной койки? Мой сын защитил друга. Это не преступление — это ответ. Или вы считаете, что смотреть, как кого-то избивают, и молчать — это более прилично?              — Да они просто баловались! — взвилась женщина, всплеснув руками. — Мальчишки подрались. Игры, нервы. А ваш…              — Игры? — вмешался Саша. Голос был тихий, но жёсткий, как хлыст. Все замолкли. — Пока Илья стоял в сторонке и глазками хлопал, его дружок мутузил Адама, когда тот уже даже не мог встать. Это по-вашему игры? У Адама не было шанса, а у Ильи был. Я дал ему этот шанс. Удачи в следующий раз.              Женщина раскрыла рот, но слов не нашла. Только шумно выдохнула.              — Или вас больше бесит, что в этот раз вашему сыночку ответили? — добавил отец Саши, откинувшись на спинку стула. — Странная у вас логика: ваш сын участвует в избиении, но вдруг он — жертва, а мой — преступник.              — Ага, ясно всё! — вспыхнула Светлана Анатольевна. — Вы, юристы, только и умеете отмазывать своих отпрысков! Посмотрим, как вы заговорите, когда…              — Если бы ваш сын не полез в ту драку, — спокойно перебил её отец Саши, — нас бы здесь не было. Саша — мой сын, и он — моё воспитание. Я знаю, кто он, так же как вижу, кто ваш. Вопрос только в том: кто первым подаст заявление?              Саша усмехнулся сухо. Он знал, что отец блефует — никаких заявлений, конечно, не будет, — но всё равно приятно. Он ещё никогда не видел, как тот работает вживую. Правда, когда твой отец криминальный адвокат, для него, наверно, отмазывать таких «маньяков» — уже почти рутинная практика?              В кабинете повисла тишина — плотная, как ватный ком в горле. Директор, наконец, кашлянула и заговорила:              — Мне кажется, дальше спорить бессмысленно, — проговорила она примирительным тоном. — Предлагаю сосредоточиться на том, чтобы подобное больше не повторялось. Всё-таки школа — это место для учёбы, а не…              — Вы всё равно ничего не докажете! — перебила мать Ильи с вызовом, глянув на директора, будто надеялась на поддержку. Но та смотрела на неё с лёгким презрением, почти как на школьницу, которую вызвали за то, что дерёт одноклассниц за волосы.              — Ошибаетесь, — медленно начал отец Саши, будто разговаривал с упрямым ребёнком. — У нас есть свидетели. Есть заключения врачей. И, при необходимости, мы запросим дополнительные доказательства. Вы действительно хотите довести это до суда? Сразу скажу: дело гиблое, какого бы адвоката вы ни наняли.              Это уже прозвучало как последний гвоздь в крышку гроба. У матери Ильи на лице что-то дрогнуло — то ли паника, то ли растерянность, но она тут же сжала губы в тонкую линию, резко встала и схватила сына за руку.              — Ну ничего! Вы у меня ещё попляшете! — выкрикнула она, чуть не спотыкаясь. — Илья, пошли, домой!              Отец Саши, не меняя позы, просто посмотрел им вслед и бросил вдогонку, почти лениво:              — И на будущее объясните сыну, что выбирать друзей тоже надо с головой.              Дверь с грохотом захлопнулась. Директор вздрогнула, потом тяжело выдохнула.              — Александр Александрович… — сказала она, чуть устало. — Хотелось, чтобы это больше не повторилось. Саша — хороший парень, но у нас в школе драки недопустимы. В этот раз, надеюсь, мы друг друга поняли. Не хотелось бы втягивать полицию.              — Конечно, Людмила Николаевна, — кивнул отец Саши. — Только прошу учитывать, что поступки моего сына всегда имеют вескую причину, — он сделал паузу и добавил, чуть жёстче: — Особенно в случае ложных обвинений.              Директор кивнула, почти обречённо. Саша и его отец вышли из кабинета.              У Саши не было сил думать: голова кипела от температуры, в ней царила каша. Но мысли всё равно текли — вяло, никуда не торопясь. Зачем отца вызывали? Показать авторитет? Саша и без него мог бы добиться того же эффекта. Или хотели, чтобы испугался? Странно, но за всё время, сколько его таскали к директору, родителей не позвали ни разу. И каждый раз завуч вываливала на него столько грязи, что можно было захлебнуться. А тут отец появился — и Саша сразу: «хороший парень». Удивительная школа. Удивительно отстойная школа.              Странные у них с отцом отношения. Дома почти не разговаривают: живут в одной квартире, но каждый в своём мире. Не ссорятся, не обнимаются, просто существуют рядом. За последние две недели отец не сказал ему ни одного упрёка. Ну, кроме того случая с сигаретами, и то без особого нажима — скорее по привычке. И всё равно странно: он будто и правда стал воспринимать Сашу не как ребёнка, а как взрослого. Или… как сожителя? Того, с кем ты делишь пространство, но в душу не лезешь.              Может, ему просто всё равно. А может, понял, что не может на него повлиять. Мама вот вечно ругается, пытается достучаться, надавить, изменить. А отец — нет. Он, как добрый полицейский. И при этом, стоит появиться кому-то извне, стоит почувствовать угрозу — и отец сразу становится на сторону Саши. Без лишних разговоров, без выяснений. Будто и не важно, кто прав — важно, что это его сын. Максимум — повысит голос, и то чуть-чуть.Без истерик. Не по-родительски, но, пожалуй, именно так и нужно с таким сыном, как Саша. Может, и мама это когда-нибудь поймет.              Саша шёл позади, надеясь, что отец просто сядет в машину и уедет по своим делам, а он пойдет своей дорогой. Отцу на работу, ему — курить. Хотелось разминуться поскорее: лёгкие уже зудели от желания. Но, когда они подошли к машине, отец без слов открыл переднюю пассажирскую дверь и посмотрел на него. Саша лишь молча сел внутрь.              — Это было легко, — выдохнул отец, улыбнувшись. — Не переживай, она ничего не сделает. Я таких фиф по десятку на дню вижу — визгу много, толку ноль. Ещё ни одна из них дело не выиграла. Это ведь больше не повторится?              — Нет, один-один, — твёрдо ответил Саша, а потом, чуть тише, сжав губы: — Ну, если они не решат взять реванш.              Отец метнул на него строгий взгляд и отвернулся к окну.              — Тебя домой подкинуть?              «Домой? — мелькнуло у Саши. — Это ж двадцать секунд. Пока дворы объезжать будет и то больше времени, быстрее пешком».              — Лучше отвези в первую детскую, к Адаму.              Отец кивнул, как будто вопрос был о чём-то бытовом.              — Без проблем. Может, ему что-то нужно купить?              «Сигарет», — первая мысль. Но Саша сразу отогнал её и сказал вслух:              — Пряников. Мятных. Он их любит.              Отец усмехнулся, вставляя ключ в зажигание.              — Ну поехали. За пряниками.