История одной олимпийки.

      Схватив штаны с кровати, Адам спросил на ходу:               — Где санузел?               — Направо по коридору, в конце, — ответил Иван, не отрываясь от газеты.              Адам поспешно вышел, почти бегом — то ли бежал от Ивана, то ли спешил умереть.              Комната за дверью была облицована выщербленным белым кафелем советских времён. Из окна с матовыми стёклами лилось яркое, режущее солнце, хотя ещё совсем недавно за стенами было пасмурно. Ну, или Адаму так показалось.              Но ещё до того, как Адам успел оглядеться, в глаза бросилось главное — выход. Окно. Приоткрытое окно.              «Блять, они что, даже ручку не открутили? Как самонадеянно», — злорадно подумал он.              Адам суетливо обернулся — вдруг за ним следят — и тут же подбежал к подоконнику. Перегнулся. Окно выходило прямо на забор, до земли — метра четыре, может, пять. Если очень постараться, то…              И в голове начал складываться план. План побега.              Адам дёрнул ручку — прикручена. Значит, не забыли и не оставили окно на проветривание. Они просто не предполагали, что найдётся умник вроде него, который вообще задумается дать дёру. Под окном — козырёк: не над крыльцом, но, может быть, над задним выходом. Если прыгнуть с него, есть шанс, повезёт, и он приземлится на бетонную плитку, не переломав ноги. Адам уже прыгал с гаражей, колени о щебень разбивал, так что ничего принципиально нового. Вопрос был только в том, как перелезть через забор и есть ли здесь камеры. Наверняка есть, хотя, судя по беспечности персонала, вряд ли за ними кто-то всерьёз смотрит, тем более ночью.              А забор… С лицевой стороны здания он был сплошной, кирпичный. Здесь же, сзади, — решётчатый, с большим просветом внизу. И если постараться…              «Голова точно пролезет, а жопа…» — Адам впервые понадеялся на свою худобу и даже скрестил пальцы.              Ну вот и всё. Бежать сейчас было бы глупо: полно людей, персонал — поймают сразу. Ночью безопаснее, главное, чтобы окно не закрыли и не открутили ручку. А пока оставалось только разведывать обстановку, присматриваться, изображать прилежного, кто действительно хочет исправиться, и просто надеяться.              Когда всё стихло и даже соседские собаки перестали перегавкиваться, а Иван отрубился, как каторжный, Адам понял, что пора. Он выскользнул в коридор — на этаже никого — и шмыгнул в санузел. Окно было закрыто, сквозь матовые стёкла еле-еле пробивался лунный свет, но главное — ручка осталась.              Адам прикрыл дверь и сразу кинулся к окну. Обдумывать было некогда — пока не явился караульный: делай, как делается, потом разберёшься, решай по ходу.              Он открыл окно, залез на подоконник, осторожно вылез на козырёк и едва не навернулся — скользко. Глянул вниз, и на миг стало страшно: эти несколько метров вдруг показались десятым этажом. Адам зажмурился, трижды выдохнул и, собравшись, прыгнул.              Ноги пронзила острая боль — кажется, голеностопу пиздец, во рту вспыхнул металлический привкус: видимо, он прикусил язык. Но думать было некогда: залаяла соседская собака, а значит, нужно было уносить ноги. Он сразу рванул к дыре в заборе — сунул голову, пролез по-пластунски, как в армии по сырой земле, и, оказавшись по ту сторону, тут же рванул к ближайшей стене.              Было очень темно. Луна исчезла за сплошными облаками, висел туман, вокруг — ни одного фонаря, даже дворовой свет не горел, словно дома рядом с рехабом были заброшены. Адам был дезориентирован: с высоты всё выглядело иначе, а сейчас он не понимал, куда идти. Он жался к стенам, крался, стараясь не выходить на открытое место — самоуверенно, конечно.              Он помнил, что последние десять минут отец ехал по просёлочной дороге — медленно, как черепаха. Значит, если выбрать правильное направление, где-то за полчаса можно выйти к трассе. Только куда? Впрочем, неважно. Главное — смотаться от этого рехаба подальше, хоть в лес, пока они не кинулись искать, а там уже можно что-нибудь придумать.              И Адам просто понёсся. Он понял, что оказался на каком-то соседском участке, и молился лишь о том, чтобы отсюда был выход. К счастью, дом, похоже, был крайним и упирался в лес. С той стороны стояла не столько ограда, сколько решётка, будто она была нужна не от грабителей, а от зайцев-попаданцев.              Адам выскочил за неё и побежал по лесу, дёргаясь от каждого звука, от каждого шороха листвы. Он надеялся только на внутренний навигатор — что тот не подведёт и рано или поздно выведет его к дороге.              Минут через пятнадцать блуждания он всё-таки вышел на улицу какого-то поселка, появившись из леса, как пещерный человек. Здесь дома уже выглядели проще, чем рехаб-особняк и его соседи, но они были жилыми, и в паре окнон горел свет.              Адам мог бы постучаться и попросить помощи, но знал: если его не сдадут сразу, то просто не откроют — время уже начало третьего точно, — пошлют, а он только потеряет время. Оставалось надеяться, что он встретит кого-нибудь на улице — если не за помощью, то хотя бы за направлением, — или выбежит к трассе раньше.              Судьба всё-таки была на его стороне: дорога вывела его к шоссе. Широкому, шумному, с редкими фарами, которые резали темноту и тут же исчезали. Вдалеке, метрах в пятистах, маячил указатель, и Адам побежал к нему, не задумываясь, в том ли направлении вообще. Уже на другой стороне он увидел ещё один и обернулся.              Знакомые семь букв. И цифра — 80.              Восемьдесят километров. Сейчас бы пригодились Сашины навыки математики — прикинуть скорость, время, шансы. Да и вообще пригодился бы сам Саша: его рациональность, холодная голова, любовь к бегу. Даже его светлые глаза, тёплые руки и крепкие объятия сейчас были бы к месту, потому что адреналин начал сходить, и Адам впервые по-настоящему почувствовал холод. В футболке и пижамных штанах, в середине октября, ночью, в тумане, где градусов пять, не больше, было холодно. И даже мысли о Саше не грели.              Адам пошёл в сторону города. Не по обочине, а вдоль лесополосы, через кусты, держась подальше от света. Он понимал одно: этот рехаб нихера не легальный, и в полицию они сразу не пойдут. Будут искать сами — по соседним участкам, по дорогам. Поймать его не так уж сложно, но пока ночь давала фору и ещё — надежду.              В голове металось слишком много мыслей, и ни одна не успевала оформиться. Куда он идёт? Зачем? Что будет дальше? Неужели он правда надеется, что родители примут его обратно? Он и видеть их не хотел — любая встреча означала бы новое заключение. А куда ещё? К Саше?              К Саше, который буквально сказал: «Адам, мне плевать на тебя».              Нет. Никакого Саши. Даже мыслей о нём. Пусть живёт спокойно, без обузы. Пусть будет счастлив. Саша обязательно будет счастлив без Адама. А Адаму давно пора учиться жить без Саши.              Ночь тянулась бесконечно. Адам шёл, останавливался, снова шёл, прятался за отбойником, вздрагивал от каждой машины, даже когда она пролетала мимо, не замедляясь. Иногда ему казалось, что фары задерживаются на нём дольше обычного, что сейчас развернутся. Тогда он присаживался, чтобы исчезнуть из виду, и сидел, пока сердце не переставало колотиться в горле.              К утру мир стал серым и плоским. Холод перестал быть отдельным ощущением и стал фоном, как шум. Он перестал считать шаги и время, только иногда ловил себя на том, что давно не моргал.              Когда он замер на перекрёстке, чтобы перебежать трассу, возле него остановилась машина. Адам даже не сразу понял, что это из-за него. Просто вдруг стало тихо. Он даже боялся повернуть голову.              Только потом Адам украдкой посмотрел на водителя. Мужчина лет за тридцать, с щетиной, с едва усталым, но неожиданно расположенным взглядом.              — Парень, подвезти? — спросил он.              Даже доброжелательный тон вызывал подозрение.              Адам заметил ребёнка с планшетом на заднем сиденье. Да и рассмотрел саму машину — нормальную, не чета отцовской «копейке». Это точно не те кого он ждал.              Адам знал, что соглашаться рискованно. Знал, что рискованно даже просто заговаривать, смотреть в глаза. Но по ощущениям он прошёл уже километров двадцать и за ночь промёрз до нитки. Думал, днём станет легче, но утро уже наступило, а легче не стало, разве что теперь было ещё влажнее.              — А вам куда? — на выдохе спросил он и только сейчас понял, что дрожит, зуб на зуб не попадает.              — Мы в центр. Сына везу во Дворец пионеров, но могу высадить где по пути.              Адам помедлил пару секунд. Страха и слабости оказалось больше, чем осторожности. Он открыл дверь и сел на пассажирское.              Мужчина смотрел на него обеспокоенно, без брезгливости, без враждебности, как будто правда хотел помочь. Наверное, человек, который едет в центр в такую рань, — лучший из возможных вариантов. Кому ещё в субботу с утра быть на трассе, если не таким родителям?              Вопрос, как добраться от центра до района, Адам отложил: он уже ходил пешком через кладбища и промзону — пройдёт и сейчас. Главное — выбраться; всё остальное потом.              В машине работала печка. Слегка пахло сигаретами, перебитыми химозной пахучкой на лобовом. Ребёнок украдкой смотрел на Адама через зеркало и выглядел растерянным, даже немного испуганным, и почему-то именно это почти успокаивало: наличие ребёнка делало ситуацию безопаснее.              Когда тронулись, мужчина за рулём сначала ничего не спрашивал, только барабанил пальцами по рулю, нервничал. От этого нервничал и Адам. Он увидел время на экране — почти девять утра. Значит, он шёл около семи часов. Семь часов и восемнадцать километров. Да, Саша столько за полтора часа пробегал.              «Блять, нет. Никакого Саши. Не думай о нём, бестолочь».              Адам смотрел на дорогу и не думал о том, куда его везут. Потому что если начать думать, — всё рассыплется.              — Тебе, может, помощь нужна? Полицию вызвать?              Адама словно окатили ледяной водой.              — Нет, нет. Всё нормально, — тут же затараторил он.              — Ты из дома сбежал, что ли? Мы тебя подобрали в десяти километрах от ближайшего села. Ты как вообще?              — Да не… всё нормально. Не по погоде оделся просто. — Адам с тоской посмотрел на ненавистные пижамные штаны, которые грели примерно так же, как если бы их не было вовсе. — Мне просто до города добраться надо. Я как-то не рассчитал. Я на Северной живу.              — Понял, принял. Дело житейское. Ты если совсем голяк, я могу тебя туда закинуть после центра, мне не сложно. А то будешь ещё шататься — явно же остановят и спросят.              «Господи, спасибо, что ты меня услышал», — с иронией подумал Адам. Сейчас всё, что ему оставалось, — верить в Бога, которого не существует. И в добрых людей вроде этого мужчины.              Как только машина свернула на центральные улицы, город обрушился сразу. Звуки, люди, вывески — всё двигалось, жило, и Адаму начало казаться, что они смотрят на него прямо сквозь стёкла машины. Что все знают. Что его запакуют, стоит ему только выйти.              Мужчина припарковался у Дворца пионеров. Адам ждал у машины минут пятнадцать. Брошенное вскользь «Подожди здесь, я сейчас» почему-то сразу вызвало панику. Разум не контролировал страх, но пришлось хоть немного зацепиться за факты — почти как чёртов Саша — и заставить себя остаться.              Он стоял на тротуаре: слишком худой, со сведёнными плечами, с тупой, вязкой слабостью в теле. Слишком легко одетый, измученный, и кожей чувствовал, как за него цепляются взгляды — короткие, оценивающие, липкие.              Адаму было страшно. В машине он успел согреться, но теперь дрожал уже не от холода, а от тревоги. Ему казалось, что все видят, как он выделяется, что все задерживаются на нём взглядом, рассматривают, делают выводы. В голове глухо стучала мысль: если сейчас его возьмут, второго шанса не будет. Он боялся заплакать прямо здесь, в людном месте, боялся «сломаться», боялся даже слишком долго стоять на одном месте. В городе было слишком много глаз.              Но мужчина вернулся и действительно повёз его дальше, до Северной. Адам думал попросить остановить возле метро, но там было слишком много знакомых — могли увидеть. А на Северной — минут сорок пешком до дома — его никто не знал: там можно было затеряться среди панелек, переждать, а потом уже двигаться к своему району.              У Адама был план. Теперь — да. Было время подумать, пораскинуть мозгами, попытаться с холодной головой оценить ситуацию. И всё, что он понял, было неприятно простым: закон не на его стороне. Родители, скорее всего, уже в курсе побега. Напишут ли они заявление? Родители Адама верили полиции так же, как половина страны, — формально. Заявление накатают, а дальше будут действовать сами.              В субботу от полиции оперативности ждать не стоило. Рехаб был слишком мутным, чтобы сразу поднимать шум: до последнего будут тянуть, потому что никаких официальных документов на Адама у них не было, а видели его последним. Может, думают, что он замёрз по дороге или его сбила машина. Вряд ли, но возможно, родители на это даже надеются. А что ещё остаётся?              Никаких спецопераций не будет, облав — тоже. Передадут ориентировку и будут ждать. Поэтому в людных местах лучше не светиться вовсе. Затеряться в толпе не получится — Адам слишком выделялся. Его фото не будут лепить на каждый столб и крутить по СМИ. Да чего уж там: Адам был уверен, что родители сделают всё, чтобы дело шло максимально тихо. Наверное, начнут с допроса Саши.              Ему вдруг остро захотелось курить. Только сейчас он понял, что не курил почти сутки, и от этого ломало. Даже не столько от никотина — от нехватки едкого дыма, от тепла на пальцах, от сладкого фильтра.              Пока он бродил по дворам, чтобы не замёрзнуть, нашёл в мусорке толстовку — кто-то выкинул пакет с вещами. Она выглядела так, будто её сняли с бомжа, но ничем не пахла, даже секондом. В любом случае лучше, чем щеголять в футболке.              Чуть позже Адам нырнул в какой-то открытый подъезд и затаился на верхних этажах.              Так он и просидел до ночи, подавляя в себе голод и сон. Грела только мысль о том, что может получиться. Что он может быть свободен. Хотя бы чуть-чуть. Осталось совсем немного.              Когда по ощущениям было уже далеко за десять, а в пролетное окно не мелькнул ни один прохожий, Адам понял — пора. В этих дворах легко заблудиться, но у него будто внутри работал компас, чётко направленный к дому. Он шёл уверенно, не шарахаясь от редких теней. В толстовке с натянутым капюшоном выглядел обычно, как будто вышел за хлебом или сигаретами.              И вот подъезд. В квартире на первом этаже горел свет, и в окне мелькнул силуэт девушки с каре. Это давало уверенность, даже пиздец какую уверенность, ведь для Адама это была последняя соломинка. Он шагнул к двери, быстро набрал код домофона и скользнул внутрь.              Подъезд, знакомый с рождения, вдруг показался чужим, выхолощенным, но главное — ни единой живой души. Остальное не имело значения.              Адам взбежал по лестнице и нажал на звонок. Через пару минут дверь открылась. На пороге стоял Иосиф — сальные волосы, сигарета в зубах. Фигура знакомая до дрожи.              — Эльза дома? — выпалил Адам на опережение.              Стеклянные глаза Иосифа прошили его насквозь холодом, без эмоций. Адам уже приготовился, что тот сейчас пошлёт его нахуй или просто захлопнет дверь, но вместо этого сухая, ледяная рука, как у мумии, сжала его запястье и дернула внутрь.              Адам едва не вскрикнул.              В следующую секунду он уже был прижат к стене — не телом, а страхом. Иосиф держался на расстоянии и даже отпустил руку. В темноте были видны только его глаза — мертвенно-тусклые. Адам почувствовал, как по спине течёт холодный пот. Лучше бы его просто послали. Это было бы легче.              — Ты че здесь забыл? — низко произнёс Иосиф, почти загробно. — Это тебе, блять, справочная информация?              Он не кричал, но в его голосе было столько холода, что он давил сильнее любых материнских воплей. За одну реплику Иосиф сказал, казалось, больше слов, чем Адам слышал от него за всю жизнь.              — Мне… мне просто нужно поговорить с Эльзой, — выдавил Адам, голос предательски дрожал.              Иосиф шумно выдохнул.              — Малой, ты мне сегодня ментами весь день похерил.              В груди что-то сжалось. Значит, он уже всё знает. Конечно знает, не зря же его все боятся. Теперь и Адам ещё больше.              — Здесь… уже были менты?              — Были. Это, видимо, твоя чокнутая мамаша всех на уши подняла, чтобы отпрыска своего найти.              — Значит, подъезд в засаде? — вырвалось у Адама. почему это первое о чём он подумал?              Иосиф замолчал. На секунду показалось, что он скалится.              — Мы че, по-твоему, в детективе? Да тебя бы, блять, никто ещё и не искал, если бы у неё связей не было, чтоб тебя из-под земли достать.              — Просто дай мне поговорить с Эльзой, Иосиф. Пожалуйста, — почти прошептал Адам.              Казалось, сейчас его окончательно вышвырнут. Но…              — Адам?              Из квартиры донёсся знакомый голос, и в проёме показалось лицо Эльзы.              — Эльза, съеби, — коротко бросил ей Иосиф.              Но она не послушала. Вышла в тамбур, оттеснила Иосифа плечом и сразу обняла Адама — крепко, по-настоящему, как мать или старшая сестра. Адам моментально обмяк от её тепла, хоть она была такой костлявой. Эльза что-то шептала ему в шею, бессвязно, торопливо.              — Я слышала, что тебя ищут, — наконец сказала она, и в темноте блеснули её тёмные глаза. — Что ты сбежал… что пропал. Тут какие-то дядьки ходили, целый день туда-сюда, что-то вынюхивали. Ну, понимаешь.              — Вы че, ахуели? — вмешался Иосиф, дернув Эльзу за плечо. — Малой, тебе здесь не место. Вали.              Эльза что-то быстро зашипела ему на ухо и тут же потянула в сторону квартиры.              — Мы на минутку, — бросила она через плечо, уже исчезая за дверью.              Адам остался в тамбуре один.              Сердце колотилось бешено — от всей ситуации и от Иосифа в частности. Какой же он стрёмный. И ведь объективно — ничего особенного: сухой, одного роста с Адамом, та же комплекция. По силе, наверное, тоже не сильно отличались. Только Иосиф — взрослый мужик, ну, лет двадцать пять, может, а Адам — подросток. И этого было достаточно.              Адаму казалось, что Иосиф может убить его прямо здесь. Зарезать, придушить, забить ногами — если уж совсем просто. Особенно после того, как Адам назвал его по имени: Иосифа тогда заметно передёрнуло. Если бы не Эльза, Адам, наверное, уже вылетел бы отсюда, свернувшись калачиком.              А теперь он стоял и ждал. И вдруг понял, что сам толком не знает, зачем пришёл. Поболтать? Выговориться? Получить поддержку? Помощь? Или просто убедиться, что он не совсем один?              Прошло всего пару минут, но тянулись они вечностью. Наконец дверь снова приоткрылась. Эльза вышла в тамбур, но уже без Иосифа. На неё упала полоска света, и Адам заметил разбитую губу.              «Это из-за меня?» — мелькнуло в голове. Следом накрыла злость — глухая, вязкая — на Иосифа, за то, что ударил. Мразь.              У Адама сжалось сердце: сейчас Эльза была единственным человеком на его стороне и себя, видимо, не жалела.              — Ну… о чём ты хотел поговорить? — спросила она привычно бодро, слишком бодро для такого момента.              Адам выдохнул. Выпалил на одном дыхании:              — Я сказал матери, что я гей, а она отправила меня в православную реабилитацию. Я сбежал, и теперь я не знаю, что делать. Я не могу к ней вернуться, у меня нет документов, телефона, денег. И, похоже, я уже в розыске. И мне некуда идти. Мне… — он наконец вдохнул, — нужна помощь.              Эльза нахмурилась, подумала секунду.              — А друг твой? Ну, тот самый. Ты говорил, он всегда за тебя. Он же может помочь?              Адам прикусил губу так сильно, что почувствовал металлический привкус.              — Я сказал ему, что люблю его, а он отказал. Ему плевать, я ему не нужен. И я не хочу его больше видеть. И вообще никак с ним… больше.              Эльза сделала шаг к нему и неловко, осторожно обняла. Не крепко — как будто боялась сделать больно. Адам понял, что вот-вот расплачется. Одно дело — гонять эти мысли по кругу в голове, и совсем другое — произносить их вслух: показывать слабость, доверять.              — Адам, ты не в розыске, — быстро сказала она. — Ты слишком веришь в нашу милицию. Твоя мама, конечно, побегала, но они всё равно ничего не сделают. Я в розыске была кучу раз, честно. У них нет причин. Ты просто пропал. Они дали оринтиеровку — и всё, дальше им лень.              — Но они всё равно будут искать, — глухо сказал Адам. — Мои родители не дадут мне просто жить. Я не понимаю, чего они от меня хотят. Сломать? Задавить? Сделать из меня картинку, чтоб все знакомые восхищались? Они уже облажались. Меня и так считают отбросом. Так зачем им такой я? Почему они просто не могут меня отпустить?              И вдруг Адам поймал себя на странной мысли: он начал понимать Иосифа. Того самого Иосифа, который якобы убил своих родителей в восемнадцать, даже если это всего лишь слухи. Его родители — церберы, и у Адама были такие же.              Эльза крепче сжала его плечо.              — Иногда за жизнь надо драться, — сказала она просто. — Вообще всегда надо. Никогда нельзя сдаваться. Ты уже сбежал. Ты уже на свободе. Осталось просто… не отдать её обратно.              Какая ирония: Адам шёл на крышу умирать, а теперь так отчаянно цеплялся за жизнь.              — Мне просто нужны документы, — сказал он. — Я бы уехал. Или выбрался. Или не знаю. Но я бы боролся. Я хочу.              — Документы дома? — вдруг спросила Эльза.              Адам кивнул.              — Запасной ключ есть? Ну… хоть где-нибудь?              Он помотал головой.              — А ты знаешь, когда дома никого нет?              — У них сейчас вообще непонятно, — ответил он. — Расписание плавает. И они, скорее всего, меня караулят.              Эльза тяжело вздохнула и пробормотала своё привычное:              — Пу-пу-пу…              Тупик.              — Ладно, — сказала она после паузы. — Тогда так. Ты ночуешь у нас, пока мы не достанем документы. Мы их достанем, ясно? А дальше подумаем, что делать. Договор?              Адам закивал слишком быстро.              — Тогда правила, — сразу продолжила она. — Мой парень сейчас пойдет на обход, если тебя пасли, и будет следить за подъездом. Ты живёшь в комнате. Один. Из неё не выходишь. Ну… только со мной. Или если в гостиной никого. Из квартиры вообще ни шагу. Ни с кем не разговаривать. Ни на кого не смотреть. Рот не открывать. Не зевать. Делай вид, что тебя нет. В этой квартире не бывает детей и быть не должно, делаем для тебя исключение и очень надеюсь, что не ошибаюсь в тебе. Остальное — на мне.              — А Иосиф… он не против? — осторожно спросил Адам.              — Зови его Паук, — тут же сказала Эльза. — Он ненавидит, когда его по имени говорят. Он не против. Просто не общайся с ним. Будь тенью. Со мной говори. Я всё сделаю.              Раньше это звучало бы как тюрьма, сейчас — как спасение. Сделать вид, что тебя нет? Ладно. Не смотреть? Хорошо. Не говорить? Пожалуйста. Ему хватало Эльзы. Зачем ему какие-то мутные «гости»?              Квартира оказалась полупустым «притоном»: голые стены, сырость, запах курева, пара непонятных людей в гостиной. В целом — не так, как в криминальных сводках и страшных интервью, без гниющих тел и наркотического угара. А комната почти как его собственная: сервант, продавленный диван, ковёр — советское наследие. Этого было достаточно.              Он прожил там неделю. Наслушался всякого, насмотрелся краем глаза. Понял, что всё, что говорят в школе про наркоманов, — правда. Про поведение, про отсутствие границ. Самым тяжёлым были звуки из гостиной. Охи, стоны, психи, что-то похожее на бесконечные оргии. Голоса в основном одни и те же. Адам просто затыкал уши и делал вид, что этого нет. Под конец уже даже не страшно было, привык: в рехабе или у родителей было бы куда хуже. Раньше его бы это сломало, сейчас было всё равно. Пусть делают что хотят, лишь бы не трогали его.              Эльза его подкармливала. Он бездельничал. Она принесла откуда-то старый смартфон — ещё из рассвета андроидов. Адам смотрел сериалы, читал что-то случайное. В соцсети не заходил, никому не писал, о себе знать не давал.              Руки тянулись написать Саше.              Нельзя.       Нельзя палиться.       Нельзя давать надежду.       Нельзя чувствовать.              Через неделю почти санаторного отдыха они с Эльзой наконец пошли «на дело». Всё это время она выслеживала момент, когда дома никого не будет. Было тяжело: его реально поджидали. Но в тот вечер то ли забили, то ли случился форс-мажор. Свет не горел. Дверь никто не открывал. Тихо, даже соседей не было.              Все как в американском фильме. Эльза действовала уверенно — видно, не в первый раз. Достала отмычки, возилась с замком. Адам тогда понял, что взлом замка шпилькой — враньё чистой воды, потому что со стороны это было не так просто, и не только одна «клюшка» нужна была, а ещё и рычажок какой-то.              — Дешманские, — шепнула Эльза. — Вообще фигня.              Вскрыла сначала один, потом второй. Дома действительно никого не было. Адам кинулся к комоду, сгреб всё, что могло быть полезным. Оказалось, в четырнадцать лет полезного не так уж много: всего три документа, плюс табели за восемь классов, которые почему-то его мать не сожгла, а еще он нашел родительские деньги и прикарманил немного.              На кухне он оставил записку:              «Не ищите меня. Сделайте вид, что я умер. Вы обо мне больше не услышите. Так будет лучше. Вам будет легче».              И всё. Когда его родители вернулись домой, Адам уже был на автовокзале.              Эльза договорилась с какой-то подругой в другом городе. Та поможет освоиться, разобраться с документами, устроит на работу вроде в отель. И привет, новая жизнь.       

***

      Адама нет.              Саша смотрел на прощальное сообщение и просто не верил. Не мог. Слово за словом, как будто написано не ему, не про них. Он сразу побежал к его родителям: те даже слушать не стали, на порог не пустили. Саша ломился в дверь, пытался что-то объяснить, кричал, бился. В ответ — ничего, глухо, пусто.              Оставалось только напиться. Даже не напиться — провалиться в первый запой и не хотеть из него выбираться.              Адама нет. Он мёртв.              В воскресенье Саша всё-таки собрался с силами — или его просто переклинило — и пошёл в церковь. Хотел узнать, когда будут отпевать. Или хотя бы поставить точку.              — Он не мёртв. Он пропал, — сказал Максим после службы.              В голове у Саши осталась только пульсация. Реальность расплывалась, как перегретый воздух.              «Он не мёртв», — это сказала сама мать Адама. Тогда почему Адам не объявляется? Разве у него был хоть кто-то, кроме Саши? Саша бы перевернул весь мир, лишь бы помочь. Даже если бы помощь нужна была в убийстве родителей Адама, а тут — просто побег.              Куда? Куда он мог сбежать?              Саша ждал, что Адам появится в сети. Ждал сообщения: хоть с левого номера, одного короткого: «Я жив». Этого было бы достаточно. Или он напишет хотя бы Крису. Саше даже казалось, что Адам поедет к Крису, потому что больше было не к кому.              «Может, это его план? Уехать в Питер?»              Но даже Крису никто не писал.              У Адама не было никого. Ни связей, ни запасных выходов. Но он почему-то молчал.              Адам действительно пропал. Ни следа, ни ниточки, за которую можно было бы потянуть. Исчез так, будто его никогда не существовало. Полиция даже не допрашивала Сашу. Мать Адама, кажется, сделала всё, чтобы его имя исчезло из этой истории. Наверное, они и сами не верили, что Адам пойдёт к Саше. В школе тоже никого не спрашивали, будто договорились считать его мёртвым, а мёртвых не ищут.              Со временем об Адаме почти перестали говорить, а если и вспоминали, то как о покойнике. Формально — «пропал без вести», но по ощущениям дело просто замяли или родители сдались.              Саша в это не верил. Он не мог поверить, что они так просто отпустили бы сына. Хотелось орать. Хотелось вломиться к ним и заставить что-то делать.              Это был его Адам. Он был ему нужен. Нужна была хотя бы весточка — что он жив, что с ним всё в порядке. Но время шло, Адама не было, и Саше пришлось позволить себе мысль, что Адама больше нет, иначе он бы просто сошёл с ума. Это было даже больнее, чем увидеть тело. Потому что тела не было. Не было ничего.              Незавершённость убивала. Мысли снова и снова возвращались к Адаму. Жизнь шла дальше, а Саша всё ещё жил в той истории. Истории, где он отдал себя целиком, и в ответ осталась пустота. Как будто в тот день, пятница тринадцатое, как ебанное проклятие, Адам ушёл и забрал с собой часть его самого.              Сколько Саша ни пытался — убеждать себя, выбирать разум вместо сердца, делать вид, что отпустил — ничего не выходило. Он не мог отпустить. Он мог только смириться. Смириться с тем, что Адама Успенского больше нет. По крайней мере — в его жизни.              Мысли разъедали изнутри. Внутри была пустота. Любые попытки помочь себе только ускоряли падение, пока Саша окончательно не понял: его жизнь катится в бездну, потому что не осталось ни одной опоры. Ни одного столба, за который можно было бы держаться.              Он цеплялся за «кочки» и надеялся, что это хотя бы замедлит падение. Но кочки срывались одна за другой, и Саша снова летел вниз, набирая скорость.

***

             Звонок с незнакомого номера. Саша нахмурился, докрутил самокрутку, провёл пальцем по экрану.              — Да? — спросил он равнодушно, почти лениво.              — Саш, это… — голос был до боли знакомый. Внутри что-то оборвалось. — Ты можешь выйти? Я перед корпусом.              Саша вскочил со стула. Стряхнул с колен табак, машинально поправил очки. Сунул телефон в карман и вылетел из комнаты. Разгар лета. Лагерь гудел детскими голосами, отдыхающие санатория неспешно гуляли по аллеям после завтрака.              Саша вышел из корпуса спокойно — вопреки разразившейся буре внутри — и увидел перед крыльцом незнакомца, которого, казалось, когда-то знал до каждой клеточки.              Адам почти не изменился за четыре года. Только детские черты начали уходить, волосы стали короче и уже не красные, а ещё появилась бездонная, тяжёлая печаль. В серых глазах её стало будто в сотню раз больше, чем было раньше.              Адам не двигался. Просто смотрел, как самый близкий ему когда-то человек спускается по ступенькам шаг за шагом, прихрамывая. Всё такой же лохматый, с гвоздиками в ушах, в лёгких брюках в тридцатиградусную жару. Теперь выше Адама почти на целую голову. И не портили его ни слегка поехавшая челюсть, ни лёгкая горбинка на курносом носу, ни шрам на всю щёку, ни очки с толстыми линзами. За ними всё те же лазурные глаза — потускневшие, но всё равно невыносимо яркие. Адам мог бы не моргать — просто тонуть в этой морской глубине, захлёбываться и не просить о помощи.              С каждым шагом Саша шёл всё медленнее, словно не до конца верил в происходящее. Словно оттягивал каждую секунду до момента встречи.              — Привет, — бросил Адам непринуждённо. Улыбка дрогнула.              Саша просто смотрел на него и молчал.              — И это всё, что ты хочешь мне сказать? — так же спокойно, с лёгким вызовом, спросил Саша.              Он столько лет искал ответы на вопросы, которые никто не задавал. Столько лет снова и снова возвращался к воспоминаниям, выжигающим мозг. Столько лет одновременно подавлял и пытался понять. А теперь человек, с которого начался «отсчёт» его жизни, стоял перед ним, и он не мог выдавить ни одного «настоящего» слова. На автомате вырвалось то, что говорят незнакомцам.              Саша вдруг снова почувствовал себя четырнадцатилетним. Внутри поднялась тревога — такая, какую не умел вызывать никто, кроме Адама. Сердце колотилось бешено, несмотря на внешнее спокойствие. За эти годы Саша научился сохранять его всегда, даже когда вокруг творился полный пиздец. А сейчас — впервые — подавлять тревогу не хотелось.              — Ты даже не представляешь, как много я хочу тебе сказать, — поджато усмехнулся Адам.              Да. Много. Точно.              — Пропасть на четыре ебаных года и не отправить ни одного сообщения, — медленно сказал Саша, — пока я думал, что ты мёртв и методично разрушал свою жизнь… Да, наверное, тебе и правда есть что мне рассказать.              Он не злился. Просто то, что годами лежало внутри плотным комом, наконец начало выходить наружу.              — Что ты здесь делаешь?              Рациональность, как всегда. Вопросы по порядку. Структура вместо эмоций.              — Мне восемнадцать, Саш. Я устал бегать. Почти четыре года я мотаюсь по соседним областям: города, работы, чужие диваны. Живу по фальшивым документам, которые помогут максимум сигареты купить, а по факту тебя просто не существует в обществе. Даже в поликлинику записаться не могу. И у меня, сука, нихуя не складывается. — Он провёл носком кеда по земле, поджал губы. — Зато я свободен. Еду за границу работать. Сначала в Амстердам мотну — давно собирался, — к зиме, может, в Лиссабон. Хотел просто увидеть тебя напоследок. Ну, знаешь…              Он замялся.              — Возвращаться в наш город после четырёх лет — это как ножом старые раны вскрывать. Тут всё про тебя. Про ту жизнь. Тогда она казалась обычной, пиздец трудной, а теперь я понимаю — она была беззаботной. Особенно наш район. Особенно твой двор. Я думал, ты, как всегда, дома. Видел списки зачисленных — ты поступил на программиста.              О том, что он следил за жизнью Саши, Адам не сказал. Про фотографии со страницы лагеря, про блог Аси, которая выкладывала всё подряд, и где Саша иногда мелькал — особенно на выпускном. Так и не понял, почему Саша сменил школу. Его даже гуглить не получалось: редкие упоминания в поиске — старые соревнования по плаванию и какие-то две олимпиады в девятом классе.              Адаму казалось, что Саша живёт той же тихой жизнью: не светится, ни за чем не гонится. Как всегда.              — Я понял, что ты, наверное, всё ещё живёшь у родителей. Приехал утром — никого дома. Сидел, ждал. А потом из подъезда вышла Зоя. Она сказала, что ты пока живёшь в лагере.              Зоя — предатель. Хотя кому, как не ей, знать. Была бы партизанкой — может, этой встречи и не случилось бы.              — М-м, — протянул Саша. — И больше она тебе ничего не рассказала? Или ты заодно реестр судимостей пробил? Может, хакерские базы покопал, раз ты теперь на теневой стороне?              Он сам не понял, откуда в нём эта желчь.              Перед ним стоял Адам. Живой. Настоящий. И вот он четыре года хранил память о человеке, чтобы при встрече, на которую уже не надеялся, сказать… это?              Адам, кажется, решил, что Саша в ярости. Но Саша не был в ярости. Он просто не умел быть нежным, особенно когда этого не просят. Особенно с тем, кто когда-то перемолол его психику в щепки.              — Саш, мне очень жаль… — тихо сказал Адам. Даже сам не понимал, из-за чего сожаления.              — Как ты сбежал? — резко спросил Саша, отметая сопли, которые он терпеть не мог, сожаления и слова без запроса.              — Эльза помогла.              «Ну да. Эльза», — мелькнуло у Саши. Зачем обращаться к друзьям-подросткам — к нему, к Крису, — если можно сразу пойти к настоящему криминалу, к людям, которые умеют решать, подкупать, исчезать навсегда? Хотя Саше ли не знать.              Саша только хмыкнул. Какая ирония. И какой тесный мир. Он даже не рассматривал такой вариант. Видимо, всё-таки недооценил связь Адама с Эльзой. Недооценил её ещё в четырнадцать, потому что считал просто странной, недалёкой наркоманкой, а когда познакомился с ней сам — Адам уже выпал из его жизни.              Сейчас он точно не хотел о ней слышать. Пару лет назад Эльзы было слишком много в его мире, и странно, что при всей своей болтливости она ни разу не обмолвилась правдой об Адаме. Хотя, зная Эльзу, она, скорее всего, уже и забыла об этом.              Адам закурил. Саша сразу понял — это не те сигареты с вишнёвым фильтром. Это… его сигареты. Адам раньше их не переносил. Как парадоксально. Саша же теперь курил самокрутки.              Адам смотрел исподлобья, затягивался нервно. Глаза блестели — на грани слёз.              — Саш… я почти четыре года бегал от города к городу, и всё лишь бы не возвращаться в наш. К тебе. К своим чувствам к тебе. Я думал, что свободен. Пытался себя переломать, избавиться от этой зависимости. Хоть чем-то заменить. Хоть кем-то.              Он говорил быстро, сбиваясь, будто боялся, что его остановят.              — Я «влюблялся» в каждого, кто проявлял ко мне хоть каплю заботы. И каждый раз разочаровывался, потому что это был не ты. Я до последнего не признавал этого. Метался, как идиот. Позволял себя использовать. Распылялся. Глушил всё подряд чем угодно. Просто хотел быть кому-то нужным. Хотел быть любимым.              Он сглотнул.              — А на самом деле я всё это время убегал от себя, Саш. И вот — спустя четыре года — стою перед тобой, смотрю тебе в глаза и понимаю, что у меня нихуя не получилось. Я просто бегал по кругу. Как ебаный хомяк в колесе.              Он выдохнул, почти шёпотом:              — Любовь к тебе, Саш, не имеет срока годности. Её нельзя задавить, нельзя отмахнуться. Из всех зависимостей, которые могли бы меня убить, я выбрал тебя.              Слёзы всё-таки сорвались с уголков глаз, тихо, почти незаметно. Адам смотрел на него, как побитая собака. Между пальцев дрожала сигарета.              Саша молча забрал её, сделал одну затяжку — и просто шагнул вперёд.              Обнял. Крепко. Так, как, кажется, никого и никогда не обнимал. До хруста, до боли, будто хотел убедиться, что тот настоящий. Адам был всё таким же худым, как в четырнадцать. Слишком лёгким, хрупким, будто мог сломаться, хотя у самого Саши за эти годы мышц стало куда меньше.              Руки Адама легли ему на спину осторожно, нежно, почти неуверенно, словно он боялся сжать сильнее. От него пахло уже не домом и не теми сигаретами. Чем-то чужим, прожитым, до боли тоскливым. Он и сам будто не решался держать крепко.              Саша заплакал. Впервые за четыре года и всего второй раз с восьми лет. Слёзы просто лились, как тогда, в подъезде у Игоря, когда эмоции наконец взяли верх и контроль рассыпался окончательно. Саша сам не понимал, почему плачет. Но он не мог разжать руки даже на секунду, чтобы вытереть лицо. И ему было плевать. Плевать на слабость — то, что он ненавидел больше всего.              Эта встреча стоила того.              Он держал Адама и чувствовал его всем телом — дрожь, напряжение, каждый нерв под ладонями. И в этот момент Саше казалось, что он может просто раствориться в воздухе.              Но теперь Саша даже не понимал, сможет ли его отпустить.