История одной олимпийки.

      Начало июня стояло жарким и ясным. Солнце пекло почти по-летнему, птички щебетали, трава сочилась зеленью, а в небе лениво плыли перистые облака. Прям как в сказке — если бы это была сказка.              Сегодня в школе — праздник. Четвёртые и девятые классы отмечают важный рубеж: один этап позади, новый только начинается. Родители называли это «выпускным», хотя до настоящего выпускного этим детям ещё топать и топать. Но напряжение спало, экзамены сданы, и теперь можно выдохнуть, обняться с одноклассниками и, пусть немного наигранно, поздравить друг друга с окончанием младшей или средней школы. Впереди — лето, свобода, солнце и долгожданный отдых.              Четвероклассники светились от счастья, как гирлянды на ёлке, а девятиклассники стояли в стороне с равнодушными, а порой и откровенно унылыми лицами. Для кого-то это просто ступень, промежуточный уровень, а для кого-то — последний день в этом дворе, среди облупленных стен, запаха пыли и гари от школьного буфета, среди знакомых лиц, которые уже не хотелось видеть. Дальше — поступления, техникумы, решения, которых никто не хочет принимать, и взрослая жизнь, пугающе пустая и слишком близкая. Но больше всего казалось, что все просто вымотались этой школой до тошноты и теперь мечтали о чём угодно, лишь бы поскорее убраться отсюда и, по возможности, напиться.              Саша стоял позади класса, на галёрке, и слушал пафосную, насквозь фальшивую речь Юлии Леонидовны. Она выговаривала каждую фразу с тщательно отрепетированной интонацией, будто это был спектакль на сцене, а не линейка в школьном дворе. Слова казались подозрительно знакомыми — он уже слышал нечто подобное на последнем звонке, и на первом сентября, и даже на классных часах. Как будто у неё пластинку заело, и вот она снова и снова твердит одно и то же. Хотя, может, её просто заставили — дань «традициям», как любят говорить в учительской.              «Зачем вообще делать линейку из двух параллелей?» — лениво думал он, щурясь на солнце, вспоминая, как неделю назад стоял на такой же линейке последнего звонка.              С тех пор оставались только экзамены — сдаёшь и свободен. А этот «праздник» казался лишним, каким-то нелепым довеском к уже завершённой истории. Школьникам он был нужен не больше, чем рыбке зонтик. На этом дворе они все бы с радостью не появлялись вовсе, зато взрослые — плясали душой: маячили за спинами с телефонами, фотоаппаратами, глазами, горящими, как у детей на утреннике.              «Спектакль, а не школа», — думал Саша, стоя почти вплотную к одной из мам, будто и сам пришёл поздравить сына с выпуском.              Его родители не пришли.              — Тебе не кажется, что мы как в матрице? — вдруг сказала Зоя.              Словно прочитала мысли.              Обычно она стояла в первом ряду, рядом с классным руководителем, как положено старосте. Но сегодня махнула рукой на свой долг и пробралась назад, к Саше, выглядывая между чужих голов. Похоже, и ей этот праздник был как кость в горле.              — Мне кажется, что у Юлии Леонидовны напрочь отсутствует фантазия, — пробурчал Саша, не отрывая взгляда от сцены.              — Сомневаюсь, что ей дали выбор. Уверена: директор просто швырнула на стол папку с прошлогодним сценарием — и ни шагу в сторону.              — Это же традиция, — вмешалась одноклассница впереди. — Лично я готова всё это выслушать, лишь бы потом сюда больше никогда не возвращаться.              Саша и Зоя переглянулись. Улыбнулись одинаково иронично, насмешливо. Девочка, что высказалась, больше всех жаловалась на школу, но при этом вечно пыталась угодить учителям. Контраст был слишком забавным, чтобы не усмехнуться.              Сквозь толпу к ним протиснулась Кристина. Яркая юбка-солнце с подсолнухами, белая блузка с вызывающим декольте, платформа сантиметров двенадцать — она выглядела так, будто шла на сельскую дискотеку, а не на линейку, но ещё сильнее бросалось в глаза, как она шаталась, словно стояла на качающейся палубе. Улыбалась широко, дерзко, победно, как будто уже сорвала куш.              — Будешь? — она взяла Сашу под локоть и протянула ему металлическую фляжку.              Зоя метнула на неё осуждающий взгляд, затем театрально фыркнула и отвернулась, сделав вид, что её это не касается. Саша молча взял флягу и сделал хороший глоток. Дешёвый коньяк резко обжёг горло, но это было почти приятно. Он потянулся за ещё, но Кристина ловко выхватила флягу обратно.              — Хорошего понемногу, — сказала она и спрятала фляжку в шорты под юбкой.              — А вы разве не должны начинать отмечать в клубе? — с лёгким упрёком спросила Зоя.              Кристина смерила её взглядом сверху вниз, с надменной усмешкой, но всё же ответила:              — Не знаю, как остальные, а я начала праздновать ещё позавчера, когда последний экзамен сдали, — протянула она слова, будто специально, чтобы раздражать.              — Оно и видно, — пробормотала Зоя, не удостоив её взглядом.              Хотя обе они — и Зоя, и Кристина — были Сашиными подругами, между собой так и не сошлись. Периодические стычки давно стали привычными, и Саша никогда не вмешивался, потому что понимал: они это просто в шутку, из характера и своей дерзости.              — Саш, так ты в клуб по итогу идёшь? — шепнула ему под бок Кристина.              — А что я там забыл? Подтвердить стереотип, что любая хорошая гулянка заканчивается дракой? Думаю, Юра и без меня справится.              — Эх… — тут же приуныла она. — Я надеялась, что ты «с коллективом» и я не сдохну там от скуки. Я бы и сама не пошла, но маман заставила. Такое ощущение, что этот праздник им нужнее, чем нам. Лишь бы найти повод набухаться и поплакать.              — А детям повод не тот же? — Саша лукаво усмехнулся, стараясь её приободрить.              — Ты же меня знаешь. Я бы с этими додиками ни за что не пошла. Родители клуб арендовали, а программа там — как на утреннике в садике. Может, и аниматоров вместо диджея наняли. Я слышала, в меню — лимонады, кола, какие-то закуски. А изначально вообще хотели заказать пюре с котлетой. Праздник, блять. На заводе и то веселее. И, главное, никакого алкоголя — мы же дети. А мне сейчас нельзя понижать градус!              — Пара бутылок под платье — и даже самый унылый вечер превращается в весёлый, — буркнула Зоя без привычного яда.              Кристина будто не заметила её тона.              — Удивительно, что Юлина мама в родительской троице и не разрешила устроить нормальную тусовку, — сказал между тем Саша.              — Так это она всё и запретила. Её в последнее время сносит — пытается Юлю перевоспитать, сделать «хорошей девочкой».              — Что, Юля забеременела и уходит в академ? — хмыкнула Зоя.              — А ты что, завидуешь, что люди трахаются, а ты — нет? — парировала Кристина, но без злобы, лениво, словно от скуки.              Зоя лишь закатила глаза, и Кристина тут же потеряла к ней интерес. Обернулась к Саше:              — А ты-то чего не идёшь? Я слышала, что родительская тройка всех продавила, даже самых отсталых. Даже Юру втянули в это шоу. Хотя бы напоследок хотят убедить себя, что у нас «сплочённый класс», а не кучка дегенератов, чудом дотянувших до выпуска.              — Такое ощущение, что без меня класс не выживет. Я же изгой, куда мне. Родителям сразу сказал, что не пойду ни за что, даже если вся родительская троица на коленях умолять будет. Они и не стали. А то ещё, гляди, из-за меня кто-нибудь подерётся, станет геем, сторчится, умрёт, залетит или прыгнет в окно.              — Не, Марии Ивановны там не будет, — хмыкнула Зоя, и они втроём рассмеялись.              — И какие у тебя планы? — спросила Кристина, стряхивая с плеча невидимую пылинку.              Саша пожал плечами, глядя куда-то вперёд, поверх голов, будто уже мысленно ушёл отсюда.              — В пиццерию пойдём. С Зоей, Игорем, Асей. Крутая тусовка, скажи?              — В пиццерию? — Кристина приподняла бровь и издала короткий смешок, щёлкнув себя по шее.              — Ну, может, чуть-чуть. Без драк в парке и валяний под лавкой.              Он сам усмехнулся своим мыслям.              «Ага, чуть-чуть. Не знаю, какие у них планы, но с Игорем мы договорились нажраться в хлам. Возможно, до белки. Возможно — не до одной».              Вечер обещал быть чудесным, главное — досидеть до финала этой унылой сцены с линейкой и как можно быстрее свалить. Ни клуб, ни коллектив, ни пьяные родители с трясущимися бокалами не вызывали у Саши ни капли желания участвовать в этом фарсе. И Зоя, к счастью, тоже держала оборону, несмотря на давление родителей: «Ты же староста!». Отбившись от «дружного класса», Саша с Зоей теперь чувствовали себя почти свободными.              Жар в теле нарастал — то ли от коньяка Кристины, то ли от злости на всю эту показуху. Саша расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и закатал рукава, оголив запястья. Будь его воля, пришёл бы в шортах и панамке, но Зоя настояла: «Оденься прилично. Не порть общие фото». Хотя, если честно, выделиться из этой серой массы хотелось даже больше, чем просто напиться.              Когда директор закончила вручать все грамоты, классы распустили по кабинетам. Следом сразу повалили радостные родители, что жаждали запечатлеть каждый шаг своих ненаглядных детей, словно те только-только пошли в первый класс, а не заканчивали девятый. Родители Зои тоже здесь. И Кристины. Даже мама Юры — в облегающем платье, со старым телефоном в руке.              А Саша — один. Его родители даже не думали прийти. С какой стати? Рабочий день. Дома, может, и скажут пару поздравительных слов, но нестись сломя голову на линейку, отменяя все планы, изображая заботливых, — это точно не про них. Да и не про Сашу. Семья у них такая — особенная. Где родителям всё равно на ребёнка, а ребёнку — на родителей. Даже в первом классе его просто отвели на линейку и ушли по делам. Дальше Саша справлялся сам.              В классе уже привыкли, что он такой. Одиночка. Он мог отсутствовать неделями из-за соревнований, так что и частью класса его толком не считали. Родители появлялись разве что на собраниях. В чате не сидели, на мероприятия не ходили — семья Савченко всегда была отдельно. От них давно отстала даже родительская тройка. Всё равно как об стенку горох.              Зато теперь рядом с Сашей всё чаще оказывались родители Зои. Иногда казалось, что его уже приняли в семью. Отец Зои, человек старой закалки, сначала ворчал: мол, какой-то шкет крутится у его дочери, но опасности не увидел и махнул рукой. Родители Зои вообще всегда были рады его видеть, особенно мама. Раньше, живя в одном подъезде почти десять лет, они и не здоровались толком, а теперь пересекались часто. Саша уже по привычке спрашивал, как у неё дела, перекидывался парой слов. Да и вообще, в последнее время стало привычным после школы идти к Зое на чай или сидеть допоздна заниматься, если их выгоняли из школы. Мама Зои хлопала в ладоши, радовалась, болтала с ним в перерывах. Честно говоря, казалось, что там его ждали даже больше, чем дома.              Класс расселся за парты. Родители толпились у стены.              Виктория Семёновна уже глаголила что-то про первую встречу, про воспоминания, про тяжёлые пять лет и, конечно, про будущее. Было видно, что она, как всегда, волнуется: нервно смеётся, путается в словах, но говорит искренне. Для неё это всего второй выпуск, и своих учеников она успела полюбить как родных. Да, половина уйдёт в колледжи и техникумы, остальные — останутся, но говорила она так, будто прощалась навсегда.              Потом, под громкие аплодисменты, начали вручать аттестаты. Все выходили по списку к доске — за поздравлениями и наставлениями, фотографировались и возвращались на места. Чем ближе был конец списка, тем отчётливее видно было, кто уже успел выпить. Юля была первой, Илья — вторым, потом ещё пара парней, явно подшофе, за компанию. На их фоне Саша выглядел почти трезвым. Юра и вовсе решил сделать сальто, от чего в классе содрогнулись все. А Кристина едва шла прямо — хорошо, что окружающие списали это на высокие каблуки.              Но родители только радовались, хлопали, визжали и что-то выкрикивали. Цирк, ей-богу.              Вернувшись на место, Саша покрутил в руках аттестат. Красный. Пластиковая карточка и бумажка. Оценки в приложении радовали, и кто бы мог подумать, что ещё год назад он тащился с тройками, а теперь — отличник, пятёрка на пятёрке. Физика и математика стали для учителей настоящим инфарктом, как и наивысшие баллы по экзаменам. Саша утёр нос всем.              Зоя рядом уже разглядывала свой аттестат с той же бордовой надписью. Для неё это было ожидаемо: она отличница до мозга костей. Больше всего она радовалась тому, что у них с Сашей получилось — они доказали своё. Да и вообще, с тех пор как подружилась с Сашей, она будто засияла заново, но об этом, конечно, не говорила вслух.              После того как официальная часть закончилась, народ постепенно расслабился, заговорил оживлённо, разбежался кто куда — фотографироваться, обниматься, болтать.              — Зоя, пошли, я тебя во дворе сфотографирую! — окликнула её сзади мама. — Саша, ты тоже иди.              Саша не стал отнекиваться. Он и сам понимал, что скорее будет за кадром, чем в кадре, но не возражал. У родителей там своё представление об их «дружбе».              Они остановились у клумбы на заднем дворе. Отец Зои молча забрал у жены сумку, а та, с воодушевлением фотографа, воскликнула:              — Ну, становитесь!              Саша с Зоей переглянулись в лёгком замешательстве. Затем он аккуратно поправил манжеты рубашки, взял аттестат, натянул улыбку. Зоя — сияющая, счастливая-пресчастливая — стояла рядом, разглаживала школьную юбку. Её мама ходила вокруг, как настоящий профи: меняла ракурсы, щёлкала что-то в телефоне, давала указания.              — Саша, ну что ты как столб стоишь! — прикрикнула она с лёгким упрёком. — Приобними хоть Зоечку, ну хоть чуть-чуть.              Это выбило Сашу из равновесия на секунду, но он быстро собрался и положил Зое руку на талию. Любые прикосновения до сих пор ощущались странно, особенно если инициатива исходила от него. Они с Зоей, конечно, многое уже прошли — обнимались при встрече, стёрли почти все личные границы, даже пару раз целовались по-дружбе. Но так, под прицелом родительского внимания, просто встать и обнять её казалось чем-то неестественным.              — Да что ж вы такие стеснительные! — всплеснула руками мама Зои. Казалось, сейчас сама подойдёт и расставит им руки куда надо.              Зоя, почувствовав этот настрой, сделала шаг ближе и легко прижалась к Саше, положив голову ему на плечо. В этот момент они действительно напоминали парочку, будто пришли в ЗАГС расписываться, а не на школьный выпускной. Но момент ловили — честно.              — Ой, а можно и на мой телефон? — вовремя вспомнил Саша, протянул маме Зои свой мобильник.              Та снисходительно улыбнулась и щёлкнула пару кадров.              — Ну какая красивая пара! — сказала она восторженно, посылая детям многозначительный взгляд.              Саша незаметно фыркнул и скользнул взглядом по Зое. Да, её мама почему-то была свято уверена, что они встречаются или, по крайней мере, скоро начнут.              Эта мысль зрела у неё в голове давно — от случайного: «Ой, а этот Саша интересный мальчик. Может, вы с ним не просто соседи по парте?» — до решительного: «Да точно встречаются! Ты глянь, как они смотрят друг на друга». Зоя никогда не подтверждала это, но и не опровергала, а Саше с Зоей было даже удобно.              Саше нравилось, что родители друзей теперь не кидаются с упрёками и проклятьями, как это было с Адамом, а, наоборот, относятся с теплом, прямо как к своему. Ему всегда рады, не смотрят косо, не считают лишним. Уютно, спокойно, ещё и накормят. Да, приходилось ловко увиливать от каверзных вопросов — те вежливо, будто невзначай, пытались выудить из него что-нибудь пооткровеннее. Он старался не сказать лишнего, но и не разрушить легенду. Богатая фантазия у мамы Зои, ничего не скажешь.              Зое это и вовсе было в радость. Даже не просто нравилось — она была в восторге. Всю жизнь ей запрещали общаться с мальчиками: любая «мужская особь» в радиусе пяти километров вызывала у матери тревогу. Надо срочно вмешаться, вытянуть душу, прочесть лекцию и дать тысячу советов. Так что раньше Зоя держалась подальше от парней, и они, честно говоря, от неё тоже.              С Сашей всё пошло иначе. Про него можно было рассказывать спокойно, зная наверняка, что в этом нет «ничего такого». Мама могла додумывать всё, что угодно, но Зоя знала: нет — и точка. Даже если бы они миллиард раз поцеловались.              С появлением Саши мама Зои тоже изменилась — стала спокойнее, менее подозрительной, чуть загадочной, и свернула вопросы в другое русло. Ну ещё бы! Когда почти два года тебе не даёт покоя история о том, как племянница покончила с собой, а потом выясняется, что и с твоей дочерью они были влюблены… Она, наверное, уже отчаялась, что Зоя когда-нибудь приведёт домой парня, а тут вот сидит такой серьёзный мальчик на кухне с учебником, объясняет Зое что-то да ещё и с таким воодушевлением, что сомнений не остаётся — хорошая пара. И пусть про него ходят дурные слухи, и волосы эти крашеные, с отросшими корнями, и пирсинг этот — не пойми зачем… Но видно же — любовь.              Никто спектакль специально не разыгрывал, но разрушать чужие грёзы тоже не торопились. Пусть потешит свою родительскую душу.              А Зоя только радовалась. Наконец-то ей больше не предъявят, что она какая-то там лесбиянка и вообще непутёвая дочь, которая ещё и с собственной сестрой (ну, пусть двоюродной, да и то сводной). Прикрытие работало идеально. Вот только одно «но»: спустя полгода Зоя уже не была так уверена, что это прикрытие. В голове шестерёнки закрутились совсем в другую сторону…              Вдоволь нафотографировавшись, родители с Зоей ушли в школу — поболтать с классной, — а Саша остался на пороге. Возвращаться не хотелось, линять — тоже. Вечер только начинался. Оставалось дождаться Зою — и всё: на пьянку.              В только вчера купленных брюках он сел на лестницу, достал сигареты, закурил. И плевать, что вокруг родители, дети, администрация. Не то чтобы раньше его считали особенно примерным, да и вообще — покурить на школьном крыльце в день выпуска — самая тонкая насмешка, особенно видя лица окружающих.              — Савченко, хоть бы постыдился! — донёсся рядом знакомый голос.              Это была Мария Ивановна — в прямом цветастом платье, с надменной осанкой. Она окинула его привычным презрительным взглядом, но Саша даже не поднял головы.              «Похуй».              — Блин, Саня, а я тебя ищу! — визгливо, пьяно раздалось сбоку. — Дай сижку.              Кристина, не обращая на Марию Ивановну ни малейшего внимания, бухнулась рядом и тоже прикурила.              — Да что же вы творите! — прошипела учитель, закипая. Уже почти слышался хрип её стандартной нотации, вот-вот…              — А я тут больше не учусь, — огрызнулась Кристина, злобно оскалившись. — И, кстати, я ещё пьяная.              Мария Ивановна побелела, ловя воздух, но слов подобрать не смогла.              — Ну, знаете ли! — выдохнула наконец. — Я рада, что тебя, Яковлева, больше не увидят стены этой школы. Большего извращенства надо было поискать! А ты, Савченко… — она замялась, подыскивая что-нибудь пооскорбительнее в рамках цензуры. — Я просила администрацию, чтобы ты ушёл по-хорошему и не позорил выпуск. Но, видимо, мне придётся терпеть тебя ещё два года.              — Ага, я, кстати, буду в математическом классе, — ухмыльнулся Саша. — Так что десять уроков в неделю — я весь ваш.              Она испепеляла их взглядом, а потом хмыкнула и удалилась, вся в своих поражениях.              Кристина хихикнула себе под нос, а потом обмякла, уронив голову Саше на плечо. Она дышала тяжело, будто только что бегала, но улыбалась по-детски, по-шкодному.              В едком дыму сигарет Саша погрузился в свои мысли, с каждой затяжкой уходя всё глубже.              Эта история началась год назад. То ли ещё в кабинете врача, то ли уже под подъездом Адама. В тот день его жизнь рухнула в неизвестность и тут же нашла новый, неизведанный путь. Путь вместе с Адамом. Тогда ещё не было этих чертовски нужных перекуров у школы, не было ежедневных стычек с одноклассниками, не было иерархии и травли. Было просто… хорошо.              С Адамом Саша изучал новые горизонты, рвался в тёмные уголки жизни, открывал что-то важное. И не боялся — ни на секунду. Без него он бы, наверное, так и сидел дома, прожигая лето впустую, а потом вернулся бы в своё плавание и снова занял почётное звание профессионального спортсмена в Олимпийском резерве.              Но с Адамом всё пошло иначе. Непривычно, местами странно, с раздражением, злостью, с историями, которые хотелось бы забыть, но обязательно вспомнишь. С ностальгией. С настоящими уроками, что остаются на всю жизнь. Такая вот она — жизнь. Настоящая, живая, свободная.              И какой бы паршивой она ни была, Саша всегда знал, за что боролся. И победил. Правда, уже без Адама. Потеряв единственного по-настоящему близкого человека, он будто остался без земли под ногами. И дело даже не в падении — он уже не раз вставал, — просто теперь не за что было уцепиться. И вот ты просыпаешься день за днём и не знаешь, зачем.              Но даже самая чёрная ночь кончается рассветом, и Саша своего дождался. Наверное, труднее всего в смерти Адама было не принять её, а смириться. Смириться — не сдаться. Это заняло месяцы: бессонные споры с собой, ссоры с миром, ярость, сопротивление, внутреннюю войну. Каждый разговор с родителями, одноклассниками, взрослыми заканчивался скандалом. Их слова были глупы, нелепы, бессмысленны. Они не знали правды, даже понять не пытались, а Саша устал объяснять.              Но и не надо. Они глупцы — им не дано. Гораздо важнее оказалось не доказать что-то каждому, а найти тех, кто встанет рядом. Тех, кто не побоится идти в бой. Кого-то он понял с первой встречи, а кого-то знал годами и только сейчас разглядел по-новому — без прошлого, без предвзятости.              И да, эта война закончилась. Не он её начинал — вошёл как союзник, — и всё равно потерял самое дорогое. Но в финале всё-таки Саша собрал все трофеи и победил. Желанная победа — с привкусом крови.              Саша сделал последнюю затяжку и задержал дым в лёгких до рези, чтоб ударило в голову. Хотелось почувствовать, как тогда — с Адамом, в первый раз.              Саше чертовски не хватало Адама. Казалось, он просто сбежал: ушёл из всего этого кошмара, как мечтал. Сбежал из этой гнили — в мир, огромный, неизведанный. Вырвался. Адам хотел бороться за жизнь, за свободу. И он боролся, но мир ломает даже сильных. И Адам в итоге сдался. Сука.              Может, где-то в другой, параллельной вселенной Адам действительно унёс ноги из этой бескрайней серости, чтобы вкусить жизнь на полную. Сломал прутья этой адской клетки, чтобы провожать день над морской гладью в лучах закатного солнца. Может, стоит сейчас где-то на мосту с бутылкой водки и думает только о том, как же хорошо быть живым.              Но не здесь. Не в этой реальности.              Саша бы всё отдал, чтобы увидеть его ещё хоть раз. Но уже поздно. Сколько бы он ни убеждал себя в том, что он проебался, — всё впустую. Приходится жить здесь, в этой невыносимой реальности с теми, кто остался, и с теми, кому ты всё ещё нужен.              Вряд ли он когда-нибудь отпустит Адама. Вряд ли хоть одно воспоминание исчезнет. Вряд ли забудется этот год. Но он пережил его. Он вынес сотни уроков и теперь, оглядываясь назад, знает: Адам сделал его таким. И каждый день, в каждом поступке он будет мельком думать — а что, если бы Адам был рядом?              Жизнь продолжается. Горькая. Уродливая. Болезненная. Но настоящая. И нет ничего лучше, чем каждый день рваться в бой, зная, что ты жив.