Другая сторона

      — Что планируешь делать с информацией?       Несмотря на заданный вопрос, Филл, не удосужившись ответить, со звуком глухого удара кидает папку на стол — прямо у моих закинутых ног. Филлип — беспринципная тварь. Один из тех, до кого я ещё доберусь. Жаль, пока не время.              — Не знаю, ты скажи, зачем наёмной убийце досье на одну из лучших ОТГ Великобритании? Сколько дают за того с черепом? — тяжело вздохнула и, немного съехав на стуле, закинула голову.       — Ха-ха, — Филлип коротко засмеялся. — Уж прости, это явно не твой уровень.       — Чей же тогда? Твой? — Спустив ноги, облокотилась на подлокотники, взглянула на него исподлобья.       — Признать откровенно, был с ними конфликт интересов. Дело закончилось... — Грейвз задумчиво посмотрел вверх, якобы размышляя. — Ничьей.       Пиздишь, как дышишь, но вслух не сказала. Ебучий предатель. Половина Мексики стояла на ушах от шороха, который ты навёл со своими шавками. И кто тебя вздрючил? Пять с половиной ОТГшников, десяток нище вооружённых спецназовцев? Шотландец, по слухам из вакерос, голыми руками положил больше двух дюжин теней.       — Вот оно как... Я всё ещё надеюсь на удачу, поиздержалась в последнее время. Переезд и всё такое, — тяжело вздохнув, выразила вселенскую печаль.       — Эн, милая Эн... — усевшись на угол стола, он протянул ко мне руку. — Достаточно хорошо попросить... — и я помогу уладить любые проблемы, которые коснулись этих хрупких плеч. — Взгляд Филлипа прошёл от моего плеча к груди, скрытой под водолазкой. — Зачем лишний раз утруждать себя?       — Было бы всё легко — меня бы здесь не было... Буду иметь твоё предложение в виду. — Как могла искренне, улыбнулась глазами.       Внутри разрасталось отвращение — единственное, что спасало эту мразь от дырки промеж глаз — информация, которой он на данный момент владеет с избытком. Склонившись надо мной, Грейвз взял прядь волос, закрывающую левую сторону лица. Медленно отвёл её за плечо, задевая покрытую тканью шею. Я ощутила мерзкое дыхание на своём ухе. На коже шеи.       Грейвз продал мне их не потому, что я платила. А потому, что хотел посмотреть, что я сделаю с этим дальше. Как крысу в лабиринте: сунуть сыр — и наблюдать, куда побежит. Я не доверяю тем, кто продаёт товарищей. Даже бывших. Даже за цену, которую не называют вслух.       С придыханием Грейвз прошептал:       — С нетерпением буду ждать твою просьбу. В любое время. — Он отпустил прядь. В такие моменты мне казалось, что люди читают меня, видят насквозь и пытаются задеть, зная о моих слабостях. Но вряд ли они понимают что-либо — ведь в моей шкуре бывать им не доводилось.       Нужно успокоиться. Вдох — выдох.       — До встречи, Филлип. Деньги уже на счету. С тобой, как всегда, приятно сотрудничать.       Ухватив папку, задорно помахала увесистой макулатурой, прощаясь. * * *       Домой вернулась поздно — морально вымотанная после встречи с Грейвзом и не менее опечаленная отвратительной погодой за окном. Мигрень убивала — во всех смыслах этого слова. Ранее травмированные суставы изнывали от боли. Плечо, не до конца оправившееся после последнего заказа, выкручивало и пульсировало, грозясь разорвать швы.       Атмосферное давление в тридцать один годик — это вам не шуточки. Информация, которую я держала в руках, не то чтобы помогала принять решение — скорее, напоминала о человеке, оставшемся в далёком прошлом. Ведь с Прайсом мне уже доводилось работать.              С тех событий, казалось, прошло не десятилетие, а пара недель. Много воды утекло. Особенно крови. Иногда казалось, что я не смогу проснуться, захлебнувшись в этих реках, которые сама же время от времени наполняла. Но кого это вообще интересует?       Последнюю неделю я просиживала дома — если это место вообще можно так назвать. Запасы обезболивающих подошли к концу. Ножевое в плече сделало меня овощем на какое-то время. За это отдельное «спасибо» моему слабому организму. Ставя себе укол Кортексина, мысленно пометила: проверить склад медикаментов, дозаказать нити, антибиотики и прочую хрень, которая так или иначе помогает протянуть ещё несколько дней жизни.       Когда я искала отдалённое место под базу, особенно ни на что не надеялась. Но вид на одно из британских озёр, окружённое хвоей, оказался лучше, чем я могла мечтать. Если мне в жизни и повезло с чем-то, так это с приобретением этой земли. Теперь-то я могла сделать чашку кофе — чтобы добить себя мандражом — и со спокойной душой облокотиться на диван, усевшись на полу.              Вряд ли Филл накопал информацию, которую я ещё не слышала. Работа по найму имеет свои плюсы: копятся и связи, и информация. Если уж совсем честно — до заказа на устранение одного из так называемых баронов Аль-Каталы — я даже не вспоминала о Прайсе. Точнее, не могла думать о нём как о союзнике.

      — Джонатан Прайс.       Имел гордое звание «капитан». Я помнила его лейтенантом — молодым, уверенным, задорным. Годы берут своё, да, кэп? С фото на меня смотрел постаревший мужчина, но всё ещё статный. Строгий, ясный взгляд, морщины, будто тонкие лезвия, прорезали лицо. Один из немногих, чьё лицо не покрылось шрамами за годы службы.       95% успешно завершённых операций. Кто бы сомневался. Капитан, который всегда знал, на кого поставить — и кого отпустить. Жертвует меньшими ради большего.       А я когда-то думала, что война — это про защиту. Он научил: это про выбор. Иногда мерзкий. Иногда единственный.       Такие, как он, обычно разочарованы в таких, как я. У него — идеалы, правила, этот его вечный «долг». А я? Пошла по лёгкому пути — убиваю за деньги. Прошла через войну, плен, борьбу за выживание. И всё, о чём могу думать — месть. Когда она будет исполнена — я смогу уснуть. Я… хочу в это верить.       Его выбор был логичен. Он выбирал молодых — идеалистов, которые, несмотря ни на что, продолжали защищать слабых.       — Кайл Геррик. Позывной Газ.       Служит с 2008 года. За плечами — десятилетие элитной специальной авиационной службы Её Величества. По досье — золотой, по сути — стеклянный. Прозрачный. Прямой. Газ — из тех, кто с детства играет в спасение мира. Только теперь у него вместо игрушечного пистолета — штурмовая винтовка. Инстинкт справедливости зашкаливает, самосохранение — где-то на выходных. Когда Прайс искал того, кто прикроет спину, почему-то выбрал именно его. Громко, чисто, с открытым забралом — и с шансом не вернуться.       Может, именно поэтому он и остался. Не потому что лучший — потому что не умеет отступать. Даже если весь мир говорит: «Оставь». Газ идёт вперёд. Вперёд — и только. Был бы идеальным примером для армейского буклета… если бы не привычка лезть туда, где хуже всего.       — Джон МакТавиш. Позывной Соуп.       Молод, горяч и, похоже, с врождённым рефлексом: «взрыв — это вперёд». Самый юный из тех, кто прошёл отбор в САС — то ли рекордсмен, то ли просто очень спешит умереть героем.       Снайпер. Подрывник. Солдат до мозга костей, как они любят говорить. Бросается в бой с такой скоростью, будто под ногами у него таймер. За плечами — семь лет операций, сложнейших миссий. А в глазах — всё та же решимость, которую я когда-то видела у тех, кто ещё верит, что может спасти мир.       Профайл почти стерилен — аккуратный, без выбросов. Но фотографии не лгут: глаза бегут вперёд слов. Слишком ясно смотрит. Слишком живо. Такие ломаются громко. Помнишь, как ты с такими же горящими глазами доказывала, что сможешь всех защитить? Верила близким? Как щенок, радостно виляющий хвостом… пока не понимает, что оказался здесь в качестве корма для удава.       Этот взгляд слишком знаком. Въедается в подкорку, всплывает отголосками. Быть может, мы уже встречались… хотя нет — это вряд ли.       Но в нём слишком много жизни, чтобы оставлять одного. Идеальный катализатор. Или — спичка к канистре. Прайс либо гений… либо псих.       — Саймон Райли. Позывной Гоуст.       Досье — как черновик, который зачеркнули, сожгли, а потом положили на стол — из вежливости. Ни группы крови, ни фото без маски, ни семьи. Указано только «мужчина» — и то, наверное, по косвенным признакам.       Дата рождения — размыта. Личные данные — засекречены. Но что-то всё же просачивается сквозь стены молчания.       Британец. Лейтенант. Старший офицер ОТГ-141. Он не герой. Он — работа.       Говорят, участвует в операциях, которые официально «не случались». Специалист по саботажу, скрытному перемещению, проникновению туда, где даже крысы не выживают. Медкарта пуста. Психологи не подписывались под его досье.       Но вот чего я не понимаю — что ты забыл на этом празднике жизни, Гоуст? Пробежалась по профилю Ласвел. Лично встречались всего пару раз — ещё когда я работала на себя. На первый взгляд — правильная. Собранная, говорит чётко, лишнего не допускает. Улыбается редко, если вообще улыбается. Всё в ней — ровное, гладкое, отточенное. Настолько правильное, что становится тревожно. Работает на «светлую сторону», но ощущается иначе. Как человек, который не убивает сам — но отлично знает, чьими руками это сделать. И чьими отмыть. Прайс ей доверяет. Очевидно. ***       Встреча с Грейвзом, изучение личного дела — по факту просто оттягивали неизбежное. Я находилась в вакууме, в который сама себя загнала. Спохватись я раньше, взгляни дальше своих необъятных амбиций — и, возможно, уже была бы в так называемой "армии" Макарова. Тогда фраза про близких врагов была бы как никогда актуальна.       Но нет же. Мне захотелось встать на ноги, построить дом, посадить дерево — и сидеть тихими вечерами у тёплого камина.       Место, в котором я живу, — база. Я всегда считала, что дом — там, где ты родился. Где жил. Где мечтал. Мой дом у меня отобрали. Поэтому я построила крепость. И выбрала для неё «чужую» землю. Её мне не жалко. Не настолько, как должно бы быть.       Такой базе мог бы позавидовать любой офицер: подземные этажи, склады, стрельбища, операционные, автономка — всё, что может прийти в голову, здоровую и не очень. При большом желании здесь можно держать оборону вечно.       Признаться честно, всех своих врагов я знаю в лицо. Запомнила большинство из тех, кого видела в плену. Всех и каждого. Вслушивалась в каждое слово, в каждый звук... Даже в моменты, когда они подкидывали офицеру идеи для пыток. Сквозь шум боли я запоминала. Я становилась слухом — слышала города, фамилии, бригады.       События девятилетней давности я могу рассказать так, будто случились они пять минут назад.       Макаров.       Гений идеологического маркетинга. Человек, которому прямая дорога на телевидение — внушаемые дурачки бегут за ним, облизывая сапоги, пока он с пеной у рта вещает о «великой цели».       Кто-то явно захотел стать Большим Братом? Только вместо экрана — винтовка, вместо мыслепреступлений — тотальный контроль. Овцы блеют — и маршируют. Им всё равно, кто ведёт. Главное, чтобы обещали свет в конце тоннеля. Правда? Она им не нужна. В ложь верить проще — особенно если её повторяют по графику.       Кстати, тогда — перед моим побегом из плена — ошибка одного из его людей и загнала его за решётку.              Та сука, что, я уверена, раздвигала ноги по первому щелчку, — и после его ареста не сбавила темпа. Приказы исполняла безукоризненно. Пастух исчез — но овец на убой она всё так же выводила под дудку       Подобные войска могли в считаные дни взять под тотальный контроль небольшие страны, по типу Урзыкистана. И с серьёзными щами доказывать, что это исключительно "во благо". Никто, само собой, не уточнял — во благо чего. Так что странам без полноценной армии оставалось только одно — смириться. ***       Перед прыжком в завтрашний день нужно собраться. Выспаться. Показать себя с лучшей стороны.       В какой-то книге по психологии я читала: если ты просишь, особенно если ты из тех, кто не умеет просить — а только требует, — надо помнить: будь учтива. Зарекомендуй себя. Не навязывайся.       (Мгновенный выстрел в лоб всё ещё не исключён.)       Много чего «нельзя». И слишком много того, что я уже нарушила.       Мысли о прошлой жизни и решениях, что привели меня сюда, можно крутить бесконечно. Но это не принесёт ничего, кроме бессонницы.       Решить маленькую дилемму поможет пара таблеток Миасера. Мои верные помощники во взрослой жизни.       Стоя перед зеркалом, я внимательно осмотрела себя. Интересно, узнает ли меня Прайс? Столько лет прошло.       Волосы отросли. Кучерявая волна почти доставала до поясницы. Седина яркими звёздами ловила свет — на висках, в проборе. Я всё ещё не удосужилась закрасить её. Лень. Или равнодушие.       Глаза — серые, но зрачки перекрывают цвет. Побочный эффект. Жизнь без вспомогательных веществ почти невозможна. Бессонница. Побочка. А на работе это может стоить жизни.       Лицо — исхудало. Еда вызывает отвращение. Вкус давно стёрся. Пищевой интерес — тоже.       Заставлять себя поесть я начала ещё до войны. Со времён замужества. Оправдание ли это? Пожалуй, да.       На губе — кольцо пирсинга. Один из немногих кусочков прошлой жизни, которые я решила оставить. Почему? Да просто потому, что нравится. Больше ничего.       Тело под водолазкой — худое. Плечи. Плоский живот. Где-то костляво. Шрамы. Пули. Ножи. И самое «любимое» — следы от мясных крюков. Не самые заметные, но те, что вспоминаются первыми.       На левой руке — татуировка лотоса. Когда-то я поверила в его смысл: не важно, в каком болоте растёт цветок — он остаётся чистым. Прекрасным.       В моём случае — не сработало.              Я сама стала болотом.       Прогрев душевую воду до адской температуры, я быстро искупалась и, дабы не ощутить прелести сна на холодном полу коридора, поспешила к себе в комнату. ***       Сон пришёл быстро.              И вместе с ним пришло странное, липкое ощущение. Я уже видела это. В той далёкой, прошлой жизни...       В детстве я часто становилась свидетелем насилия. В семье. А иногда и сама его испытывала — на своей шкуре.       Я, в свою очередь, была отвратительным ребёнком. Злилась. Молчала. И срывалась на тех, кто не мог ответить — на животных.       Во сне — я маленькая. Мне шесть. Не больше. Скоро в первый класс.       Мама сегодня не в настроении. Отец устроил очередную пьянку, собрав в нашем дворе местных пьяниц. А я… подлила масла в огонь. Вместо того чтобы решать примеры, целый день листала книжки с картинками и играла с недавно окрепшими котятами.       У мамы была тяжёлая рука. А в ней — прямая палка.       Я знала: если начну кричать — будет только хуже.       Но как не плакать, когда кожу рвёт тупыми, но болезненными шипами? Некоторые из них я потом сама вытаскивала из рук. Со спины — уже не получалось.       Отец, увидев моё зарёванное лицо, включался. Если трезвый — ему всё было безразлично. Но стоило выпить — в нём просыпался гуру наук и наставник жизни.              Любимое «поощрение» — армейский ремень. Толстая кожа, тяжёлая металлическая пряжка. Синяки от такого «подарка» не сходили месяцами.       Мать и отец пригрозили в тот день выбросить котят. Сказали, что от моего поведения зависит, сколько им осталось жить в этом доме.       Я недолго думала. Взяла троих котят, их мать — и отнесла на дерево за домом. Оно вытянуло ветку, которую я раньше использовала как турник.       В тот момент я решила: я должна подготовить их к выброшенной жизни. Если тебя бьют — поначалу больно. Но потом привыкаешь. Боль становится привычной. Выносимой. Своей.       Я отломала ветку. Разложила котят. И начала бить. Раз за разом. Слушая протяжное пищащее мявканье. Крича на них, что они должны быть сильными. Что они должны привыкнуть. Что на улице их никто не пощадит. Никто.       Отпуская их, я рыдала навзрыд. Я ненавидела мать. Отца. Себя. Их.       Но сильнее всего — себя.       В тот день я взяла пачку жаропонижающих таблеток. Я была ребёнком — не знала смертельной дозировки. Но в фильмах говорили: если выпить много — умрёшь.       Я выпила. Ощущала, как холодеют конечности. Болела голова. Становилось темно.       Я засыпала.       А потом — началось другое.       Я не помню, как оказалась там. Но чувствовала себя так же: без звука, без веса, без тела. Просто смотрела.       Выстрел. Мужчина падает. Тот, кто выстрелил, резко оборачивается. К нему бегут люди. Один из них — в маске. Он не успел догнать стрелявшего.       К упавшему подошёл тот, что в маске. Присел. Склонился.       Кровь уже растекалась по асфальту, как пролитый мною томатный сок.       Мужчина, что лежал, смотрел в никуда. Губы приоткрыты. Серые глаза — мёртвые. На миг один зрачок вытянулся, как у кошки. У моей кошки. У той, что тогда…       Я замерла.       Из тьмы маски на меня смотрели глаза.       Прямо. Глубоко. Так, будто я была виновата в том, что случилось.       Будто я увидела то, что не должна была.       Будто это я нарушила правила и вытащила наружу чужую боль.       Этому человеку было больно. По-настоящему. Не крича. Не умоляя. Просто — больно.       Как мне. Как тем котятам.       А убитому — уже нет.       Так что ты тоже не плачь…       Сквозь сон я слышу голос матери. Он колет, как игла.       —Ты вообще сегодня собираешься просыпаться?! — Она сдёргивает одеяло с меня одним резким движением.       —Мне плохо… — хриплю я. Тошнота подступает к горлу.       —Вы с твоим отцом в могилу меня сведёте! — её голос на грани крика. — Что с тобой опять не так?!       —Вчера… мне было грустно, — шепчу.       —Я боялась, что ты выкинешь котят… и я выпила таблетки. Много. Мне было страшно…       Ответом — звонкая пощёчина. Без слов.