Царскосельский лицей

      На мягкой траве около пруда, где был поставлен памятник Ивану Абрамовичу Ганнибалу, сидели Француз, Жанно, Кюхля и барон.       Все мальчики очень сдружились за последние годы. В частности трио: Пушкин, Пущин и Дельвиг, а Кюхельбекер затесался к ним из-за стихов Пушкина, которые любил и мог слушать часами, но никто из мальчиков не был против.       Они все нашли общий язык ещë в первую ночь заключения в карцере, куда Сашу отправили за нарушения порядка, а остальных за поддержку друга. В тот раз к ним присоединились Илличевский и Корсаков, за то, что тоже писали стихи. Мальчики всю ночь провели в рассказах. А по выходу на волю и по наставлению Пилецкого они создали литературный кружок, который позже перерос в первый выпуск журнала „Вестник“. В начале 1814 года образовалось два отдельных журнала, а после они слились в один общий под названием «Лицейский мудрец».             — Читали, господа, в «Сыны Отечества», — начал Жанно, — что сказал государь французскому сенату: «Я друг французского народа и защитник его свободы»?       Саша подобрал с берега гальку и кинул в воду. Получилось так, что камушек несколько раз отскочил от воды. Пушкин остановился на некоторое время, а после вновь продолжил. На него, как набегающая волна, нахлынули воспоминания.       Дело было как всегда на обеде. Обычно в столовой директор сообщал все важные новости. Вот и в этот раз он вошëл к лицеистам и остановился посредине. Разговоры тут же прекратились и все от мало до велика посмотрели на Малиновского. Не от страха, но из уважения, ведь Василий Фëдорович, создавал в лицее уют и как-никак был похож на доброго родителя, который учит чему-то новому своë чадо.       — Дорогие мои, — начал он своим привычным тихим голосом. — Вы знаете, что вам положено на летние и зимние вакации [свободное от учения или службы время] отправляться к родителям. Так вот, вышло новое распоряжение, которое не позволяет вам покидать лицей до окончания первого курса.       Многие не приняли эту новость, а другие, в их числе был и Пушкин, отнеслись нейтрально. Не то чтобы Саша не любил своих родных, но точно не питал к ним самых нежных чувств. Исключением разве что были Оля, да няня.       Совсем скоро все смирились, а после началась война и стало как-то не до этого. Затем 23 марта умер директор Малиновский и началось, как его впоследствии назвали лицеисты, „Междуцарствие“, которое продлилось два года.       Сейчас же на дворе был июнь 1814 года, единственный месяц, когда лицеисты могли отдохнуть от учëбы.       Дельвиг, зарывшись носом в мховый ковëр, и пытаясь загорать от лëгкого питерского солнца, приглушëнно ответил:       — Лучше ничего и не скажешь, — он потянулся, и перевернувшись, заложил руки под голову, подставляя солнцу грудь в белой рубашке.       — Что ни говори, а молодец наш царь, дай бог ему здоровья, — отойдя от воспоминаний и включившись в разговор ответил Саша.       Вдруг среди кустов мелькнула соломенная шляпка, а после показалась и еë обладательница в светло-голубом платье с белым зонтом. Она мельком взглянула на лицеистов и, улыбнувшись, пошла своей дорогой.       Пушкин тут же подорвался и хотел было бежать за ней, но только Жанно крепко схватил друга поперëк талии:       — Стой, не пущу! — вдруг резко заявил тот, сам не ожидая, что скажет это вслух.       — Оставь, Жанно! — Саша старался вырваться и в конце концов ему это удалось.       — Ах ты мой милый Сердечкин, — тихо проговорил Пущин и тут же прикрыл рот рукой, как бы опасаясь, чтобы его никто не услышал.       — Куда это он? — пытаясь что-либо разглядеть спросил Дельвиг       — Надень очки, Тося, — ответил Жанно и похлопал его по плечу.       — Не положено, — поднялся тот потягиваясь и садясь на траву. — Требуется высочайшее разрешение. Очки – признак вольнодумства. А, впрочем, ... — улыбаясь Антон достал прибор из кармана и надел. — А! Теперь понятно...       Казалось, что про тихого Кюхлю оба юноши забыли, ведь вздрогнули, когда тот подал голос:       — Он будет с ней не больше месяца.       — Да нет, — ответил повернувшийся Дельвиг, — ставлю на то, что бросит еë через три недели.       — Две, не больше, — грустно отозвался Пущин.       Ему было больно видеть друга, который всë время крутился вокруг каких-то девиц забывая про Пущина и общаясь с ним в личном разговоре только через стенку комнаты. Жанно пытался понять причину таких мыслей и чувств внутри очень долго, пока в один из дней не застал в дальнем углу библиотеки двух своих товарищей.       Гурьева он узнал со спины, а вот второго не успел разглядеть, юноши услышали посторонние звуки и все вместе ликвидировались с места преступления. Пущин в одну сторону, а Гурьев с любовником в другую.       После этого случая Жанно еще много раз прогонял в своей голове увиденную ненароком ситуацию. И однажды на прогулке выкрал Костю из игры, уводя за лицей в сад, где обычно никого не бывало.       Состоялся трудный для обоих юношей разговор, но итогом для Пущина стало ясное осознание, что это всë не просто так. Гурьев просил, чтобы тот не выдавал его тайны никому и Жанно клятвенно пообещал, что унесëт это знание с собой в могилу.       Вороша воспоминания о разговоре в голове всплыла фраза, которая навсегда врезалась в память Пущина:       — Ты не должен стесняться того, кто ты есть, — тихо говорил Костя, поочерëдно отрывая лепестки с ромашки, как бы гадая. — Ты можешь всю жизнь прятаться и никогда не узнать как к тебе относится тот человек, а можешь, — Гурьев поднял взгляд на Жанно, — признаться и быть счастливым, — он улыбнулся и оторвал последний лепесток. — Любит, — послышалось последнее слово, и тот поднялся, отряхивая брюки и уходя из сада.       — Жанно! Жан! Иван! — настоящая форма имени давно стала непривычна и резала слух, Жанно посмотрел на друзей. — Ты чего застыл? Будешь биться с нами? — предложил Дельвиг.       — Конечно, Тося, — тот положил руку на две другие. — Только на что?       — Да, как обычно, — пожал плечами Кюхля, — на десерт.       — Добро, — ответил тот и Тося разбил руки спорщикам.

***

      Ещё неделю Пущин размышлял над произошедшей ситуацией. В конце концов он напросился пойти покататься в лодке с Сашей и Наташей.       Наташа, была та девушка, за которой помчался Пушкин. Она была крепостной графа Толстого и играла в его театре.       Юноши пришли в имение графа и тот пригласил их посмотреть на репетицию. Все вместе они прошли в сад и сели на скамейку. Наташа была на сцене, шила какую-то тряпку, и грустно пела, сидя на тамбуре:       — Я сижу, как в клетке птичка, Осуждëнная страдать. Хоть велика вещь привычка, Льзя ли к страданью привыкать? Создавалось впечатление, что она была обычной крестьянкой за работой, но никак не актрисой. На сцену вышел мужчина:       — Что это ты напеваешь?!       — Песенку, господин опекун, — тихо ответила девушка.       — Сколько раз я приказывал не называть меня опекуном. Я не опекун, а твой будущий супруг.       После его ухода, девушка тяжело вздохнула и смотря в неизвестную даль проговорила:       — Ах Милон, когда ты избавишь меня от этой каторги? — Наташа подошла к рампе и запела. — Узнай, Милон, Тебя люблю я, С тобой я сердцем говорю, Я плачу без тебя, горюю И проклинаю жизнь свою!       Граф подошëл к девушке, та ловко спрыгнула со сцены и встала перед ним:       — Понимаешь, огня больше!.. Этакого лукавства, чëрт побери, проворства... — и потрепав Наташу по щëке, закончил, — у-у плутовка!       Девушка вспыхнула, мельком взглянула на сидевших поодаль лицеистов. Граф ушёл. Жанно посмотрел ему вслед и уже хотел было уйти, но Саша его задержал. Пушкин бросился к Наташе и поцеловав ей руку произнëс:       — Позвольте, Наташа, мне быть вашим Милоном!       Девушка аккуратно высвободила руку и они вместе подошли к пруду. Саша с Наташей уселись у руля, а Жанно сел на вëсла. Лодка медленно скользила по водной глади, лебеди, что плавали рядом в испуге взлетали.       — Вы кого-нибудь любите, Наташа? — задал Саша вопрос.       — Милона, — ответила девушка, с тем лукавством, которого ей не хватало на сцене и засмеялась.       — Нет уж, ответе, — Пушкин схватил Наташу за руку.       — Саша, — попытался отвлечь друга Жанно, — а ну садись-ка лучше на вëсла!       — Не хочу!       — Не хочешь покинуть приятного местечка? — Пущин встал, бросив вëсла, и шутя потащил друга за руку.       — Вставайте! Вставайте! — смеялась девушка, — Какой ленивый!       — А коли так, — вскочил Саша, — то...       Ответить он не успел лодка качнулась от его движения и Наташа схватилась за борт:       — Ай!       Жанно сел рядом с ней и подмигнул Саше. Тот не ответил и надувшись взялся за вëсла. Лодка дëргалась во все стороны, но плыла.       — Аккуратней, Саша! — Жанно улыбнулся.       Наташа протянула руку к торчащей из воды кувшинке и Пущин поспешно сорвал еë. Саша, старался не отставать от друга и парни поочереди начали рвать цветы, рискуя бултыхнуться в холодную воду. Наташа хохотала, но принимала всë. Пушкин увидел у берега большой лотос и гребя одним веслом поспешил к нему. Он уже потянулся, но Жанно первым сорвал цветок и преподнëс его девушке.       — Вот, спасибо! — она посмотрела на Пушкина, как бы говоря глазами: а Жанно-то ловче.       Саша вспыхнул и спрыгнув с лодки, едва не перевернув еë, приземлился по щиколотку в воду.       — Александ Сергеевич! Да что вы? — Наташа была взволнована.       — Что за глупости, Саша! — сказал Жанно. — Иди сюда, — но тот ничего не ответил и ушёл в сторону лицея.       — Он обиделся на нас? — глупо спросила Наташа.       — Через два дня отойдëт и прибежит опять, — махнул рукой Жанно.       Это было действительно странно, Саша никогда не ревновал девушек к другим лицеистам, а тут вдруг эта вспышка гнева, как на играх в детстве.       Они покатались на лодке ещë немного и ближе к вечеру сошли на берег. К имению графа они шли молча. Пущин был задумчив. Остановившись около калитки, ведущей в сад, Наташа протянула Юноше букет кувшинок, перевязанных летной.       — Вот, — сказала она, — вашему другу. Не хочу, чтобы вы из-за меня ссорились, — она тихо удалилась, оставив Пущина одного.       Он посмотрел вслед удаляющейся фигуры и поспешил в лицей, скоро начнëтся комендантский час и он должен быть в постели, когда гувернëр пойдëт проверять всех.

***

      Пушкин медленно брëл по саду графа. После его выходки на балу у барона Вельо он не хотел возвращаться. Подойдя к флигелю, где жила Наташа Саша смог раслышать песню:       — Пастушка стадо гонит, Ушла овечка в лес, Пастушка плачет, стонет, Клянёт предел небес. Ей жаль овечки милой, Тащится к лесу силой, Дрожит она, идёт. Глядит – пастух прекрасный, Давно уж ею страстный, К ногам её падёт.       Еë звучный голос выдавал в ней деревенскую девушку, а не актрису. Саша прокрался к окну и постучал в раму. Наташа выглянула и улыбнулась:       — Ну что? Помирились? — был первый вопрос, но Пушкин молчал.       Девушка вышла на крыльцо и села на ступеньку. Саша опустился рядом с ней, подобрал с земли прутик и начал чертить им что-то на песке. Наташе было неприятно стать предметом размолвки друзей и она хотела знать помирились ли они, но приставать с вопросами было неудобно.       Оба молчали. Издалека доносилась деревенская песня. Наташа подтянула к себе ноги и обняв их руками уткнулась носом в колени.       — Скучаете по деревне? — голос Саши пронзил тишину сада.       — А то как же! Скучаю. А... — она запнулась, — а где вы были? — Пушкин понял, что она хочет знать помирились ли они с Пущиным.       — Гулял, — ответил он. — Скажите честно, — юноша повернулся к Наташе, — он вам мил?       — Пущин? — она нахмурилась. — Если честно, то ни он, не вы мне не нравитесь, но мне с вами весело.       — Ясно, — ответил тот и направился к калитке.       — Простите, если обидела вас своим ответом, но вы просили честно, Александр Сергеевич! — крикнула ему вслед Наташа.

***

      Саша медленно шёл по пустынным улицам Царского села мимо дач и садов. Где-то вдалеке раздавались песни и слышна была балалайка. Он так был погружëн в свои мысли, что не заметил, как улица кончилась и вывела его на полянку, где на поляне гуляли парни и девушки. Они плясали и пели, звенела балалайка, кружил по траве парнишка в красной рубахе, лихо откатывая трепака. Саша остановился. Одна из девушек заметила его и крикнула:       — Поди к нам, барин хороший! — Пушкин приветливо помахал рукой, постоял немного и пошёл обратно к лицею.       Рой кружащих в голове мыслей вытеснила деревенская песня, которую он уже слышал. Имы-имы – в деревне дальней Имы-имы – в мирном уголке       Пушкин размахивал руками в такт стиха: Имы – отрада уединения, Имы – вкушать не суждено. Мне видится моё селение, Моё Захарово. Оно...       Саша погружался в детские воспоминания. Мелодия росла и отливалась в готовые строчки. Он не вытерпел и тихо запел:       — На холме домик мой; с балкона Могу сойти в веселый сад, Где старых клёнов тёмный ряд Возносится до небосклона И глухо тополы шумят. Туда зарею поспешаю С смирëнным заступом в руках, В лугах тропинку извиваю, Тюльпан и розу поливаю – И счастлив в утренних трудах...       На горизонте показалось здание лицея Саша остановился и начал соображать – как ему быть? Парадная конечно же закрыта. Нет ли на чай швейцару?       Он вывернул карманы, но там было пусто. Пушкин подошëл к стене, откуда было видно его окно. Оно было открыто, что не удивительно, ведь на улице было тепло. Решение было принято быстро и он полез вверх по водосточной трубе. Вдруг снизу раздался тихий голос:       — Господин Пушкин! — юноша посмотрел вниз.       Там стоял Фома. Один из гувернëров, который приносил что-нибудь вкусненькое лицеистам, по их просьбам.       — Фома, голубчик! Отперта парадная?       — Ступайте, отперта. Вас дожидается. А была бы беда, как бы не господин Пущин.       — Пущин? — удивился тот.       — Он велел посторожить, — ответил Фома поднимаясь вместе с Пушкиным к его комнате, — хорошо погуляли?

***

      Пущин сидел прислонившись спиной к стене и думал о том, что случилось сегодня. Снова вспомнились слова Гурьева. Потом всплыли воспоминания о его исключении. Одни лицеисты поговаривали, что на него донесли за его „греческие вкусы“, другие, что его застукал директор, а иные молчали.       Пущин тяжело вздохнул и прислонил затылок к стене, прислушиваясь, что происходит у Саши. Хлопнула дверь, потом заскрипела кровать. Пущин развернулся лицом к стене и занëс кулак, но потом отвëл с мыслью, что Саша просто лëг в постель и вовсе не желает с ним общаться.

***

Пицца — „Романс"

Без тебя жизни нет – я не могу найти.

Сколько не жмись к стене, сквозь неё не пройти.

Ни одного пути грешной души в зиме –

Без тебя смысла нет; без тебя жизни нет.

Сколько не жмись к стене, сквозь неё не пройти.

Без тебя жизни нет. Я не могу найти

Ни одного пути грешной души в зиме –

Без тебя смысла нет; без тебя жизни нет;

Жизни нет.

Сдаётся мне, теперь это надолго.

Переживаю словно я переплываю Волгу.

Она на шёлке, я на иголках.

Вдребезги мост. Осколки Сколково.

Она такая, что не хватит слов –

Теперь я знаю, как мне повезло холодам назло.

Будто бы кто-то отодвинул заслон,

И как же далеко меня унесло!

Танцуют листья на ветру.

Я без нее не тру – я без нее умру.

Бывает врут, но я не вижу никого вокруг.

И тем теплее, чем ближе к костру!

Гори, гори, моя Звезда – да, да!

Всё неспроста и мне не перестать;

Стали листать вместе страницы – лица, места.

Вереницы стран, вместе в астрал.

Без тебя жизни нет – я не могу найти.

Сколько не жмись к стене, сквозь неё не пройти.

Ни одного пути грешной души в зиме –

Без тебя смысла нет; без тебя жизни нет.

Сколько не жмись к стене, сквозь неё не пройти.

Без тебя жизни нет. Я не могу найти

Ни одного пути грешной души в зиме –

Без тебя смысла нет; без тебя жизни нет;

Жизни нет.

Я не всегда милый, такой как в песнях

Про знаменитый переход на Пресне.

Главное – честно плаваем в бездне.

Было бы пресно без, с тобой интересней!

В тебе тепло, как в пластинках Боба!

(I wanna love you)

Нам повезло, мы это знаем оба!

Сдаётся мне, что это – любовь до гроба!

- Согласны ли вы?

- Ааа, ещё бы!

Вот эта рука твоя! Вот тебе сердце, не теряй!

Дотянем до Января, а там - свалим на моря!

Ты и я... "Два сапога – пара!", – так говорят.

Вроде не врут. Вот это замут!

Я ближе быть хочу к костру!

В свете фонаря блестит асфальт.

Я люблю тебя – ты просто знай!

Сдаётся мне, теперь это надолго.

Гори! Гори, не догорай –

Без тебя жизни нет – я не могу найти.

Сколько не жмись к стене, сквозь неё не пройти.

Ни одного пути грешной души в зиме –

Без тебя смысла нет; без тебя жизни нет.

Сколько не жмись к стене, сквозь неё не пройти.

Без тебя жизни нет. Я не могу найти

Ни одного пути грешной души в зиме –

Без тебя смысла нет; без тебя жизни нет;

Жизни нет.

***

      Войдя в свою комнату Саша увидел букет и прочёл записку Жанно, в которой говорилось, что букет от Наташи. Он тут же прыгнул на кровать и занëс кулак, чтобы постучать, но отвëл его обратно. Потом набравшись смелость всë же постучал и услышал в ответ:       — Потише, Саша, — сказал Жанно.       — Жанно, милый, прости меня! Я так виноват...       — Нет, это я виноват. Ты меня прости.       — Неправда! Я виноват! У меня бешеный нрав. Африканский характер.       — Да, а я зная...       — Молчи, молчи, молчи! Ты, Жанно, лучший из людей. Благороднейший... Я... Я тебя так сильно уважаю, Жанно...       — ... ( А я тебя люблю, Александр. Люблю, как никого на свете! Люблю за то, что ты... что ты такой африканец...) — Хотелось сказать так много, но Жанно прикусил себе язык.       Мысли полились потоком, как весенний ручей: Нужно молчать. Иначе его самого исключат из лицея. Но хуже всего, что Саша перестанет с ним общаться.       — Спокойной ночи, Саша, — ответил он и улëгся на подушку.       — Спокойной ночи, Жанно.