Сын князя

Лололошка стоял на пороге пещеры Эбардо. В руке – кинжал Кавински с рунами «возмездие». Каждое биение висков повторяло: «Убью. Своими руками». Он вошел, как тень. Логово было пусто, кроме Эбардо, сидевшего у тлеющего костра. Разбойник не обернулся, лишь хрипло усмехнулся: – Цветочек вернулся? Ярость, острая как клинок, хлынула в жилы. Лололошка бросился вперед. Удар – точный, смертельный – в спину. Но Эбардо, будто предчувствуя, рванулся в сторону. Кинжал лишь оставил кровавую полосу на плече. – Ты медлителен, княжич, – сплюнул Эбардо, выхватывая свой кривой тесак. – Злость слепит. Они сошлись в центре пещеры. Звон стали, хриплое дыхание. Лололошка бился отчаянно, яростно, вспоминая каждую боль, каждый стыд. Он загнал Эбардо к стене, прижал тесак к его горлу. Глаза разбойника расширились – впервые в них мелькнул не смех, а животный страх. – Теперь ты дрожишь, – прошипел Лололошка, поднимая кинжал для последнего удара. Но рука дрогнула. Не из страха. Не из жалости. Перед ним стоял не просто монстр. В глазах Эбардо, в этом внезапном страхе, он увидел... отражение. Свою боль. Своё унижение. Своё падение в бездну, куда его столкнул этот человек. Эбардо воспользовался мигом колебания. Мощный удар головой – и Лололошка отлетел, роняя кинжал. Разбойник, хрипя, навис над ним, тесак занесен. – Жаль, цветочек... – прохрипел он. – Научил бы еще... как жить после... Но Эбардо не ударил. Он замер. Его взгляд упал на руку Лололошки, на синяки-отпечатки пальцев, все еще видные под рукавом. На его шею, в багровые следы удушья. Что-то дрогнуло в каменном лице разбойника. Звериная ярость вдруг сменилась... усталостью? Пустотой? – Вставай, – прохрипел Эбардо, отступая. Голос был странно глухим. – И убирайся. Пока я не передумал. Лололошка, оглушенный, поднялся. Он ждал смерти. Ждал конца. Вместо этого – непонятная пощада от того, кто не знал милосердия. Он поднял кинжал. Эбардо не препятствовал, лишь отвернулся к костру, будто княжича уже не существовало. У выхода Лололошка обернулся. Эбардо сидел, сгорбившись, лицо в тени. Не монстр. Просто... сломленный человек. Одинокий волк в своей каменной ловушке. – Почему? – выдохнул Лололошка. Вопрос повис в тяжёлом воздухе пещеры. Эбардо не повернулся. Ответ пришел тихим, горьким шепотом, таким чужим для его грубого голоса: – Потому что дрожал... как ты тогда. Потому что кто-то когда-то... тоже не остановился. Лололошка вышел из пещеры. Солнце резало глаза. Кинжал в его руке был тяжелым и ненужным. Он не убил. Он не был убит. Но что-то внутри – ярость, стыд, сама потребность в мести – умерло. Оставив пустоту. И странное, мучительное понимание. Зло порождает зло. Боль рождает боль. И только в момент, когда рука с оружием дрогнула не от слабости, а от узнавания, появился призрачный шанс разорвать этот круг. Он не простил Эбардо. Никогда не простит. Но впервые за долгие дни кошмара, стоя под слепящим солнцем, Лололошка почувствовал не ярость, а усталость. И в этой усталости – начало долгой дороги назад. К себе.

***

Лололошка брел по мощеному двору терема, как тень. Звон молотов из кузницы, крики играющих детей, запах свежеиспеченного хлеба – все это било по измотанным нервам, как удары плетью. Он не видел удивленных взглядов челяди, не слышал робкого приветствия старого конюха. Его мир сузился до жгучей боли в теле и ледяной пустоты внутри. Дверь своих покоев он толкнул с такой силой, что та заскрипела протестом на петлях. Войдя, он не стал зажигать светильник. Сумерки, пробивавшиеся сквозь слюдяное окошко, уже сгущались в углах. Словно автомат, он скинул запачканный дорожной пылью кафтан, сапоги упали на пол с глухим стуком. Доспехи? Нет сил. Меч? Брошен у двери. Он подошел к кровати и просто... плюхнулся лицом в подушки. Тяжелая меховая накидка, наброшенная наспех, лишь подчеркивала его беззащитную сгорбленность. Дыхание было прерывистым, мысли – роем ос: Куда делся Варнер? Предатель. Сбежал с посольством обратно в Какистан при первой же опасности? Или... остался где-то здесь, наблюдая, как разворачивается трагедия, которую он помог спланировать? Его фиолетовые глаза теперь казались не загадочными, а ядовитыми. Почему Эбардо отпустил? Эта "милость" жгла сильнее любого удара. Не убить – было новой, изощренной пыткой. Оставить жить с этим позором, сломанным, с памятью о своей слабости и... той странной искорке чего-то человеческого в глазах монстра. Ненависть к нему теперь была перемешана с отвратительным, необъяснимым чувством вины перед ним же. Какой смысл теперь в мести, если он сам не смог нанести последний удар? Что скажет отец? Увидит синяки? Догадается? Или поверит в "простуду" и "ушибы в ущелье"? Стыд перед отцом, ожидавшим воина, а не... жертву, был невыносим. Лучше бы не видел. Лучше бы никто не видел. Он зарылся лицом глубже в подушку, пытаясь заглушить внутренний вой. Физическая боль была фоном, тупым и постоянным. Гораздо страшнее была боль душевная – ощущение оскверненности, потерянного достоинства, разрушенного представления о себе.

***

Стук в дверь раздался на следующий день, когда Лололошка сидел у окна, безучастно глядя на двор. Вошел не Родимир, а младший дружинник, почтительно склонив голову: – Княжич, князь требует вашего присутствия. В тронной зале. Срочно. Голос звучал слишком громко. Лололошка вздрогнул, но кивнул. Привести себя в порядок было пыткой. Каждое движение напоминало о вчерашнем дне. Он выбрал кафтан с высоким воротником, прикрывающим синяки на шее, и двинулся, стараясь идти ровно, превозмогая ноющую слабость. Отец стоял у карты, но не военной, а хозяйственной. Его лицо было озабоченным, но не гневным. – Сын, – начал он без предисловий, – урожай собран. Пусть и не богатый, но народ трудился не покладая рук. Черная полоса должна смениться светлой. Нам нужна передышка, радость, чтобы дух людской окреп перед зимой. Праздник Осенин справлять будем. Через три дня. Лололошка молчал. Праздник? Ему хотелось только темноты и тишины. – Народу нужно видеть своего княжича, – продолжил отец, словно угадав его мысли. Его взгляд на мгновение задержался на высоком воротнике сына, но князь не стал спрашивать. – Веселись, общайся. Покажи, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Подготовку организуй – ярмарку на площади, столы для пира, костры для гаданий да плясок. Родимир поможет. Это приказ. Последние слова прозвучали не как угроза, а как констатация факта. Бежать некуда. Лололошка кивнул, не в силах произнести ни слова. Мысль о шумной толпе, веселье, необходимости улыбаться и говорить вызывала тошноту.

***

Наступил день Осенин. Воздух на площади был густым от запахов: дым костров, где жарились туши бычков и барашков; сладковатый дух печеных яблок с медом и корицей; терпкий аромат свежесваренного пива и медовухи. Яркие краски пестрели повсюду: расшитые сорочки девушек, пестрые платки, гирлянды из последних осенних листьев – кленовых багрянцев и золотистых березовых – и сухих цветов (бархатцев, ноготков), украшавшие лавки и столбы. Гул голосов, смех, музыка – свирели, гудки, бубны – сливались в непрерывный, оглушительный поток. Лололошка стоял в тени теремного крыльца, чувствуя себя чужим на этом празднике жизни. Он был в своем лучшем княжеском наряде, но каждый взгляд, обращенный в его сторону, казался испытующим, знающим. И тут он увидел их – Дарину и ее подруг. Они стояли у лотка с пряниками-козулями, смеясь, заплетая друг другу в волосы поздние васильки и колоски. Их лица были озарены искренней радостью, о которой он забыл. Сердце сжалось. Подойти к ним как княжичу? Выдержать их вопросы, восторженные взгляды, напоминания о Купале? Нет. Силы не было. Но... пропустить, не поздороваться? Это тоже было бы странно, заметно. И тогда, почти бессознательно, решение пришло само. Старое, проверенное. Переодеться. Спрятаться. Быть не собой. Он быстро юркнул обратно в терем, в сторону дальних покоев, где хранились старые вещи. Через полчаса из боковой калитки терема, ведущей к огородам, вышла "Льяна". Платье было простым, домотканым, поношенным, но чистым – льняное, цвета спелой ржи, с вышитым красными нитями подолом. Волосы, быстро заплетенные в одну толстую косу, были прикрыты скромным платочком. Лицо, бледное и осунувшееся, он нарочно вымазал чуть сажей у кухонного входа – чтобы скрыть следы усталости и нездоровой бледности. Походку старался сделать менее уверенной, более плавной. Подойдя к группе девушек, он робко кашлянул. Дарина обернулась первой. Ее глаза широко раскрылись от удивления, а затем засияли радостью. – Льяна! Солнышко ты наше! – Она бросилась обнимать "подругу". – Где же ты пропадала? Мы уж думали, ты к своему разбойнику суженому ускакала! – Девушки захихикали. Лололошка-Льяна заставил себя улыбнуться, стараясь имитировать прежнюю манеру: – Да вот... дела в селе. Не отпускали. А праздник разве пропущу? Какие Осенины без вас, девоньки? Его втянули в круг. Он старался держаться на периферии, кивать, поддакивать, пить подносимую медовуху маленькими глотками. Праздник кипел вокруг: "Похороны Мухи". Шумная процессия подростков несла на "кладбище" обычно за околицу гробик из лучинок с тушкой мухи или слепленного из тряпок и соломы "насекомого". Это был шуточный, но глубоко символический обряд проводов лета и назойливых насекомых. Звучали причитания вперемешку со смехом: "Ой, муха ты наша, зеленая усатая! Летала, жужжала, да осень пришла – померла! Не вейся, муха, не жужжи, до будущего лета доживи!". "Капустные Вечорки". В центре площади женщины, девушки и даже парни рубили огромные кочаны капусты для квашения на зиму. Это был не труд, а веселье – с песнями, шутками, соревнованием, кто нашинкует быстрее и тоньше. Кислый запах свежей капусты смешивался с дымом костров. Гадания на судьбу и суженого. Девушки толпились у костра "осеницы". Бросали в огонь скрученные березовые веточки: если сгорит быстро и ровно – к счастливому году, если трещит и искрит – к испытаниям. Пели гадальные песни, загадывая на парней. Пускали по воде яблочные шкурки: чья дальше уплывет – та первой замуж выйдет. Лололошка видел, как Дарина тайком бросила в огонь два сплетенных колоска, шепча что-то, и украдкой взглянула в сторону княжеского терема. Хороводы и "Урожайные" Пляски. Водили хороводы, но не быстрые, летние, а более плавные, величавые, "осенины" – благодарственные Земле-Матушке за урожай. Пели протяжные песни о поле, о хлебе, о завершении трудов праведных. Парни соревновались в силе и ловкости – поднимали мешки с зерном, бились на потеху публике на подушках, сидя на бревне. Пир Горой. На длинных столах под навесами дымились щи из свежей капусты, каши с маслом и грибами, пироги с репой, грибами, ягодами, рыба запеченная и вяленая. Главным угощением были "Осенинные Калачи" – пшеничные, пышные, в форме солнца или месяца, посыпанные маком или тмином. И, конечно, бочки с пивом, медовухой и ягодными взварами. Лололошка старался слиться с праздником, быть "Льяной". Но каждое нечаянное прикосновение заставляло его внутренне сжиматься. Звонкий смех девушек резал слух. Веселье казалось фальшивым, натянутым, как маска на его собственном лице. Он ловил на себе взгляды парней, и в каждом ему чудилась оценка, знание или... что-то еще. Где-то там, в темных лесах, был Эбардо. Где-то далеко, за горами, был предатель Варнер. А он здесь, в платье, среди смеха и песен, сжимая в кармане платка кусок "золотой пшеницы", которую так и не удалось посеять. Пустота внутри, казалось, только росла, впитывая шум праздника и превращая его в бессмысленный гул. Он снова хотел только одного – вернуться в свою темную, тихую комнату и упасть на кровать, закрыв глаза от этого слишком яркого, слишком громкого мира.

***

Последние аккорды хороводной песни, последний хохоток угасал на площади, когда Лололошка не выдержал. Ощущение фальши, давящей толпы, веселья, в котором он был чужаком, стало невыносимым. Под предлогом "надо помочь тетке Марфе с котлами" он выскользнул из круга девушек, еще раз мило улыбнувшись Дарине, и почти побежал. Не к кухням. Прямо в терем. Через боковую дверь, по темным, пустым коридорам служебных покоев. Каждый шаг по знакомым половицам был глотком свободы. Он ворвался в свою опочивальню, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. Гул с площади сюда почти не доносился. Здесь было тихо. Безопасно. Его. Словно натянутая струна лопнула внутри. Он снял платок, запустил пальцы в волосы, распуская тугую косу. Потом – платье. Он скинул его с себя, как липкую кожу, бросил в сундук с прочей "льяньей" атрибутикой и прижал лоб к прохладной резной крышке сундука. Дышал глубоко, ровно, вымывая из легких запах костров, толпы и притворства. Надел просторную, мягкую рубаху и штаны из домотканого льна – старые, выстиранные до нежности. Никаких княжеских кафтанов. Никаких доспехов. Просто он. Усталый, измотанный, но дома. Плюхнулся на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Не думал ни о Варнере, ни об Эбардо, ни об отце. Думал только о тишине и том, как хорошо, когда ничего не болит прямо сейчас. Сон накрыл его, как теплая волна, еще до того, как последние отголоски праздника стихли за окном.

***

Утро встретило его серым светом и стуком в дверь. Голос младшего дружинника был почтительным, но настойчивым: – Княжич? Отец вас ждет. В тронной зале. Сейчас же. Лололошка потянулся, чувствуя ломоту в костях, но уже не ту, всепоглощающую боль прошлых дней. Больше усталость. Глубокая. Он быстро умылся, натянул простой, но опрятный кафтан княжеского кроя – избегать отца было бессмысленно. По дороге к залу он ловил на себе взгляды слуг. Не испытующие, а скорее... обычные. Мир вернулся в свое русло, хоть и с трещиной внутри него. Князь стоял у окна, спиной к двери. Когда Лололошка вошел и склонил голову в почтительном "Отец?", князь резко обернулся. Его лицо было не гневным, а... изможденным. Глаза, обычно такие проницательные и твердые, были подернуты краснотой, а под ними – темные круги. – Где ты был?! – Голос отца сорвался не на крик, а на хриплый, сдавленный выдох. Он сделал шаг вперед. – На всем празднике – нигде! Я искал тебя! Родимир искал! Дмитрий прочесал всю площадь и окрестности! Никто не видел княжича! Он подошел совсем близко. Лололошка видел, как дрожат его сжатые кулаки, как напряжены мышцы шеи. – Три часа, сын! Три часа ты исчез! Как в воду канул! – В голосе князя прорвалось что-то, чего Лололошка раньше не слышал: паника. Чистая, неконтролируемая. – Я думал... черт возьми, Лололошка, о чем я только не думал! Что тебя схватили остатки "Соколов"? Что южане что-то задумали? Что ты... что с тобой что-то случилось? Снова?! Он не знал о переодевании. Не знал о том, что его сын прятался среди девушек в платье. Не знал о самом страшном, что уже случилось. Его страх был искренним, диким, отцовским. Страхом человека, который впервые осознал, что может потерять сына не в честном бою, а неизвестно как, неизвестно где. Лололошка опустил глаза. Стыд горел щеками. Стыд за свой побег, за свою слабость, за то, что заставил отца так переживать. Но и... странное тепло пробивалось сквозь этот стыд. Его искали. За него боялись. Безумно боялись. – Я... – он попытался найти слова. Правду? О переодевании? Но она показалась сейчас такой ничтожной, такой глупой перед лицом этого отцовского страха. – Я не мог, отец. Шум, толпа... Мне стало плохо. Душно. Я... я просто ушел. В покои. Просто хотел тишины. Прости. Я не подумал... что вы... Он не договорил. Князь стоял, тяжело дыша, глядя на него. Гнев угасал, уступая место остаточной дрожи, огромному облегчению и... чему-то еще. Безмерной усталости и той самой, редко проявляемой нежности. Внезапно князь шагнул вперед. Не для того, чтобы ударить или отчитать. Он просто... обнял сына. Схватил его в охапку, крепко, по-мужски, но с такой силой, что Лололошка на мгновение потерял дыхание. Голова отца уперлась ему в плечо, и Лололошка почувствовал, как дрожат эти широкие, привыкшие носить доспехи плечи. Как трясутся руки, сжимающие его спину. – Дурак... – прохрипел князь прямо в ткань его кафтана, и голос его сломался. – Невыносимый, безрассудный дурак... Жив. Дома. Больше... больше так не делай. Никогда. Понял? Это объятие было недолгим, но душераздирающе искренним. В нем была вся невысказанная любовь, весь страх потери, вся тяжесть отцовства, свалившаяся на князя в те три часа неизвестности. Запах отца – кожи, металла, древесного дыма и чего-то неуловимо родного – на секунду стал самым сильным запахом в мире. Потом князь резко отпустил его, отвернулся, сгреб со стола какие-то свитки, делая вид, что занят. Но Лололошка видел, как он быстро, грубо смахивает рукавом что-то с лица. – Ладно, – князь прокашлялся, голос снова стал привычно твердым, но чуть сиплым. – Ладно... Иди. Отдохни еще, если надо. Но впредь – предупреждай. Хоть слугу шли. Любого слугу. Понял? – Понял, отец, – тихо ответил Лололошка, все еще чувствуя на спине и плечах жар отцовских рук, слыша в ушах тот сдавленный, полный боли и облегчения шепот: "Жив. Дома." Он вышел из тронного зала. Пустота внутри еще не исчезла, трещина не затянулась. Но в нее, сквозь толщу стыда и боли, пробился тонкий, теплый луч. Луч отцовской любви, такой простой и такой невероятно важной. Он прижал ладонь к тому месту на плече, куда легла голова отца. И впервые за долгое время в его глазах не было только тьмы. Продолжение следует...