надо было

Эта история не будет чем-то необычным или мистическим. Она может показаться страшной лишь в том случае, если вы сможете понять меня. А если сможете, то, боюсь, пугались вы и гораздо более страшных вещей.  Изложение этих событий ни что иное как нарратив моей жизни. Он не должен чему-то учить или на что-то наталкивать. Он просто существует, как воспоминание или ускользающий образ. Это отрезок моего мира, помещенный в рамку.  Утро началось с порыва ветра, который ударил в мое окно. Я проснулась от резкого шума. К моему счастью, а может быть и к сожалению, это произошло за пару минут до будильника, потому мне не оставалось ничего, кроме как встать и начать собираться.  Мороз не был чем-то удивительным для нашей местности. Хотя я и не часто встречала такую погоду, привыкнуть за годы, что пара дней будет съедать твою кожу, стоит лишь высунуть нос за пределы квартиры, было не сложно. Гораздо более удивительным было осознание, что кто-то не испытывал этих чувств - чьи-то коленки не дрожали на морозе, их головы не бросались проклятиями, когда понимаешь, что забыл дома перчатки. Несколько слоев одежды, чтобы просто выйти. Может быть, я и не могла осознать до конца, что кто-то не живет ту же жизнь, что и я.  Кажется, будто все живут как я. Я.  Я, я, я.  Что ещё было в моей голове?  Чёрная вспышка, когда случайно протыкаешь иголкой палец. Фетр - материал не сложный, однако и работать с ним нужно не как с обычной тканью. Его текстура похожа на войлок, из которого делают шапки для бани. То есть, и иглы нужны соответсвующие, толстые, а в моем швейном наборе таких не было. Поэтому раз за разом я вынимала иглу наугад, протыкая при этом палец. Не самое благородное занятие, конечно, кто-то может даже сказать, что это мазохизм и таким заниматься не стоит. Но я же зачем-то не покупала подходящие материалы. В этом я видела свой смысл, хотя и не осознавала его до конца.  И вот наступал славный момент окончания работы. Правда, я испытывала такое тепло, что готова была протыкать пальцы сутками напролёт! Эти игривые, немного испуганные глаза черно-белого фетрового котёнка смотрели на меня, а мне хотелось бесконечно молчать от радости, бесконечно в них смотреть! Хорошая получилась игрушка. Я была довольна своей работой.  Это мое хобби. Оно не приносило большого дохода, да и начала я этим заниматься скорее от скуки, нежели от удовольствия, хотя в последствии смогла выкроить и последнее. Игрушки мои покупали довольно редко, чаще по праздникам любимым и близким. Дешевле было купить игрушку в магазине, но согласитесь, в ручной работе есть своё таинство. Каждая игрушка сделана не просто своими руками, но на глазах становилась чем-то живым, рождалась из остатков ткани и всяких безделушек, которым не найти применения без моих трудов. Каждая такая работа была мне родным ребёнком. Я любила их.  А этого котёнка особенно.  Я не знаю, почему у них всех такие грустные глаза. Не все замечают, но эти дети несчастны. Какими красивыми, необычными, разными я бы их не делала, всегда результат был один. И это отражалось в глазах. Странно, как клочок ниток, пуговицы или ткань могут выражать вселенскую грусть, такую сладкую муку, будто и не игрушки они вовсе? Может, поэтому я взялась за это? Глупо, я просто наделяю игрушки собственными чувствами. Переношу свои страдания на куски ткани. Опять я ною. Извините. Закончив работу, починив окно и намалевав на лице бордово-красную улыбку, я отправилась в дорогу. Если бы это был обычный заказчик, я бы и не подумала выходить из дома сегодня, ведь ничья кожа не обрадуется такому морозу. Если бы я не закладывала какие-то смыслы в дорогу, то я бы так и не вышла в тот день на улицу. Но я уродилась большой фантазеркой, с огромным пристрастием к мистике. Вру, это называется по-другому. Я просто хотела отдать кота лично. Мне важно было увидеть первый взгляд на него, пускай даже неожиданно и кота никто не заказывал.  Я отправлялась к другу, который очень любил котов. А я также сильно любила его. Были ли эти чувства взаимны? Мне было плевать, я просто наслаждалась возможностью видеть его. Хотя конечно тайком я надеялась услышать что-то теплое, но никогда не подавала виду. Я не говорила о своём плане никому, только разве что уже в ожидании автобуса я похвасталась подруге. Я честно гордилась проделанной работой. Нет, правда, этот кот в ту секунду казался мне самой важной частью меня, божьим планом. Я поставила его на заснеженную скамейку около остановки и принялась умиляться черно-белым грустноватым зрачкам. А ведь так даже холода особо не чувствуешь, когда сердце твоё греет нечто настолько живое и приятное.  И вот, приехал автобус. Приятнее всего в таких спонтанных встречах представлять удивление человека, ради которого ты проделываешь такой путь. Как он улыбнётся? Он будет рад подарку? Что же он скажет? В моей голове было много вариантов, но ни один из них не казался мне правдивым. Мне казалось, что произойдёт что-то невообразимое, что-то, от чего покалывало затылок и губы невольно складывались в улыбку.  Как же иногда бывает весело жить эту жизнь!  Я набрала ему, когда подошла к подъездной двери.  — Алло, слушай, можешь выйти на минутку?  — Ты меня разбудила.  — Ну выйти сможешь? Уже час дня, пожалуйста, это срочно.  — У тебя какое-то дело?  — Нет, не у меня, но я очень прошу.  — Меня побьют?  — Что, прости? — Зачем мне выходить?  — Пожалуйста...  На этом моменте мне пришлось использовать то, что я так сильно в себе ненавидела. Меня бросало в дрожь, когда я понимала, насколько жалко и обреченно звучит мой голос, насколько зависимой я сделала саму себя, насколько это все манипулятивно. Мой голос стал тише, плечи сжались, глаза окаменели. В такие моменты мне кажется, что рабство никто не отменял, мы все по прежнему рабы друг друга и стоит лишь на секунду предаться отчаянию, как любой по собственному желанию станет жалким. Противными. Мерзкими.  — Прости, мне нужно кое-что тебе передать, это займёт пару секунд. Выйди, прошу тебя.  — Могла сразу так сказать. Подожди.   И я ждала. Честно ждала около 20 минут, не сдвигаясь с места. Сначала я держала кота в руках, потом перекладывала обратно в сумку. Я никак не могла решить, где же ему лучше. Наверное, ему тоже было страшно видеть такие моменты.  — Привет, из-за тебя мне пришлось поссориться с родителями. — Прости.  — Чего хотела?  — Я... Я ненавидела себя и уже хотела выдумать какую-то глупость, чтобы скрыться. Запереться в самой маленькой комнате и забыть все это как страшный сон. Я хотела сама стать котёнком и ускользнуть между щелей дома. Однако чуда не случилось.  Я достала из сумки черно-белый комок.  Он ушёл вперёд, поэтому мне пришлось окликнуть его, перед тем, как всучить подарок.  — Это тебе. Я делала его всю ночь и немного утром. Да, это не лучшая моя работа, но я вложила в него много сил и очень хотела, что он тебе понравился... Извини, если бы я знала, что так выйдет, я бы отдала тебе его потом. Извини. Извини. Извини. Извини! Я плакала, пока он обнимал меня, рассматривая за спиной кота. Мне казалось, что я становлюсь совсем маленькой, а эти гигантские руки закрывают меня всю. И больше ничто меня не потревожит и не убьёт - только если нас обоих, а это уже было бы не так страшно. Но конечно же я соврала. Специально принижала все свои работы, будто я не старалась над ним вовсе. Но я придавала значение каждой детали. Абсолютно каждой.  Он перешёл на шёпот, ещё тише, чем говорила я:  — Спасибо. Он очень милый. Как его зовут?  — Я не дала ему имя.  — Тогда я дам ему сам.  После мы выпили несколько бутылок пива и скрылись от метели в местном китчевом торговом центре. Я больше не переживала, и это тёплое чувство, как когда только доделываешь работу - именно оно разливалась по мне. На щеках моих появился румянец не столько от алкоголя и холода, сколько от радости, что подарок пришёлся по душе и я не напрасно проделала этот путь.  — Я так рада, что котенок тебе понравился!  Он поцеловал меня в ответ.  Все рано или поздно кончается. Как бы нам не хотелось бесконечно греться среди рядов книг или дешевых товаров для дома - все рано или поздно кончается. Может, и к лучшему. — Я провожу тебя до остановки, ты же домой?  — Да, конечно, спасибо за сегодня.  — Тебе спасибо за кота, я буду заботиться о нем очень сильно. — Без заботы он умрет.  Их глаза скрылись за грязно-жёлтой дверью автобуса. Я видела их не раз с того момента, но тогда мне почему-то стало грустно. Слишком грустно, чтобы думать о чем-то другом. Будто солнце выключили или нож резко вошёл в сердце.  *** Его взгляд заострился на мне. Я понятия не имела, кто он. Я точно видела этот взгляд впервые, он был слишком хищно-игривым, чтобы не запомнить такое. Я бы вряд ли обратила внимание, если бы этот взгляд не облизывал мои глаза так пристально, если бы он хоть на секунду посмотрел в другую сторону. Сначала я пыталась также играть в эту игру, но моего терпения было не достаточно. И даже когда я отворачивалась на несколько минут, проверяла телефон, заглушала его глаза музыкой - эти самые глаза продолжали меня съедать. Казалось, скоро они доберутся и до души и тогда от меня совсем ничего не останется. Я могла бы подойти, попросить контакты, могла бы хотя бы спросить имя. Я до сих пор не знаю, почему я этого не сделала. Наверное, я бы не сделала этого никогда и ни при каких условиях, однако оправдывала себя тем, что и он не узнал моего имени. Ему были интересны лишь глаза. Да? Он вышел за две остановки от моей и направился в пиццерию. Откуда я это узнала? Я вышла за ним. Да, я пошла, будто мне тоже надо было запить этот разговор дешёвой газировкой и заесть себя куском картошки с слишком большим количеством масла, которое противно прилипает к рукам. Я не собиралась с ним даже говорить, если честно.  Я просто шла, отставая на 20 шагов. Быть может, чуть меньше, чем 20.  Он развернулся почти у дверей пиццерии. Посмотрел мне в глаза, а после оглянул всю меня. Подошёл и поцеловал. Мы так и не сказали друг другу ни слова. Может, он видел усталость в моих глазах от алкоголя? Может, сам был под чем-то? А может я сплю, и его не существует.  Все может быть. И так должно быть. Я просто плыву по течению. Я стекаю по течению этой истории до самой моей смерти, до последней буквы. В этой истории я ни на что не влияю. Не я ее пишу - она пишет сама себя. Быть может, она была написана задолго до того, как я начала играть по этим правилам. Успокоила себя? Все было максимально пошло. Аж блевать тянет. Я так и не узнала его имени - скорее узнала и не запомнила. Он мое тоже вряд ли будет помнить долго. Он пытался быть милым, но все это было неправильно, наигранно, шаблонно. Я была не против. Я также была не против, когда он нервничал, когда раздевал меня. Мы закрылись в кабинке туалета и шутливо игнорировали взгляды прочих смущенных людей. Касательно всего прочего - мне тошно об этом вспоминать. Эти картинки останутся в моей памяти клеймом, выжженным нарочито ровно, будто на зло мне.  Кадр - его худые руки касаются моей куртки, снимают ее. Он садится рядом, за одни диван, приобнимает и мы смеемся.  Следующий кадр - болтающаяся туда-сюда дверь синяя туалета.  Помню, как я смотрела в потолок, на грязно-желтую лампочку в сетке потолка армстронг. Часть этих квадратиков тоже была грязно-желтыми, будто сгнившими.  Дальше я очнулась только когда волос из его лобка застрял между моих зубов.  Потом резкий хлопок - в порыве химической страсти он меня ударил, но, надеюсь случайно, промахнулся и попал по руке.  Зачем-то запомнила кадр, когда он рывком поставил меня на колени и попросил открыть рот. Я не думала о том, хочу ли я этого или нет. Сперма горькая на вкус. Если честно, мне казалось, меня там вообще не было. Это была кукла с моим телом. Это был фантом. Призрак, некогда имевший честь и достоинство.  Я в детстве очень любила калейдоскопы. А теперь меня от них тошнит. Теперь в моей памяти калейдоскопом будут лишь эти картинки. Сколько бы я не вычеркнула из памяти, эти картинки останутся в ней навсегда неизменно.  ***  Она вернулась домой и сразу же пошла в ванну. Долго рыдала. Она чувствовала себя мерзкой, грязной, пошлой, изуродованной, сломанной. Как та замасленная картошка, как тот грязный пол, как пьяное головокружение, когда осознаёшь, что будешь жалеть об этом стоит градусу в твоей крови снизиться хоть на одну отметку. Каждый раз, разглядывая свое тело в зеркале, первой возникала мысль о ненависти к себя. Ненависти, стремящейся к бесконечности, но никогда бесконечности не достигающей. Иначе она давно бы себя убила. Но ей, видимо, так нравились страдания или просто она была слишком слаба духом?  Мерзкая, грязная, лицемерная, убогая, беспомощная, уродливая, убогая, глупая ошибка. Мерзкая, грязная, лицемерная, убогая, беспомощная, уродливая, убогая, глупая. Глупая. Глупая и мерзкая.  Да, это чувство не сползало с неё, сколько не смывай его и сколько не выплакивай. Если бы его можно было выжечь изнутри огнем или вытянуть пинцетом, она бы согласилась. Но было нельзя. Попытки были, но не вышло. Было поздно.  Она не рассказала об этом никому, даже в своей голове вспоминала не часто. Он писал ей, но сухо, также, как она отвечала ему. Через какое-то время она вновь вспомнила об этом происшествии и поняла, что никто из них не писал ничего друг другу уже около недели. А за этой неделей последовали месяца и года. Плевать.  Никому не рассказывала, даже когда спрашивали. Ей хотелось рассказать, безусловно, но не получалось. Получались нелепые намёки, но история никогда не складывалась до конца. Особенно больно начинало резаться сердце, будто протыкалось костью рыбы, когда она все же набиралась смелости рассказать. Но в какой-то момент рассказ обрывался, слушатель отвлекался. Слушатель забывал о предмете разговора. Слушатель стирал из своей памяти ее образ.  Трагичное вышло путешествие, однако она сможет его пережить. И тут не было ничего страшного - никто не умер, не пропал, не стал несчастен. Потому, что все было так и до начала этой истории.  Трагично, не правда ли?