Взаперти

      Поехал на встречу с Тихомировым. Я почувствовал, как тревога нарастает в груди, но не мог отказаться. Он назвал адрес, и стало ясно — пути назад нет. Зачем он меня зовёт? О чём я мог бы знать? Что ему нужно от меня? В голове всё путалось. Не знаю, что пугало больше в тот момент: то, что кто-то знает о моих мыслях, о том, что я скрываю, или то, что теперь я втянут в игру, в которую не хотел играть.       Выхожу из автобуса и сразу натягиваю капюшон. Ветер пробирает до костей, небо затянуто серыми облаками, и от этого всё вокруг кажется ещё мрачнее. Место выбрали так себе — почти на отшибе, возле школьного стадиона. За ним редкие деревья, а дальше серые пятиэтажки, в которых даже свет в окнах сейчас кажется тусклым.       Тихомиров стоит у машины и закуривает. Вид у него такой, будто он не спал всю ночь: помятый плащ, в уголках глаз усталые морщины, короткие волосы тронуты сединой. Подхожу, и он, не глядя, кивает в сторону покрытого брезентом тела.       — Глянь, не знакомо тебе это лицо? — голос звучит ровно, но в нём скрыто напряжение. Я замираю.       — Чего стоишь? — Тихомиров затягивается и выпускает дым в сторону. — Или уже догадываешься, кто там?       Я не хочу смотреть. Не хочу догадываться, не хочу даже знать о том, что какому-то больному ублюдку пришло в голову убить кого-то в канун Нового года. Тихомиров молчит, а потом коротко вздыхает, будто я разочаровал его своим бездействием.       — Ну, как знаешь, — он приседает, цепляет край брезента и стягивает его вниз.       Я отворачиваюсь. Но этого мало — запах железа и чего-то мерзкого, сладковатого, тут же впивается в нос, и я рефлекторно отшатываюсь.       — Бледный ты какой-то, — следователь наблюдает за мной с прищуром. — Всё-таки знаешь его, да?       Стискиваю зубы. Но взгляд сам собой цепляется за открывшееся лицо.       Игорь.       Тот самый Игорь, который громче всех орал тогда в школьном коридоре, что убийца отобрал жизнь у «педика». Тот, кто бил слабых, ржал со спины, закидывал младших в раздевалке ботинками.       Теперь он лежит на промёрзшей земле с застывшим выражением боли и ужаса. Скулы сведены судорогой, рот приоткрыт, словно он хотел что-то сказать, но так и не успел. Я быстро отворачиваюсь.       — Нет, — тихо выдыхаю. — Не знаю.       Мороз щиплет лицо, пальцы в карманах сжимаются в кулаки.       — Врёшь, — повторяет Тихомиров, делая последнюю затяжку. Затем с ленью тушит сигарету о нос ботинка и стряхивает пепел. — Он ведь с тобой в параллели учился, наверняка знаешь.       Молчу. В ушах шумит. Пульсирует смесь из страха и ужаса.       — Откуда вы знаете, что он со мной учился? — выдаю наконец, сам не зная, зачем.       Тихомиров усмехается — криво, устало.       — Значит, я прав, — чуть склоняет голову набок, будто разглядывает меня внимательнее. — На то я и следователь, Антон.       Я стискиваю зубы.       — Даже если он из моей параллели, это ещё не значит, что мы с ним общались.       — Допустим, — Тихомиров по привычке тянется в карман за новой сигаретой, но, кажется, передумывает. — Может, слышал, были у него враги? Друзья? Кому он насолил?       Я едва не усмехаюсь. Кому он насолил? Да тут проще спросить, кому он НЕ насолил.       — Вам что, не очевидно? — спрашиваю. — Вы же видели, что сделали с его телом.       Тихомиров хмурится.       — Что ты имеешь в виду?       Смотрю куда-то мимо, на серый, грязный снег, в котором уже нет и намёка на праздничность этого декабря.       — Вы ведь в курсе, что он ненавидел геев? — следователь медлит с ответом, разглядывает меня внимательно, будто пытается что-то выудить из выражения лица. — А если я скажу, что он ненавидел их не просто так?       Тихомиров слегка подаётся вперёд.       — Продолжай.       Говорить это вслух... зачем мне это? Но что-то внутри сжимается, требует, чтобы я сказал.       — Он слишком громко кричал. Слишком усердно всех унижал, — сглатываю, ощущая, как неприятно саднит горло. — Потому что сам был таким же.       Брови мужчины едва заметно вздрагивают, но лицо остаётся каменным.       — Откуда ты это знаешь?       Качаю головой.       — Видел. Случайно. Как он смотрел на одного из своих дружков, когда думал, что никто не замечает. Как избегал физического контакта с теми, кто мог бы заподозрить. Как задирал тех, на кого в глубине души был похож… сам.       Напряжённое молчание висит между нами ещё несколько секунд.       — Интересная версия, — наконец говорит следователь, и в голосе нет ни удивления, ни насмешки. Мне плевать, что он думает. Только отпустите меня уже, пожалуйста.       — И что, — спрашиваю глухо, — у вас есть подозреваемый?       — Нет, но, скорее всего, убийца тот же человек.       Он всё же сдаётся и достаёт новую сигарету.       Я стою на месте, будто ноги вмёрзли в этот серый, пропитанный дымом и смертью снег.       — Всё, свободен, — говорит Тихомиров, уже не глядя на меня.       Делаю пару шагов назад, чувствуя, как воздух стал плотнее, тяжелее.       — С… с наступающим! — глупо, не к месту, но других слов не нахожу.       Тихомиров усмехается, чиркая зажигалкой.       — Хах, если бы… — делает первую затяжку, огонёк сигареты вспыхивает в полумраке. — И тебе того же, малец.       Киваю и, не оглядываясь, ухожу.       «С наступающим!»       Надеюсь, следующий год будет лучше, чем этот…       Когда брёл куда-то между домами, телефон завибрировал — Дима и Серёга прислали поздравления. Улыбнулся, глядя в экран. А в небе раздался грохот, и огни салюта разлетелись в стороны.

***

7 сентября 2024. 15:25.       Тихо. Тишина режет слух.       Я слышу только дыхание Арсения — ровное, медленное, словно он заставляет себя не поддаваться панике. Мы застряли в этом чёртовом кабинете. Дверь не поддаётся. И было бы даже лучше, если бы окна были заколочены, но, чёрт возьми, мы на третьем этаже, да ещё и с решётками на окнах.       — Ну и денёк, — глухо произносит Попов, прислоняясь спиной к стене.       Я смотрю на него в тусклом свете, пытаясь разобрать, что он чувствует. Но лицо у него спокойное. Слишком спокойное.       — Вас вообще что-нибудь может выбить из колеи? — спрашиваю я, садясь на стул.       Арсений улыбается уголком губ.       — Может. Просто я давно научился не показывать этого, — он смотрит в окно. Там темно, только фонари отбрасывают на стекло мутные блики.       Я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы он продолжил говорить.       — Например? — промямливаю я, склоняя голову набок.       Арсений медлит. Потом пожимает плечами.       — Например, когда у тебя в жизни нет ничего постоянного. Когда тебе кажется, что ты идёшь вперёд, а потом вдруг понимаешь, что топчешься на месте, — он говорит спокойно, без надрыва, но в голосе слышится усталость.       — Это про работу? — уточняю я.       — Про всё, — он делает паузу. — В какой-то момент ты просто перестаёшь ждать чего-то хорошего.       Я чувствую, как внутри неприятно сжимается что-то.       — Глупости. Вы ведь… — я запинаюсь, не зная, что именно хотел сказать.       Арсений переводит на меня взгляд.       — Что?       Я качаю головой.       — Забейте…       В кабинете снова воцаряется тишина.       Мёртвая, мать её, тишина.

***

11 марта 2024. 15:40.       Я устало вывалился на школьное крыльцо. Глаза слипались, тело ломило, и вообще уже в геометрической прогрессии возрастало желание сделать с собой что-нибудь, что прекратит мои страдания раз и навсегда. Так, нет, это не выход. Это точно не выход…       Пошли уже третьи сутки, как я почти не спал. Мне постоянно снилась мама. Я хотел пойти за ней, но она отталкивала меня и говорила, что мне ещё рано. Что я ещё должен найти своего любимого человека, отучиться и вообще достойно прожить свою жизнь. Я где-то слышал, что если пойти за мёртвым (в реальной жизни) человеком, то можно и самому умереть. Но когда я умру, я встречусь с мамой. Я в это верю. Я это знаю. Так что, может, так оно и лучше.       Вслед за мной, пока я погрузился в раздумья, на крыльцо рядом со мной выбежали Димка с Серёжей. Теперь мы стали всё чаще проводить время втроём, и меня это очень радует. Солнце еле пробивалось через тучи, но это уже радовало уставших от зимы прохожих — это было видно. Да и меня это не могло не радовать, ведь скоро ещё и каникулы, и мы с ребятами вдоволь наобщаемся.       Кстати, за это время наша классная успела уйти в декрет. Она очень долго хотела завести детей, но всё никак не получалось, и вот, наконец, смогла… Нет, я очень рад за неё, вы не подумайте. Проблема была только в том, что новым нашим классным руководителем поставили химика. В гуманитарном классе. Химика. Да, вы не ослышались — того самого Попова. Теперь придётся налаживать с ним отношения хоть как-то. Всё же, он не такой уж и плохой, наверное…       Классный руководитель Попов.       Я устало вздыхаю, натягивая на нос воротник куртки. Ну почему именно он? Да, может, он и неплохой, но, блин… химик. В гуманитарном классе. Мы же его, мягко говоря, не особо любим, а он нас — тем более.       — Ты прикинь? — возмущается Димка, засовывая руки в карманы. — Теперь будет вас строить.       — Да ладно тебе, может, всё не так уж плохо, — пожимает плечами Серёжа, но в его голосе нет особой уверенности.       Я только фыркаю. Вот ещё не хватало, чтобы Попов теперь лез ко мне с расспросами. Он же видит, в каком я состоянии. Уже давно, наверное, заметил. Почему я стал вдруг таким параноиком, а?       — Думаешь, он долго продержится? — спрашиваю я, косясь на друзей.       Дима ухмыляется.       — Если ты продолжишь так ходить на уроки, как зомби, — он вытягивает руки вперёд и изображает упомянутого, высовывая язык и что-то кряхтя в подобии, — то, может, его это и спугнёт, — он поправляет очки пальцем и смотрит прямо мне в глаза.       — Ага, и он сбежит в свой химический рай, — подхватывает Матвиенко и пародирует фразу Попова: — Потому что «химию на 5 знаю только я и Бог!».       Я усмехаюсь, но не сказал бы, что мне особо весело. Попов, кажется, из тех, кто просто так не сдаётся.       И мне почему-то кажется, что он всё равно докопается. Я понял это за месяцы учёбы у него.       Грёбаный химик.       Снова вернёмся в настоящее.

***

      — Ты так легко говоришь о смерти. О своей матери. — Голос Попова звучит глухо, будто ему самому от этого не по себе.       Я смотрю на него — он сидит напротив, плечи напряжены, взгляд прикован к деревянной поверхности стола. Говорить о маме мне действительно… не сложно. Больно, да. Но я привык.       — А что мне делать? — пожимаю плечами. — Плакать, кричать, бить стены? Это не вернёт её.       Попов усмехается, но как-то горько.       — Я вот так не могу.       Я нахмуриваюсь.       — О чём вы?       — Говорить… — он делает паузу, будто решая, стоит ли продолжать. Потом выдыхает и откидывается на спинку стула. — О прошлом.       Я жду. Он не продолжает. А мне уже интересно, что он скрывает. Вы никогда не отступали, Арсений Сергеевич, вот и я не отступлю. Я докопаюсь. Баш на баш, как говорится.       — Почему?       Попов проводит рукой по лицу, тяжело выдыхая.       — Потому что некоторые вещи, если о них говорить, становятся ещё более реальными. — Он делает паузу, будто взвешивает слова. — А я хочу, чтобы они остались там, где им место.       — В прошлом?       Он кивает.       — И что там такого страшного?       Он молчит. Опять.       И я впервые вижу в его взгляде не раздражение, не усталость, а что-то другое.       Страх.       Он ведь тоже человек. Хоть и вредный иногда, зараза, но человек.       А вообще, я начал проникаться к нему ещё тогда, в прошлом, этой весной. Сейчас даже расскажу вам, как это было. Но виду не подал. И сейчас не хочу. Всё-таки надо марку держать, как-никак…

***

14 марта 2024. 15:48.       Я сидел на классном часу и остервенело грыз кончик ручки. Пошли шестые сутки, как я нормально не спал. Пять ночей подряд мне снилась мама. Пять ночей подряд я просыпался в холодном поту и слезах.       И я понял, почему.       Прямо во время классного часа ко мне пришло озарение. Послезавтра будет три года, как мама умерла. Напоминала о себе, что ли, таким экстравагантным способом…       На этом же классном часу я понял, что мне срочно надо лететь в Воронеж. Надо навестить её могилу. Я в эти приметы все не верю, но… Хотя кого я обманываю, за эти пять дней уже уверовал.       План в моей голове родился быстро. Хоть я и понимал, что он довольно специфичный и даже бредовый, отказаться от него я не смог. Я пришёл домой. Отец с мачехой были на работе, и я смог провернуть свою задумку беспрепятственно. Наскрёб накопленные деньги, побросал всё необходимое в сумку и поехал в аэропорт. Там купил билет на ближайший рейс в пункт назначения и, пройдя всевозможные контроли, уселся в зале ожидания.       Вот так, в четверг, посреди учебной недели, не сказав абсолютно никому ничего, я помчал на другой конец страны.       Заодно с бабушкой увижусь. Она, наверное, соскучилась по мне…